Тринадцатый апостол. Том I

— Воскрес воистину! — отвечают мне они нестройными голосами, закладывая тем самым новую христианскую традицию.

Латынь знают пока не все из них, поэтому некоторые просто повторяют за братьями и отвечают по наитию. Петр, продолжая улыбаться, приглашает меня за стол

— Раздели с нами трапезу, Марк. Преломим же хлеб, братья.

Из низкой двери появляется пожилая женщина с покрытой головой. С улыбкой, молча, протягивает мне большую глиняную миску с водой, чтобы я мог омыть руки. Все остальные ждут, тихо переговариваясь между собой.

Петр в это время берет в руки хлеб. Нет, это скорее лепешка — из пресного, бездрожжевого теста — хрупкая и невесомая. Та самая древняя маца — самое главное блюдо Песаха — “хлеб бедности, который ели отцы наши в рабстве”. И Петр, прочитав нужную молитву, действительно, просто переломляет ее с тихим хрустом, а потом раздает каждому из нас. Второе правило Песаха — каждый взрослый иудей должен выпить четыре бокала вина, символизирующие выход из рабства на свободу. Эта заповедь у евреев так и называется — «арба косот» — четыре бокала. Но вино, конечно, не крепкое — разбавленное. Напиваться принято в другой иудейский праздник — Пурим.

Я чувствую себя немного неудобно, ведь для иудеев совместная трапеза с язычником невозможна. И то, что апостолы пригласили меня к столу, означает абсолютное доверие с их стороны. Конечно, трудно назвать меня язычником в классическом понимании этого слова, но ведь и до правоверного иудея мне как до Луны. Так что, да — такое открытое и дружелюбное отношение братьев по вере дорогого стоит и согревает мою душу. Заметив, с каким интересом я рассматриваю яства на столе, Матфей начинает объяснять мне, что есть что.

Здесь много разных сухофруктов — финики, инжир, изюм, есть даже какая-то смесь из них, залитая медом, как необычное рагу. На большом плоском блюде оливки, лук, чеснок, редька, какая-то зелень и грецкие орехи. Еще есть лепешки с творогом и куриные яйца — только они какие-то мелкие. Из странных блюд — оладьи из дробленых бобов, красной чечевицы и семян кунжута, политые медовым сиропом. Иоанн уговаривает меня их попробовать, убеждая, что это очень вкусно. И я из вежливости пробую. Ну… не знаю, сочетание меда и бобовых? Я все-таки предпочту что-то без меда, и желательно мясное.

Когда пожилая женщина приносит запеченную рыбу и еще несколько теплых лепешек, я не выдерживаю и прошу ее показать мне, где она их готовит. Мое любопытство вызывает добрые усмешки на лицах друзей, но мне правда очень интересно, как все устроено в обычном иудейском доме. Оказывается, здесь почти у всех есть небольшие внутренние дворики, вот именно там и установлена печь. Хотя печью это можно назвать с большой натяжкой. Махабад — это такой выпуклый глиняный купол над ямой с углями, поэтому он позволяет готовить только тонкие лепешки. Но там же есть еще и решетка — вот на ней запекают мясо или рыбу, которая, кстати, оказалась выше всяких похвал. Это и понятно — чтобы у бывших рыбаков, да плохая рыба?

Впрочем, не все апостолы бывшие рыбаки, Левий Матфей и младший Иаков — мытари. Так здесь называют сборщиков налогов и таможенников. Иудеи, не смотря на одну веру, относятся к ним с большим презрением, и за стол вряд ли с ними сядут. Почему? Считают их предателями, раз те служат римлянам. А мне они понравились — разумные и спокойные люди, на латыни оба прекрасно говорят и греческий знают, ведь в Кесарии живет очень много сирийских греков, гораздо больше, чем евреев.

— Марк, а расскажи нам, как ты уверовал в Мессию, даже не зная его?

