Тринадцатый апостол. Том I

Реакция на мои слова разная. Кто-то из них улыбается, кто-то стыдливо отводит глаза. Но возражать никто не решается. А как возразишь, если все видел своими глазами и почувствовал на собственной шкуре? Соврать теперь и не получится. Наконец, один из левитов спрашивает о том, что видимо волнует их больше всего:

— Теперь наш Синедрион будет распущен?

— Это зависит только от вас и царя — пожимаю я плечами и прикидывая политические расклады. Решать будут явно в Риме — Завтра утром встретимся в Храме и поговорим. А сейчас идите — празднуйте со своим народом. Сбылись древние пророчества иудеев!

— Римляне заберут Ковчег с собой?

— Зачем? — искренне удивился я — Ковчег это святыня вашего народа, и прятать его от людей настоящее преступление. Отныне он будет выставлен в Храме, чтобы каждый мог увидеть и прикоснуться к нему. Но только с одной скрижалью, первой. Вторую мне дал Иешуа лично в руки.

Подзываю Иосифа с Никодимом, договариваемся, что Ковчег и скрижали под охраной солдат Фламия сейчас снова отконвоируют в Храм. И пока будут круглосуточно их охранять. А люди Лонгина возьмут на себя охрану гробницы. Все остальное мы решим завтра. Даю центурионам необходимые распоряжения.

…Возвращаюсь в Иерусалим, устало шагая по дороге в составе своего контуберния. Его у гробницы сменили другие легионеры, а мы направляемся на отдых в казармы. Почему я иду в казарму? А куда ж еще? Конечно, можно было заявиться к Тиллиусу и потребовать для себя комнату во дворце, но оно мне надо? Начальство снова начнет свои расспросы, а это еще на час, как минимум. Нет, уж…! Не захотели сами увидеть чудо Воскресения, пусть теперь им другие рассказывают — благо свидетелей этому полгорода! А для меня среди своих легионеров сейчас самое безопасное и спокойное место.

Я смертельно устал, вымотан и тотально опустошен. И теперь единственное, о чем я могу думать — это чтобы доползти до своей лежанки в казарме и вырубиться на ней до вечера. Казалось бы, должен сейчас испытывать высочайшее воодушевление — такое событие на глазах произошло! А в итоге все получилось наоборот. Христос воскрес и вознесся, но он забрал с собой тот Свет, который меня питал. Даже кольцо Соломона на руке потускнело.

Зато не будет в этой реальности никаких сорока дней, никаких пятидесяти, и всей этой путаницы: кто, кому, когда и где явился — все сейчас произошло при огромном стечении народа. Синедрион при всем желании не сможет теперь замолчать Воскресение и Вознесение Мессии. Просто, это надо закрепить документально, чтобы и в дальнейшем не допустить путаницы и разночтений. Вот соберем завтра писцов в Храме и…

Рядом со мной в ногу шагает Гней. Он то и дело недоверчиво ощупывает свою щеку, на которой больше нет уродливого шрама. Вот как корова языком слизала, даже следа не осталось. И в этом нет моей заслуги — шрам у него пропал после благословения Христа.

— Ма-арк… а шрам точно снова не появится?

— Гней, ты же сам все видел Воскресение и Вознесение Бого-человека. Почему сомневаешься в его Благости?

— Ну, …я вроде ничего такого и не сделал, чтобы заслужить это…

— Ты искренне уверовал в Иисуса, какие же тебе еще нужны причины? Он же говорил, что каждому воздастся по вере его, значит, посчитал тебя достойным. Даже Лонгину простилось распятие, а Пилату суд.

Насчет последнего я не был уверен.

— Я на его проповедях не был — пожал плечами легионер — Да, разве я бы посмел просить его о чем-то!

— А зачем ему слышать твои слова, если он читает в людских сердцах?

Гней озадаченно замолкает и всю оставшуюся дорогу ни о чем меня больше не спрашивает. Вот и хорошо…

* * *

Как добрались до казармы, если честно, не помню. Видимо тело мое само на автомате туда добрело. И снопом упало на жесткую лежанку даже не разувшись. А проснулся я уже ближе к вечеру, оттого, что Петроний с кем-то тихо препирается

— А я сказал: сиди и жди, когда Примас проснется. Будить его не дам. Не дам, сказал!

Бубнит он вполголоса, сдерживая свой бас, но я все равно просыпаюсь.

— Кто там, Петроний?

— От Тиллиуса раб. Тебя во дворец приглашают.

