Помоги проекту - поделись книгой:
Вторая командировка прапорщика Макарьичева была менее интересной, так как отряд стоял на блокпосту в каких-то песках, друг и товарищ Андрюха остался дома в связи с болезнью отца. Макарон, конечно, служил поваром, но разнообразия продуктов не было никакого, но всё-таки не мешало ему готовить вкусно и полезно из того, что есть. Хотя от недостатка в разнообразии продуктов профессиональная гордость повара и страдала, долг он выполнял с честью. Пару раз упросил зампотыла взять его в местную столицу Терекли-Мектеб, где на маленьком базаре кое-что всё-таки выменял, а однажды даже выменял с помощью местного участкового живого барана, отдав за него пятнадцать банок тушёнки. Зато плов и бешбармак вышли на славу, все хвалили Макароныча, а он снисходительно улыбался и сетовал на плохое снабжение.
В остальном командировка была скучной и однообразной. Командир отряда постоянно куда-то ездил по важным делам, зампотыл тоже, хотя ничего не привозил. В отряде из руководства оставался, как правило, зам. командира капитан Волошин, участковый с какого-то заштатного отдела, и то ли от безделья, то ли потому, что из бывших военных, издевался, как мог, над личным составом, заставляя без конца, после каждой смены чистить оружие и подправлять вечно осыпавшиеся в песке ходы сообщений. Служба и рытьё окопов Макарона не касались, но ребят было жалко, кому это всё надо, он не понимал, поэтому решил для себя, что военное прошлое не даёт Волошину покоя, одно слово, «сапог». У них в батальоне таких «сапогов» тоже хватает, не зря их недолюбливают настоящие менты. Как бы то ни было, командировка прошла нормально, командировочные выдали, и решение ездить ещё у прапорщика Макарьичева не пропало.
В августе в Дагестан отправлялся новый отряд, рапорта Макарона и Андрюхи были подписаны, обычно желающих ездить почему-то было немного, а в этот раз только от их батальона отправлялось пятнадцать человек. Отряд состоял из трёх взводов, хорошего настроения прапорщика Макарьичева не испортило даже то, что они с Андрюхой попали в первый взвод, которым командовал капитан Волошин. «Ну и что, во-первых, я повар, а во-вторых, замом у Волошина Андрюха, – размышлял Макарон. – Зато снова кухня, снова с другом, да ещё, по слухам, едем Хасавюрт, базары которого славятся на весь Кавказ». Поехал Макарьичев в прекрасном расположении духа, как всегда принеся домой деньги за командировку, от чего жена была счастлива и благодушна. Он себя чувствовал бойцом опытным, прошедшим немало по дорогам войны, собрался по-деловому и быстро, не забыв прихватить кое-какие приправы, вдруг сразу не раздобудешь.
Первая неприятность случилась в Хасавюрте. Их взвод почему-то решили отправить неизвестно куда, на какой-то блокпост. Командир отряда против отправки Макарона со взводом воспротивился, слухи и рассказы о невероятных профессиональных качествах повара секретом не были. Взводный Волошин тоже не имел ничего против того, чтобы Макарьичева оставили с отрядом. Вот тут и сыграло с Макароном злую шутку чувство дружбы и товарищества. Он категорически заявил командиру, что едет со взводом, что боец он опытный, не впервой, тем более командировка на месяц, а блокпост – только на две недели, и по возвращении он всех накормит пловом и шашлыком из осетрины. На самом деле не мог Макарон бросить своего ведущего и рассудил, что на блокпосту тоже надо кому-то готовить. Вопрос решился положительно, и двенадцать человек во главе с капитаном Волошиным отправились в неизвестность. Ещё напрягло то, что за «Уралом», на котором взвод отправили, была прицеплена цистерна с водой. Макарон понял, что едут в какую-то дыру, так как в прошлой командировке вода тоже была привозная.