Это конечно Фома. Скептик и крайне недоверчивый товарищ! Я заметил, что когда он с восторгом в глазах смотрел на воскресшего Христа, все равно тянул руку, чтобы потрогать край его хитона. Понятно, что и мое неожиданное появление не дает ему покоя. Петр укоризненно качает головой, но ответить мне все равно нужно. Я ведь понимаю, что этот вопрос интересует всех. Врать новым друзьям нельзя, тот же Петр обостренно чувствуют ложь. Приходится придумывать обтекаемые формулировки

— Понимаешь Фома, я как будто и не жил здесь раньше. Услышал глас умирающего на кресте Миссии, открыл глаза, и моя жизнь с этого момента началась заново.

— Но откуда ты узнал, что это голос Учителя?

— Не могу объяснить. Просто узнал и все. И увидел будущее. Нехорошее будущее и для Иудеи, и для Рима. Поэтому понял, что должен вмешаться и что-то сделать.

— Ты знаешь будущее?!

— Ну… не все так просто. Я видел, например, как Анна устроит в Храме судилище над Петром и Иоанном. Как его зять Каиафа еще много лет будет первосвященником. Но теперь ведь все изменилось? Моей рукой Бог покарал их за смерть сына, и больше они не смогут никому навредить.

— Ты думаешь, это Бог водил твоей рукой?

— Спроси у Иосифа и Никодима, разве под силу кому-то сотворить подобное с Анной? А кто смог бы метнуть пилум на такое расстояние и убить Каиафу? Так что, да — я считаю, что это промысел божий.

—…Воистину так! — раздался за моей спиной знакомый голос Иосифа — Шало́м Алейхе́м!

— Аве, Иосиф! — поприветствовал я первосвященника — Surrexit Christus!

— Surrexit vere, Марк! Я так и подумал, что это твоя охрана стоит на улице. Правильно, не стоит тебе одному ходить по Иерусалиму.

Я подвинулся, и Иосиф уселся рядом со мной на скамью. Женщина тут же принесла ему воду, чтобы вымыть руки, а Петр снова преломил хлеб, одаривая всех кусками пресной лепешки.

— Иосиф, а как так могло получиться, что погребальные пелены Учителя остались целы? — все не унимается Фома — И плащаница? Как же Христос смог выбраться, не повредив их?

— Смешной ты человек, Фома! То, что наш Учитель восстановил священную скрижаль и вознесся на небо тебя удивляет меньше, чем сохранность его пелен и плащаницы?

Фома, наконец, смутился и замолк. А Иосиф повернулся ко мне

— Что же теперь будет с Храмом, Марк?

— Храм стоит и будет стоять, если ваш Синедрион перестанет совершать опрометчивые поступки и займется тем, чем ему и положено заниматься — учить иудеев вере. А не поклоняться золотому тельцу и участвовать в заговоре против римского императора. Ты же знаешь, что ваши первосвященники давали деньги на заговор Сеяну?

Иосиф вздрогнул и поспешно отвел глаза

— Можешь, не отпираться — я даже знаю, через кого. Но как ты думаешь: что сделал бы Тиберий, узнав об этом? Сказать тебе? Он сравнял бы ваш Храм с землей. А может, и весь Иерусалим, засыпав это место солью, как когда-то сделали с Карфагеном. И потом изгнал бы иудейский народ, рассеяв его по всему свету. И он был бы в своем праве, потому что на самом деле, это золото Рима, которое ваши ростовщики вывезли в Иудею. Но теперь слитки и монеты поднесут императору, и весь гнев его падет на того, кто затеял заговор. Вы же останетесь в стороне.

— Ты видел в видениях разрушение Храма?! — спросил встревоженный Петр

— Каких видениях? — обеспокоился Иосиф

— Видел — ответил я Петру, пока остальные апостолы объясняли ситуацию фарисею — Иудеи подняли бунт, и уже не Тиберий, а другой император подавил его и в наказание разрушил ваш Храм. От него осталась только одна стена, которую вы назвали Стеной плача. Потому что следующие две тысячи лет иудеи будут рыдать и посыпать пеплом голову рядом с ней, вспоминая о своем великом Храме.