— Приглашают или приказывают явиться? — усмехнувшись, уточняю я

— Нет, сказал: приглашают.

— Пусть тогда идет и скажет своему хозяину, что я приду. …Как только смогу.

Еще пару минут бессмысленно рассматриваю грубо отесанные балки на потолке, потом принимаю вертикальное положение. Вроде бы выспался, а там кто знает… Молодое тело легионера, привычного к тяжелым физическим нагрузкам и отсутствию любого комфорта, восстановилось на удивление быстро. Даже в теле Русина я не восстанавливался так скоро, но тот просто спортивный парень, а здесь солдат самой дисциплинированной армии древнего мира. Только попахивает сейчас от этого солдата …совсем не розами. Ополоснуться в ручье — это хорошо, но капитально помыться бы не мешало. Только где? В моем воображении тут же нарисовались древнеримские термы.

Что-то я не видел, чтобы кто-то у бочки во дворе плескался…

— Марк, ты проснулся? — в дверь заглядывает Гней — пошли в баню, я тебя только ждал.

Вот он мой спаситель! Здесь, оказывается и бани уже есть. А я-то думал, что до них мы только в Кесарии доберемся. Бодро вскакиваю, одергиваю мятую тунику, провонявшую потом, дымом и еще черт знает чем, оглядываюсь на начальство.

— Идите — машет рукой Петроний на мой вопросительный взгляд.

Понятно, что в голове у десятника теперь на мой счет полная сумятица. Был простой легионер Марк, которого он гонял в хвост и гриву, вчера вдруг выяснилось, что тот из древней патрицианской семьи, да еще и Примас — верховный “жрец” новой непонятной религии. Есть отчего прийти в полное замешательство.

Я уже направляюсь к дверям, как натыкаюсь на недоуменный взгляд Гнея

— А чистые вещи не будешь брать?

— Совсем забыл! — Хлопаю себя по лбу и потираю глаза, изображая забывчивость после сна. А сам уже замечаю вещмешок Марка, скромно притулившийся в изголовье лежанки. Видимо его чистые вещи лежат там, больше просто негде.

И правда, в мешке находится чистая шерстяная туника и смена нижнего белья — тот самый сублигакул, который хорошо известен по изображениям гладиаторов на древних фресках. Но не кожаный естественно, как у них, а из простого льняного полотна. Прототип трусов и потомок набедренной повязки — гибрид, у которого одна сторона уже сшита, а другая еще сохранила завязки. Не сказать, чтобы верх удобства, но спасибо, что не обычный кусок ткани. Сойдет. В мешке лежит еще что-то, но сейчас не время там копаться и рассматривать — Гней ждет.

Мы выходим из казармы и сразу сворачиваем за угол. Нужным нам зданием оказывается невысокая пристройка к глухой стене дворца, над крышей которой вьется дымок. На прославленные римские термы местные бани совершенно не похожи, здесь все очень скромно и строго утилитарно. Никаких садов, библиотек и спортивных залов.

Но зато здесь есть удобная раздевалка — аподитерий, где у стены стоит широкая скамья, на которую можно присесть и аккуратно сложить снятую одежду. Вдоль другой стены из камня сложен низкий прилавок, у которого стоит раб — он следит за сохранностью сданной одежды и выдает нам по большому куску ткани — местный аналог полотенца, которым можно еще и обмотаться. Я тяжело вздыхаю. Не хватает еще родной банной “буденовки” со звездой во лбу. Вновь наваливается тоска по дому. Но вспоминаю одну из заповедей — та, которая насчет уныния, и встряхнувшись, иду за Гнеем.

Сначала вхожу в зал с небольшим бассейном с теплой проточной водой. Тут смывают первую грязь и пот. Мыла естественно нет, даже жидкого — только небольшие куски чистой ветоши, которой можно протереть тело. Потом мы идем в парную. Здесь она называется сударием — «потелкой». Каменные скамьи тут теплые, как в турецком хамаме, я бы даже сказал горячие.

Но воздух не влажный, скорее сухой, как в сауне, только не такой горячий — навскидку градусов 60–70, не больше. Никаких очагов и жаровен, никаких «поддай-ка пару!», и этим римская баня кардинально отличается от греческого лаконикума. Судя по всему, печи расположены только в нижнем ярусе под полом, и уже оттуда горячий воздух поступает через трубы, проложенные в стенах.