Вторая неприятность ожидала дальше, свернув с трассы, «Урал» поехал какой-то просёлочной дорогой и через некоторое время остановился в заданной точке. Сопровождающий майор объявил, что это и есть блокпост. Зрелище перед прибывшими предстало незавидное: растолканная на четыре стороны с помощью бульдозера земля образовывала земляные валы в совершенно чистом поле, на какой-то даже не просёлочной, а полевой дороге. Из строений было что-то наподобие вышки, высотой около метра, а также полуразбитый кунг без колёс. Следов жизни на блокпосту не было. Наспех выгрузив имущество, состоящее из двух шестиместных палаток, двенадцати спальных мешков, кое-какой посуды и продуктов, сопровождающий поспешил уехать, не забыв сообщить, что дорога соединяет два села, и задача взвода – осуществлять проверку документов передвигающихся с целью не допустить просачивания боевиков, а также порадовал, что через две недели или раньше взвод сменят, так как предназначено данное сооружение для кого-то другого. Отцепив цистерну с водой и оставив на обочине дороги, поскольку перетащить её через вал возможности не было, «Урал» развернулся в сторону обратного пути и убыл. Новые хозяева блокпоста с грустью осматривали свои владения. Вот тут Макарон и произнёс:
– Ну и крепость.
– Точно, – подхватил кто-то из бойцов, – крепость Макарона.
– Смейся-смейся, я блокпостов повидал, – многозначительно произнёс Макарон, – это и близко не валялось.
На капитана Волошина происходящее, похоже, не произвело никакого впечатления, он, как ни в чём не бывало, выставил парный пост на дороге и пост на так называемой вышке. Бойцы занялись установкой палаток, а Макарон, оглядев территорию, сообразил, что готовить придётся на костре. Обойдя близлежащие окрестности в радиусе двухсот метров, он обнаружил арык, мелкий, но с водой, что Макарона порадовало – есть, где мыть посуду, так как кухонный наряд в такой обстановке, конечно, он должен выполнять сам.
Две недели тянулись нескончаемо долго. Из всего постоянно проезжающего транспорта был ослик, которым управлял весьма пожилой горец, перевозивший, иногда несколько раз в день, хворост. Проверять документы у старика, а также и у ослика, не имело никакого смысла, тем более, что старик категорически ни с кем не разговаривал. Ещё несколько раз проезжал на старой-престарой «Волге» тоже пожилой колхозный бригадир, иногда один, иногда с женой. Из документов бригадир имел советский паспорт, что такое водительское удостоверение и документы на машину, он категорически не понимал, а его паспорт все знали наизусть, так что проверка документов отпала и в этом случае.
Макарон готовил, как мог, из тех продуктов, которые были у него в распоряжении, и чуть не плакал, вспоминая богатые базары, которые ему приходилось посещать. Волошин по своей армейской привычке изводил всех чисткой оружия и укреплением блокпоста. В кунге оказался огромный запас пустых мешков, которые капитан Волошин приказал заполнять с помощью мисок землёй для укрепления бруствера. Кому это было надо, Макарон совершенно не понимал, вот придут армейцы, и пусть делают, что хотят. Но, в конце концов, его это не касалось, да и Андрюха почему-то Волошина хвалил и выполнял все его дурацкие распоряжения. Однажды, примерно через неделю пребывания в «Крепости», Макарон заикнулся Волошину, что неплохо бы смотаться в село, используя бригадира с его машиной, с целью разжиться какими-нибудь продуктами, но получив твёрдое «нет, покидать блокпост запрещено», больше попыток не делал. «Ладно, ещё недельку как-нибудь перебьёмся», – решил для себя. Иногда, особенно ночью, раздавалась стрельба и даже взрывы, но где-то далеко, иногда доносился шум проезжающей тяжёлой техники, но тоже далеко.
Третья неприятность случилась через две недели. Никакой смены не было. Рация уже сдохла давно, что происходит на белом свете, никто не знал.
– Товарищ капитан, – с тревогой и недоумением спрашивали бойцы, – почему нас не меняют?