Апостолы и Иосиф с ужасом уставились на меня. Но я был безжалостен, как хирург

— Хотите бунтовать дальше — бунтуйте. Теперь вы знаете, чем это все закончится. Не пройдет и сорока лет, как Храм сотрут с лица земли. Вам не нравится Рим? Но Рим принес Иудее спасительный порядок, защиту от внешних врагов и цивилизацию. А еще главенство закона, запретив Синедриону выносить смертные приговоры с казнью и поркой. Чем ответили Храм и Иудея? Зилотами. Вам не нравятся налоги? Но на эти деньги в Иудеи прокладываются дороги, построен огромный порт в Кесарии. А главный вопрос — кто же повысил налоги в Иудее? Сеян. Тот, кому вы даете деньги на заговор. Думаете, что он, придя к власти, снизит вам бремя налогов? Даже и не надейтесь! Жадность и властолюбие этого человека не знает границ…

Наша встреча длится еще около часа. Я прошу апостолов и Иосифа прийти завтра в Храм для участия в собрании Синедриона. Нового Синедриона. В него должны войти не только фарисеи и книжники, но и саддукеи. Пока первосвященники растеряны и напуганы народным гневом, нужно сменить состав Синедриона — у Пилата есть на это полномочия. Таким образом, Иудея будет поставлена под еще больший контроль. Начать ремонт в храме: установить постамент для ковчега, и навечно выставить скрижали на всеобщее обозрение. Собрать писцов, чтобы по свежим следам записать каноническое свидетельство о Воскресении и Вознесении Мессии и разослать его потом по всей Иудее. Синедрион у нас Верховный орган религиозной власти? Вот пусть и займется своими прямыми обязанностями. И еще…

— Иосиф, нужно нанять архитектора и мастеров, чтобы построить Храм Гроба Христова над гробницей Учителя. И еще один на Голгофе — на месте креста, на котором Спаситель принял смерть. Им пусть займется Никодим.

— Но Примас, где же взять столько денег?! И землю нам на Голгофе не продадут.

— Деньги будут. А вопрос с продажей земли я сам решу с Пилатом. Он хотел покаяться за неправедный суд над Иешуа? Вот пусть этот храм и станет его покаянием — вкладом в наше общее дело.

— По древним законам Моисея иудеям запрещено возводить памятники людям или изображать их лица, как делают греки и римляне — осторожно возражает Андрей.

— Так и не будем нарушать ваши традиции — главной святыней Храма Креста на Голгофе станет сам крест Иисуса и его венец из зизифуса. А в Храме Гроба Христова — пелены и плащаница.

Апостолы замолкают, обдумывая мои слова, но я вижу по глазам, что идея уже захватила их, начало положено…

* * *

…Стоит нам зайти в ворота дворца, как навстречу бросается один из людей Фламия. В свете факела вижу на груди и у этого солдата небольшой деревянный крестик. Замечаю, что легионеры, стоящие на посту, постоянно поглядывают в небо. Да, там по-прежнему багровым хвостом отсвечивает комета. Она уже чуть меньше и хвост ее бледнее, чем прошлой ночью, но вполне еще видна. И число уверовавших в Христа увеличивается с каждым часом.

— Примас! Понтий Пилат спрашивал тебя. Велел привести, во сколько бы ты не вернулся.

— Пойдем. Мне и самому нужно к нему зайти.

Прощаюсь с Горацием и его подчиненными, направляюсь к префекту. И чего ему не спится? Хотя понятно, какой уж здесь сон… Город гудит как разворошенный улей, не знаешь, чем нынешний Песах закончится.

В этот раз Пилат принимает меня не в атриуме, а в помещении, отведенном под его служебный кабинет. Это не тот классический римский таблиний, в котором принимают клиентов или подчиненных, но что-то типа того. У стены открытые полки для свитков, посредине помещения стоит большой стол, за которым сидит префект, рядом несколько деревянных кресел.

— Аве, Пилат — приветствую я его

— Аве, …Марк — слышу в ответ, он кивает мне на кресло — садись, я хотел с тобой поговорить.

Поговорить — это хорошо. Надеюсь, Тиллиус уже приник к слуховой трубе, не хотелось бы потом повторять все еще раз. Интересно, а сам Пилат не догадывается, что каждое его слово, сказанное во дворце, становится тут же известно фрументарию? Похоже, что нет. Иначе выбрал бы другое место для разговора.

— Выпьешь вина?