Я устраиваюсь поудобнее на скамье и расслабляюсь, прикрывая глаза. Впервые за двое суток моего пребывания здесь, я никуда не бегу, не спешу и не совершаю каких-то странных поступков. От которых потом у самого волосы дыбом встают. Слово молчит, весь Свет во мне растворился. Словно и не было его. Кольцо Соломона на руке служит лишь напоминанием о вчерашней эпопее в Храме. Правда, знание языков и прошлая память никуда не делись — названия и слова всякие в голове по-прежнему всплывают.

Главная беда в другом. Я, наконец, понял, что меня раздражает тут больше всего — здесь вообще нет места личному пространству и уединению, ты всегда и везде на людях, рядом с тобой постоянно кто-то есть, и всем им от меня что-то нужно. Да, в любой армии любого мира так же, но здесь, извиняюсь, даже в кабинке туалета ото всех не запереться. Лишь баня, наверное, в какой-то мере служит спасением от излишнего внимания — потому что тут не принято навязываться с разговорами. Гней тоже затих, прикрыв глаза и развалившись на скамье. Ляпота… Пожалуй, надо взять за правило — приводить мысли в порядок именно в бане.

Прогрев, как следует тело, мы переходим в следующее помещение. Не знаю, как оно называется, но выполняет роль душевой — здесь зачерпнув ковшом теплой воды можно смыть с себя пот после парной и снова потереть тело куском ветоши. А вот в следующей комнате мы с товарищем уже погружаемся в настоящий бассейн с горячей водой. Он небольшой, это даже скорее купель человек на двадцать, но вода здесь проточная, что радует. По большому счету, именно такое место и есть сердце любых римских терм, ведь началось-то все когда-то с термальных источников. А уж потом возник какой-то симбиоз с греческим лаконикумом.

—…Дайте боги… — тут товарищ спотыкается, виновато смотрит на меня — Дай бог Иешуа здоровья нашему Пилату за то, что поострил в этой глуши водопровод. Иначе плескались бы сейчас в какой-нибудь бочке с тухлой водой…! — Гней блаженно вытягивает ноги, усевшись на каменной ступени бассейна и погрузившись в воду по грудь — Марк, а ты уже купил подарок Зиновии?

— Кому…? — на автомате переспрашиваю я.

И только потом понимаю, что спалился сейчас самым глупым образом. Я ведь ничего не знаю о личной жизни Марка, и кто такая Зиновия — понятия не имею.

— Все шутишь, Марк?

Не дождавшись моего ответа, Гней удивленно приоткрыл глаза. Надо бы на его удивление как-то отреагировать, но врать и выкручиваться мне совершенно не хочется. Небольшая ложь, произнесенная сейчас, приведет потом к еще большей лжи, и она будет множиться, и множиться, как снежный ком. Так что, лучше даже и не начинать. Поэтому, вздохнув, выбираю самый нейтральный из вариантов

— Не, Гней, не шучу. Я о ней и думать забыл.

— Марк, что я слышу — ты, наконец, излечился от злой лихоманки по имени Зиновия?!

Интересно, что он произносит какое-то другое слово, но вот в голове у меня оно звучит именно как «лихоманка», с таким насмешливо-уничижительным подтекстом. Видимо, Зиновия эта — та еще бабенка. Что ж, доверюсь мнению товарища Марка и своей интуиции. Теперь можно и озвучить причину своего “охлаждения” к пассии.

— Гней, все изменилось с тех пор, как я узнал Иешуа. Все. Неужели ты сам не видишь, что перед тобой теперь другой человек?

— Вижу, Примас. Я, правда, порой не узнаю тебя — смутился крепыш и потянулся рукой к щеке, где еще недавно был страшный шрам. Гней даже сам не замечает, как у него вошло в привычку постоянно проверять, не появился ли он вновь — И мне ли, Марк, не верить в божественную Силу Иешуа?

Помолчав немного, добавляет уже более веселым голосом

— А Зиновии хороший урок будет — уж, сколько эта пиявка крови из тебя выпила, сколько денег и подарков вытянула…! И ладно бы верной тебе была, так нет — сколько раз уже ее наши парни видели с купцом Ксанием.

Надо же… я думал, что Марк при его внешности был гулена еще тот. А оказывается, он “Алень обыкновенный”. Что ж, придется мне восстановить репутацию потомка рода Юлиев.

— Марк, мы ведь думали, что она тебя своей греческой магией приворожила.

— Не выдумывай, Гней. Ну, какая еще магия?