– Поменяют, когда надо, сказали же, через две недели или раньше.
– Так сегодня две недели, – напомнил молодой сержант Кузин.
– Значит, через две недели или позже, – как ни в чём не бывало, говорил Волошин, – сказали же, сменят, значит сменят.
Прошёл лишний день, шёл второй. Волошин подошёл к Макарону:
– Макароныч, что осталось из продуктов?
– Да ни хрена не осталось, – психанул повар, – крупы немного, рис, греча, да муки тоже немного.
– А тушёнка, консервы? – поинтересовался капитан.
– Рыбных десять и шесть мясных, ну, и перловки двадцать три банки, – Макарон точно знал, что у него есть.
– Оставь завтра на завтрак-обед, остальное разложи по трём вещмешкам.
– Хорошо, – буркнул Макарон, не понимая, что придумал капитан.
Вечером Андрюха ему рассказал, что завтра поведёт группу к федеральному блокпосту разузнать, что происходит, связаться со своими и выяснить, почему нас не меняют.
– Давно пора, о чём там Волошин думает, два дня как должны сменить, что нам тут, с голоду подыхать? Ещё неделю назад говорил ему, надо в село, так нет, не положено, «сапог», блин, наберут в милицию… – начал возмущаться Макарон, – сиди тут в этой крепости без связи, без жрачки. – Всё-таки пропитание для Макарьичева делом было наиглавнейшим.
– Ладно, не возмущайся, завтра всё узнаем, продукты приготовил? – поинтересовался Андрюха.
– Давно уже, говорю же, раньше надо было… – начал опять Макарон. Андрюха не дослушал, пошёл проверить посты.
Узнать, что к чему, было не суждено. Ночью началось то, что уже не назвать неприятностями. Макарон проснулся от взрывов, понять, где это, было невозможно, но то, что совсем рядом, сомнения не вызывало. На выбегавшего из палатки на четвереньках Макарона кто-то налетел сзади, и ему пришлось того, упавшего, вынести на себе. Взрыв раздался на бруствере или очень близко, тот, кто ехал на Макароне, свалился, а прапорщик Макарьичев вспомнил про автомат и метнулся назад, столкнувшись с кем-то лбами. Автомат Макарон нашёл не сразу, но быстро, и уже готовый к бою побежал на двух ногах. Когда он был в паре метров от крепостного вала, раздался ещё взрыв, и что-то горячее ударило Макарона в макушку. Он сразу понял, что убит, и упал, вытянувшись во весь свой длинный рост. Но сознание не покинуло раненого бойца, он явно слышал, что из-под вышки, куда ночью спускается постовой, кто-то лупит длинными очередями. Справа тоже началась пальба, и Макарон понял, что бой продолжается, и он не убит. Ползком добравшись до бруствера, опытный боец, прапорщик Макарьичев выставил автомат и, не высовывая головы, добросовестно использовал весь имеющийся у него боезапас, все четыре магазина. Стрельба прекратилась резко и неожиданно, сразу стало слышно, как Волошин орёт: «Не стрелять!» Почему не стрелять, Макарон не понял, да и стрелять ему было уже нечем. Небо было ясное и звёздное, стрельбы и взрывов не было, голову пекло, как огнём, и, потрогав макушку, Макарон ощутил кровь. Ему стало плохо, внутри засосало и замутило.
– Андрей, Андрей, – позвал раненый.
Андрюха оказался рядом.
– Я ранен, Андрей, – обречённо произнёс Макарон, – в голову, наверное, серьёзно… кровь.
– Полежи, Макароныч, я сейчас, – Андрюха побежал к палатке.
В центре крепости кто-то крикнул:
– Командир, Славку поранило, без сознания.
– Есть кто? – кричали от вышки. – Мне руку перебило.
Макарону показалось, что он начал терять сознание, но тут подбежал Андрюха и, чиркнув зажигалкой, не зажигая, что-то приложил к голове, отчего жечь стало сильнее и сознание помутилось.