Дождавшись моего согласия, префект наполняет два серебряных кубка, один протягивает мне. Судя по всему, разговор предстоит долгий, и выпить действительно не помешает. Тем более, что вино, хоть и разбавленное, оказывается очень приличным, значительно лучше, чем то, которым меня угощали апостолы

— Ты сейчас встречался с учениками Иешуа?

— Да. И с Иосифом Аримафейским. Иудеи пригласили меня отпраздновать Воскресение Христа.

— Так это правда — то, что рассказывают солдаты про Воскресение и Вознесение Иешуа?

Я качаю головой. Не поздновато ли ты очнулся, префект…

— Пилат, я ведь звал тебя пойти со мной к гробнице? Ты отказался. Предпочел остаться в Храме рядом с золотом. А мог бы еще раз увидеть Иешуа и просить прощение за свой неправедный суд. Понимаешь…?

— Я римский префект Иудеи, Марк! И в первую очередь обязан был удостовериться, что золото под надежной охраной. А уже потом…

— …Никуда бы это золото не делось. У тебя же снова был выбор. И ты снова его не сделал. Хочешь, чтобы теперь я рассказал, что произошло у гробницы? Так я ничего нового не добавлю, я видел то же, что и другие. А то, что творилось в моей душе в это время, и что я сам чувствовал, описать все равно невозможно. Слова здесь вообще бесполезны. Чтобы понять это, надо было там находиться.

— И Лонгин, и Фламий, и легионеры — вы все говорите одно и тоже, и у всех у вас не хватает слов!

Префект возмущенно поерзал в кресле. Только какой смысл теперь злиться, и главное — на кого… Вздохнув, пытаюсь объяснить ему

— Потому что так оно и есть. Ну, как можно описать Свет, исходящий от Него?! Как?! Как описать чувство, когда тебя омывает этим Светом, и ты словно заново рождаешься?! И нет в мире больше ничего, кроме этого Света. Женщины и мужчины, дети и старики, солдаты и левиты, римляне и иудеи — там не было тех, на чьем лице не появились бы слезы. Потому что он всех нас простил и благословил. Всем дал надежду на искупление грехов и на вечную жизнь там — я поднял глаза вверх — рядом с ним.

Пилат расстроенно откинулся на спинку кресла. Помолчал с хмурым видом. Отпил вина из кубка.

— И что теперь делать…?

— Жить. И жить так, чтобы не совестно было посмотреть ему в глаза, когда он призовет нас к себе. Ты же видел сегодня скрижали, лежащие в Ковчеге?

— Да. Тиллиус перевел мне их текст с арамейского.

— Ну, вот. Заповеди, оставленные Христом мудры и просты — их любой поймет и запомнит.

— Но ведь это заповеди, данные иудеям еще в древности?

— Христос дал Новый Завет — он немного изменил смысл некоторых древних заповедей, чтобы они стали понятны всем — и иудеям, и эллинам, и римлянам. Теперь это надо записать и донести до людей. Завтра я должен встретиться в Храме с левитами.

— Зачем?

— Чтобы в их присутствии писцы записали свидетельства о произошедшем Воскресении и Вознесении Мессии. “Verba volant, scripta manent” — слова улетают, написанное остаётся. Запишем это и на арамейском, и на греческом, и на латыни. Благую Весть должны узнать все народы.

— Как римский префект Иудеи я должен присутствовать на твоей встрече с левитами!

— Я и сам хотел попросить тебя об этом. Пока Синедрион в растерянности, нужно убрать из его состава всех сторонников Анны и Каиафы. Это же в твоей власти?

— Да. Я могу повлиять на состав Синедриона. Прежний глава — наси, недавно умер. А нового они так и не успели себе выбрать. Именно из-за этого Анна, на правах старейшины и смог навязать Синедриону решение о казни Иешуа.

— А кого же теперь прочат в наси Синедриона?

— Гамлиэля ха-Закена. Он, кстати, был против наказания Христа — так мне сказал Иосиф.