— Известно какая! Гречанок с измальства их матери всяким тайным ритуалам учат, нам мужикам на погибель. И знаешь, что я тебе скажу, Марк? Приворот на тебе точно был — это тебе любой из нас скажет — но Иешуа его убрал. Как мой шрам, понимаешь?

Я только тихо хмыкаю, подивившись такой изощренной фантазии своего соратника по оружию. Вот вам и новое «чудо» — Иисус своим благословением снял греческий приворот с верного Примаса! Хоть смейся, хоть плачь, а суеверия процветают… И разубеждать Гнея явно бесполезно — в его глазах уже знакомый фанатичный блеск появился. Представляю, сколько еще таких «чудес» напридумывает теперь народ…

Конечно, неплохо использовать это, чтобы усилить, так сказать, эффект от Воскрешения Мессии. Наверняка, многие евреи вернулись домой точно так же излеченные, как и Гней. Сегодня увидев чудо, они расскажут о нем родственникам и друзьям. Но ведь каждый видел это по-своему и расскажет тоже по-своему. И тогда начнется… Нет, лучше уж сразу отделить “зерна от плевел” и написать достоверно про чудо. Так, чтобы о нем узнало, как можно больше людей.

Глава 8

Из бань мы выходим посвежевшими, гладковыбритыми и умиротворенными — все-таки водные процедуры великое дело! Проточная вода снимает не только грязь и усталость, но и прогоняет лишние тревоги из головы.

К тому же оказалось, что за небольшую плату в один асс здесь еще и побреют, если у вас самого нет бритвы, или умения с ней обращаться. Бритвы здесь весьма своеобразные — это скорее маленький, плоский бронзовый скребок с остро заточенным краем и ручкой в виде кольца. Сам я бы бриться им не рискнул, поэтому отдал себя в опытные руки раба. Процедура, скажем прямо, не очень приятная — скребут прямо по сухому, ничем даже не смягчая кожу и щетину. Но выбора нет — бороду легионеры не носят. Зато рассмотрел, наконец, свою физиономию в большом медном зеркале. Ну…по здешним меркам вроде бы ничего так. Хотя кто их знает — эти “здешние мерки”?

Выяснилось, что и грязную одежду здесь рабы могут постирать — чуть дальше за банями устроена местная прачечная. Настоящий древний банно-прачечный комплекс! Но чем именно они стирать будут, знать как-то не хотелось. Догадываюсь же, что не Тайдом, и даже не хозяйственным мылом. Ладно, был бы результат. В грязном никто из моих боевых товарищей вроде бы не ходит. Цена такая же — один асс. Деньги с собой я, конечно, не додумался взять, поэтому Гней отдает рабам за меня две монетки — одному за бритье, другому за стирку.

А в казарме наш уже ждет обед — парни оставили на столе нашу с Гнеем долю. На обед сегодня чечевица тушеная с бараниной и лепешка из муки крупного помола. Все вполне съедобно, да и порция нормальная. Поев с боевым товарищем из одного котла, оставляю ему большую часть. Отговариваюсь тем, что впереди у меня еще застолье в городе с учениками Христа, а может, и начальство позовет разделить с ними ужин. Самое главное они утром пропустили, погнавшись за храмовыми деньгами, и потом, думаю, локти себе кусали. А теперь, наверняка, дружно умирают от любопытства и желания все услышать от первого лица, потому что легионеры вряд ли смогли им толком что-то рассказать.

Пока Гней тщательно выскребает ложкой остатки со стенок котелка, а потом еще и проходится по ним куском лепешки, я залезаю в вещмешок Марка. Нужно же отдать две медяшки Гнею за бритье и прачечную, и посмотреть, наконец, какое имущество есть у Марка.

Сверху в мешке еще одна аккуратно сложенная туника. Она из более тонкой шерсти и видимо, «выходная». А может, Марк просто поддевал ее под более плотную тунику для тепла. Внизу под ней лежат тонкие кожаные ремешки, которые часто дополняют широкий солдатский пояс — балтеус, на котором крепится меч. Вчера я видел такие на опционе Горации — его кинжал в ножнах был подвешен именно на этих перекрещивающихся ремнях. Свой-то кинжал я по незнанию заткнул за пояс, а оказывается для него у Марка тоже есть ремни. Тут же в голове всплыло название этого кинжала — пугио. Вспоминаю заодно, что лишение воинского пояса было для легионера равнозначно срыванию погон за серьезные проступки или за трусость в бою. Надо же…

В небольшом кожаном мешочке с длинными завязками для крепления на поясе, лежат монеты разного размера и достоинства — в основном бронзовые сестерции и медные ассы. Серебряных денариев всего пять штук, а золотых ауреусов нет и вовсе. Не густо… Видимо “хотелки” неизвестной Зиновии недешево обходились бедному Марку. А возможно просто «зарплата» у легионеров на носу, и он успел все потратить — деньги ведь им всего три раза в год выдают, а у нас сейчас как раз четвертый месяц года идет.