– Терпи, Макароныч, терпи, – попросил Андрюха и исчез. Макарон закрыл глаза.
Через час, ещё в полной темноте, капитан Волошин увёл гарнизон крепости в зелёнку. Отошли от блокпоста километра на два или чуть больше и укрылись в кустах арыка. Пришёл рассвет, провели осмотр самих себя, имущества и вооружения. Раненых оказалось трое. Прапорщику патрульно-постовой службы искалечило осколками ногу, раны были глубокие, больные и кровавые. Сначала прапорщик терял сознание, но сейчас ничего, пытался бодриться и вёл себя молодцом. Молодому сержанту-конвойнику осколок впился в руку чуть выше локтя, и после удаления осколка с помощью ножниц и перевязки тот чувствовал себя вполне хорошо. Два малюсеньких осколка, похожих на стружку токарного станка, достали теми же ножницами из правого бока Волошина. Крови практически не было, и обошлось йодом и пластырем. Волошин сказал, что ранением это не считается. Значит, третьим раненым оказался сам Макарон. Что влетело ему в голову, так и не поняли, но Волошин осмотрев, сказал, что это не осколок, скорее всего, битый камень или кусок железа от кунга. Радости это Макарону не принесло, так как с головы сорвало кусок кожи вместе с волосами, рану жгло и саднило, что доставляло страдания и неудобства. Хорошим моментом было только то, что не убит, но надо ещё выбраться из этой непонятной передряги и добраться до своих. Также бойцы узнали от Волошина, что крепость была обстреляна из подствольников, предположительно, двух. На их удачу, в крепость влетела всего одна граната, и та взорвалась у кунга, который и принял на себя большую часть осколков. Ещё около десятка гранат взорвались за бруствером, так что крепость, в общем-то, спасла взвод. Но если бы обстрел повторился, и противник пристрелялся, шансов уйти не оставалось.
Осмотр имущества и вооружения установил, что всё оружие на месте, из имущества взяли дохлую рацию и продукты, заблаговременно приготовленные лично Макароном, а также медицинскую сумку и кое-какие личные вещи. Палатки, спальники и посуда остались в крепости.
С боеприпасами было сложнее. Патроны в полном объёме остались у Волошина, у Андрюхи и у раненого прапорщика. У остальных весь боезапас был израсходован. Путём несложных математических расчётов установили, что в наличии триста шестьдесят патронов, или ровно по одному рожку на каждого. Кроме того, было двадцать четыре гранаты к подствольнику и двенадцать гранат РГД-5. Тут же выяснилось, что стрелять из подствольника, кроме Волошина, никто не умеет, боевые гранаты также никто ни разу не кидал.
Весь день просидели в кустах у арыка. Крепость Макарона была в поле зрения, но там ничего не происходило. Что за нами не приедут, становилось всё яснее. Макарон не мог понять, что тянет Волошин, почему они не идут к своим, почему сидят, как куропатки, в кустах и ничего не делают. С другой стороны, он не знал, куда идти и что делать, чтоб их, опять же как куропаток, не перестреляли. После испытанного ужаса в крепости раненая голова повара Макарьичева вообще отказывалась думать. С наступлением темноты Волошин отправил группу во главе с Андрюхой к селу, возможно, всё-таки удастся что-то прояснить с обстановкой, отдав большую часть боезапаса. Не удалось. Группа вернулась ни с чем, доложив, что при подходе к селу их обстреляли, правда, издалека, и дальше идти они не рискнули. Сменив место дислокации, причём по непонятным для Макарона параметрам, ближе к крепости, просидели ещё день. Под самый вечер Макарон, да и все остальные, увидели знакомую машину бригадира, которая ехала мимо крепости прямо к нам. Волошин вышел на дорогу и, как всем показалось, долго о чём-то разговаривал с бригадиром. Машина уехала, а Волошин собрал всех в круг и рассказал:
– Парни, обстановка до конца не ясна, но похоже, наших поблизости нет. Бригадир сказал, что несколько дней в сторону Дагестана шла техника военных, а пять дней назад снялся федеральный блокпост в селе. Сейчас блокпост заняло местное ополчение, по сёлам также много вооружённых боевиков. Что случилось, я не знаю, но выходить надо самим. Бригадир сказал, что идти лучше по железке, а не по дороге. Считаю идти целесообразнее ночью, выслав вперёд спаренный пост охранения. По железке мы не пойдём, пойдём рядом, кто знает этого бригадира и что у него на уме.