Я пытаюсь вспомнить информацию по этому раввину. Ух, ты… Да, это же будущий христианский святой Гамалиил — учитель Павла! Внук еще одного знаменитого святого Гиллеля, основателя фарисейской школы. Достойнейший человек. Надеюсь, при нём Синедрион из церковного судилища окончательно превратится просто в Школу Закона. Хватит уже путать божий дар с яичницей, а то они так и до иудейской инквизиции докатятся!

* * *

Этой ночью мне снова снится прошлая реальность. В кромешной темноте я пробираюсь через какие-то жуткие, колючие заросли, обдирая кожу острыми шипами. Каждый новый шаг доставляет мне страшную боль, но я слышу впереди чьи-то голоса и стремлюсь туда из последних сил — почему-то для меня очень важно услышать, о чем они говорят. Разговор двух мужчин идет на повышенных тонах, и голос одного из них я легко узнаю — это Степан Денисович Мезенцев

— Как это вы ничего не можете сделать, профессор?! Парень до сих пор жив, и значит нужно продолжать бороться за его жизнь!

— Товарищ генерал, да как вы не поймете?! То, что он еще жив, ни о чем не говорит! Сломанные ребра, перелом руки, многочисленные порезы — это просто ерунда на фоне тяжелейшей травмы головы, при которой неизбежен отек головного мозга. А это уже 100 % смерть, и лишь вопрос времени — когда она наступит.

— И …сколько ему даете?

— Сутки от силы. И не больше. Просто поверьте, что помочь мы ему уже ничем не можем. Сам Господь Бог тоже был бы здесь бессилен.

Это они про меня говорят? Вот так… предел жизни моему прошлому телу отмерен — максимум сутки. Ну, для меня это не новость, понятно, что умереть ему так и так придется, поскольку я сам нахожусь уже в другой жизни. Меня сейчас волнует совсем другое — как мне узнать, что с Викой?

Словно услышав мой немой вопрос, Мезенцев, тяжело вздохнув, спрашивает у врача

— Профессор, а что с девушкой?

— С девушкой, как не удивительно, полный порядок. То, что она в такой страшной аварии отделалась легким сотрясением мозга и мелкими ссадинами — это вообще чудо, уж поверьте старому хирургу! Зима, конечно, ей помогла — верхняя одежда, вязаная шапка на голове… И когда она вылетела через лобовое стекло, то удачно попала в глубокий снег на поле, он смягчил удар. А парень ваш молодец — врачи со скорой говорят, он принял весь удар на себя, вывернув руль. Считай, ценой своей жизни спас жену.

— Он у нас вообще парень геройский… — снова вздыхает Степан Денисович — скольким людям жизнь спас, а сам вот…

Они оба замолкают, а у меня отлегло от сердца — слава богу, Вика жива и здорова! Это для меня самое главное. Мой «куратор» сдержал обещание, и теперь я с легким сердцем могу оставить этот мир. Меня уже начинает затягивать в пустоту, как вдруг я слышу такой родной и любимый голос

— Степан Денисович, что врач говорит?!

— Вика, ты зачем встала? Профессор сказал, что тебе до вечера нужно полежать.

— Со мной все в порядке, Лешка как?!

— …Плохо — после долгой паузы отвечает Мезенцев — Шансов нет. Вика… нам нужно готовиться к худшему. Его уже нет.

— Нет, я не верю! Я знаю, я чувствую, что он здесь, и он нас слышит.

— Викуля, милая… ну, как он может нас слышать? Алексей в коме, и при такой тяжелой травме головы уже вряд ли придет в себя.

— Нет, это вы не понимаете! Мы с Лешей всегда тонко чувствуем друг друга, и я просто уверена…

Вика еще что-то продолжает объяснять генералу, но меня снова начинает затягивать в пустоту… Мой храбрый маленький мышонок, как же мне больно оставлять тебя одну… Прости, любимая, но в этот раз даже наша связь нам не поможет. Прощай бедная моя девочка… и береги нашего ребенка.

— …Марк, Марк что с тобой?! Очнись! — трясет меня кто-то за плечо, вырывая из пустоты

— Что…? — Я открываю глаза и вижу перед собой взволнованные лица Гнея и Диона.

— Ты так громко кричал на непонятном языке, так звал кого-то: «Vika, Vika…!».