Все прочитанное мною о древнем Риме, еще в той, в первой жизни, всплывает в голове постепенно, словно по мере надобности. Но целостной картины как не было, так и нет. Сейчас вот увидел монеты — всплыло в памяти их название и соотношение стоимости. Ведь действительно, учили мы когда-то на истфаке денежную систему Рима. Надо будет еще в Кесарии по рынку потом пройтись, чтобы не выглядеть дураком, и представлять, что и сколько здесь стоит.

В мешочке кроме монет лежат еще и два серебряных браслета. Сначала я подумал, что это подарок для Зиновии, но нет — браслеты грубоватые, и по размеру явно на мужскую руку. Это, скорее всего не украшение, а награда типа нашей медали, такое практикуется в римской армии. Причем, идут они в паре, а награждают ими рядовых легионеров не только за битвы, но и за удачно проведенные маневры. Называются они… ага — армиллы. Т. е. Марк у нас вполне себе примерный служака.

Я, кстати, расслабляясь в бане, прикинул в уме возраст своего героя, поскольку знаю теперь, что его отец — Луций Юлий Цезарь умер во 2 году н. э. И по всему получилось у меня, что Марк родился в самом начале 3-го года — т. е. ему сейчас 27 лет. Из которых, наверное, около десяти он провел в армии. Эх, служить ему еще и служить до пенсии! Вернее, теперь служить уже мне. И с этим тоже придется что-то решать. Дезертировать по совету Эмилии Лепиды — мамаши Марка — я конечно, не собираюсь. Но и делать мне в римской армии уже нечего. Надо поискать легальный способ.

Кроме всего вышеперечисленного, в вещмешке нашлась еще солдатская фляжка и небольшое медное зеркальце, завернутое в платок из тонкого льняного полотна, которым легионеры обычно повязывают шею, чтобы не натирали доспехи. На самом дне лежали еще огниво, точильный камень и бронзовая бритва, завернутая в кусок кожи. Похожая на ту, которой меня недавно побрили. А еще удоны — носки на холодную погоду, сшитые из двух кусков ткани. Знал бы я о них и о второй тунике — не мерз бы так в первый день, а оделся бы потеплее…

Окинул печальным взглядом разложенные на лежанке скромные пожитки. Прямо скажем — небогато парень жил… Единственная дорогая вещь — кинжал пугио, украшенный серебряной чеканкой. Остальное все, хоть и нужное в хозяйстве, но копеечное. Видимо, мать Марка и сама не шиковала в своей Испании, или же не считала нужным баловать сына. Об этой даме, кстати, в голове у меня информации практически не было, как я не искал ее. Нашел только, что она младшая дочь Павла Эмилия Лепида и Корнелии Сципионы. Род, конечно, древний, патрицианский, дед вообще личность очень известная. Но он давно уже умер, а бабка так и вовсе еще при рождении дочери. И как сейчас живет мать Марка, кто о ней заботится, я не знал.

* * *

На улице начинало темнеть, и пора было собираться на встречу с апостолами. Конечно, я мог, не спрашивая никого, гордо выйти из стен дворца, и скорее всего, мне никто бы слова не сказал. Но это если бы я был лицом гражданским. Только я ведь легионер, а подрывать авторитет командира, не ставя его не в грош перед подчиненными — это последнее дело в армии. Поэтому, накинув плащ, отправился на поиски Петрония. Далеко мне идти не пришлось, он как раз закончил развод караулов и направлялся в казарму

— Петроний — обратился я к нему, приветствуя своего командира по всей форме, чем вызвал удивление сослуживцев — у меня назначена встреча в городе, разреши мне покинуть дворец?

— Марк, ты правила знаешь — гордо расправил плечи десятник, довольный тем, что я по-прежнему соблюдаю субординацию — иди к Лонгину, он сейчас где-то во дворце. Думаю, он тебе не откажет.