Затем были четыре ночи пути, шли то вперёд, то назад, Макарон ничего не понимал, но шёл, как все, молча и безропотно. Днём отсиживались, выйти к жилью желания не возникало. Дважды передовое охранение напарывалось на стрельбу, один раз даже ответили, но всё обошлось, только после этого снова шли в другом направлении и снова выходили к железке. В последний день перед выходом к своим прямо с утра напоролись на какой-то заслон или засаду, хорошо, что находились в укрытии под скалой. Как оттуда выскочили, Макарон уже не осознавал. Через день он оказался в хасавюртовской больнице, где ему обработали рану и остригли наголо. А ещё через два дня прапорщик Макарьичев был отправлен домой. Больше ездить в командировки, даже поваром, желания у Макарона не возникало. Он спокойно дослужил до пенсии в родном конвойном батальоне. А Андрюха ездил ещё много раз, но ничего не рассказывал. Да и дружба их прекратилась как-то сама собой.
Солдат и мама
Тема неоднозначная, даже спорная. Лично я, не являясь ни участником, ни знакомым участников, хочу просто порассуждать.
Возникла тема в дискуссии ветеранов боевых действий о долге, приказе, трусости, в конце концов. Один из участников дискуссии поделился примером малодушия или несознательности, боязни или трусости, назвать можно как угодно, но, повторюсь, тема настолько неоднозначна, что я ответа на неё не нахожу.
Суть такова. Воинская часть отправляется в Чечню. Торжественное построение, знамя, оркестр, пламенные речи командиров и начальников примерно такого порядка: «Солдаты, (сынки, воины, герои, богатыри…) нашей прославленной в былых сражениях части выпала огромная честь встать на защиту Отечества, целостности нашей великой Родины. На защиту от распоясавшихся бандитов, подстрекаемых и финансируемых из-за рубежа, которые не дают спокойно жить и работать мирным гражданам, которые устраивают взрывы, теракты, убивают наших жён и детей, сестёр и матерей, которые давно перешли все мыслимые и немыслимые границы дозволенного и лишены человеческого облика. Настал наш черёд встать, как один, плечом к плечу, и уничтожить врага в его логове, как стояли и уничтожали врага наши отцы и деды. Не посрамим славного боевого Знамени нашей части, будем достойны памяти наших предков, погибших на полях сражений. Но те, кто не хочет, может не ехать, дело добровольное. Есть ли желающие остаться?» И вот тут выходит один солдатик и говорит, что ехать он не хочет и желает остаться. Командир не понимает, как так, почему не хочет солдатик ехать, в чём причина, об этом солдатика и спрашивает. А тот просто отвечает:
– У меня
– Что мама? – не понимает командир. – Больна?