Благодарно кивнув Петронию, пошел искать сотника. Да, увольнительную в город по правилам, действующим в римской армии, могут выдавать только центурионы. И они, кстати, немало, обогащаются на этом — по словам Тацита до четверти расходов рядового легионера составляют именно взятки сотнику. Императоры с этим пытались бороться и борются, но тщетно — даже Октавиану Августу оказалось не под силу переломить ситуацию с поборами в армии. Они были, есть и будут.

Нахожу Лонгина в кабинете Тиллиуса. И мое желание выйти в город они оба не оценили.

— Примас, опомнись! — обеспокоенно заерзал в кресле фрументарий — Иерусалим полон паломников, евреи празднуют Песах и Вознесение Мессии — в городе по-прежнему неспокойно. Только теперь иудеи недовольны уже своими левитами, скрывавшими от них ковчег и отправившими Мессию на смерть.

— Моя встреча с учениками Иешуа не терпит отлагательств, а на месте евреев я бы тоже был недоволен. Лонгин, скажи: насчет нас, римлян, они хотя бы немного успокоились?

— Да, как тебе сказать… — вздыхает Лонгин и поправляет деревянный крестик, висящий на шее на тонком кожаном ремешке, такой же я с удивлением замечаю и у Тиллиуса — Весть о том, что римские легионеры уверовали в их иудейского Мессию, уже разнеслась по городу и лагерям паломников, так что никто вроде не возмущается тем, что ковчег охраняют римляне. Да, и как нам его не охранять, если весь день в Храм идут толпы людей, чтобы увидеть своими глазами скрижали?! Сегодня солдаты Фламия наравне с храмовой стражей поддерживали там порядок. На ночь Храм закроется, но многие останутся ночевать на площади, чтобы утром первыми войти в Храм и прикоснуться к ковчегу.

— А что с золотом?

— Охраняем… Понадобится несколько дней, чтобы собрать большой обоз для его вывоза в Кесарию.

Да уж… это проблема. Мало наложить лапу на иудейское золото — его еще в Кесарию доставить нужно. А потом по морю в Рим. Благо сезон штормов закончился в марте, и навигация по Средиземному морю возобновилась.

Помолчав, Тиллиус неохотно произносит:

— Один в город не выходи, Примас. Возьми с собою ребят Фламия и про оружие тоже не забудь.

Мне остается только кивнуть, признавая справедливость опасений фрументария.

…В этот вечер Иерусалим выглядел более дружелюбным, чем два дня назад. На улице то и дело встречались прохожие, из окон домов слышались голоса и смех, иногда даже раздавалась музыка. Наш маленький отряд настороженно провожали взглядами, но хотя бы не шарахались и не плевались, как раньше. А вот кого сегодня не было видно на улицах, так это левитов. Понятно, что священники деморализованы, только надолго ли…?

— Примас — тихо говорит мне заместитель Флавия — надо бы что-то решить с золотом, зарытым в овраге. Поторопись, мы долго охранять его не сможем, кто-нибудь все равно узнает.

— Хорошо, Гораций, я что-нибудь придумаю…

У Львиных ворот нас ожидает подросток лет тринадцати. Он сидит на корточках у стены дома и в сумерках его почти не заметно. При нашем появлении паренек вскакивает и, всмотревшись в мое лицо, кланяется. Потом просит идти за ним. Еще через пару минут мы останавливаемся перед желтым домом… Ловлю себя на мысли, что сам в темноте, скорее всего, прошел бы мимо — уж больно он неприметный. Парнишка стучит в дверь и она тут же распахивается.

— Шало́м Алейхе́м! — приветствую я Петра, стоящего на пороге — Мир вам!

— Алейхем шалом, Марк! — улыбается он и приглашает меня войти в дом

Моя охрана остается снаружи, разговор с апостолами не предназначен для чужих ушей. Да, и в гости апостолы звали меня одного.

Вслед за Петром следую через темный коридор и, щурясь, вхожу в освещенную комнату. Когда глаза привыкают к свету нескольких масляных ламп, вижу длинный низкий стол, за которым сидят шестеро апостолов: Андрей, Иоанн и Иаков Зеведеевы, Фома, Левий Матфей и младший Иаков, тот который Алфеев. Сегодня все одеты более нарядно, хоть и по-прежнему очень скромно.

— Surrexit Christus! — Воскрес Христос! — вспоминаю я традиционное пасхальное приветствие всех будущих христиан и выжидающе смотрю на апостолов

— Surrexit vere!