– Нет, – отвечает солдатик, – просто
Ну, далее как будто бы сорвали погоны, сослали из доблестной части в стройбат (в чём я сомневаюсь). Это уже не столь важно. Важно другое. Кто он, солдатик? Трус, маменькин сынок, недостойный называть себя мужчиной? С одной стороны, всё ясно. Конечно, трус. Давал Присягу, клялся Родину защитить, стоял в одном строю. Достоин ненависти и презрения своих товарищей и всего трудового народа. А с другой? Существуют всякого рода пацифисты, это нормально и не возбраняется. Ненависть и презрение на них не обрушилось. Существуют различные религии и религиозные течения, которым воевать нельзя. Это тоже нормально, земля у них под ногами не горит, и презрение трудового народа им также не грозит. Значит, можно верить в Будду, Перуна или Христа и на основе этого не воевать. А верить в
Так может, это был не трус, не предатель, не маменькин сынок? Может, это был самый смелый солдатик части, хотя бы тем, что вышел и заявил: «У меня
Более того, скорее всего, в той самой части нашлись более хитрые, изворотливые и продуманные, которые не поехали, заболели, достали справки, откосили. О них никто не вспомнит, не обзовёт предателями и изменниками. Если и пообсуждали, то забыли и всё. А вот солдатика, у которого
Зам
Так получилось, что четыре раза я был в командировке с Андрюхой. И все четыре раза он был моим замом. Вернее, официально только первый раз, замкомвзвода. А все последующие я выбирал и назначал его сам. Начальство против не было, так как это никого ни к чему не обязывало. Да и замом он только назывался, обязанности же выполнял различные: и вестовой, и водитель, и просто помощник. Андрюха был незаменим. В армии есть такие, незаменимые. Они всегда рядом, у них всегда есть сухие портянки, патронов пара рожков про запас, тушёнки банка на закуску и сто грамм, нужное слово в нужный момент. Они не задают лишних вопросов, не умничают, не просят для себя. Просто работники войны или службы. Повезло тому командиру, кто имеет такого зама. А ещё один несравненный плюс Андрюхи – он пользовался непререкаемым авторитетом в отряде. Старше многих по возрасту, имеющий большой жизненный опыт, умеющий оборудовать и наладить быт в любых условиях. В общем, с замом мне повезло.
В 2000-м наша база находилась в станице Толстой Юрт, недалеко от Грозного. Блоки были раскинуты в нескольких населённых пунктах, два в станице Червлённой. Времена наступили относительно спокойные, командировка прошла без потерь, да, в общем, и без напрягов. Вот-вот домой, настроение чемоданное. Можно и порасслабляться, в шинок сходить на шашлык и соточку. Буквально за три дня до замены мы с Андрюхой под вечер и отправились на шашлык. Ближайший к блокпосту шинок находился за железкой, у насыпи. Обычный кунг, внутри стол и две скамейки, снаружи мангал. На железке Андрюха тормознул:
– Командир, автоматы бы взять.
А я:
– Да ладно, тихо всё, спокойно. Домой едем, живы-здоровы. На крайняк у меня гранат пара, не гоняй.
На том и порешили. Хозяин шинка, колченогий нохча, нога была кривая, нам обрадовался, улыбается:
– Проходите, в момент шашлык будет.
Лаваш, лук в уксусе, водку на стол. Сидим, накатили по маленькой, шашлык ждём. Тут «Нива» подъезжает, четверо ребят бородатых заходят, с автоматами. Сели грамотно: мы у стенки, они по двое на каждую скамейку к выходу. Старший лет сорока, как мы, остальные моложе. Говорил только старший, без акцента, практически чисто.
– Ну, что, обидно, домой собрались? А жизнь, она такая непредсказуемая, – смеётся.
– Обидно, – говорю. Сам потихоньку достаю эфку под столом, выдёргиваю чеку. – И жизнь – штука непредсказуемая, но как карта ляжет.
– Молодец, – говорит, – наливай тогда, пока нам не принесли.
Разлили на шестерых, выпили, луком закусили. Колченогий на стол ещё две водки ставит, лаваш каждому, две миски луку.
– Ну что, – старший говорит, – подождём шашлык, спешить нам некуда, покушаем, выпьем. А ты расскажи, русский, зачем ты к нам пришёл, почему дома не сидишь? – а сам разливает по кружкам.
Выпили, завязался разговор. О политике сначала, потом на историю перешли, потом на религию. Долго говорили. Старший мужик умный оказался, начитанный. Спорил грамотно, аргументировано. И мне было, что сказать, к тому времени много про Кавказ прочитал. С муллой в Юрте беседовал часто. Мулла раньше был преподавателем истории и политэкономии в Грозном, умнейший человек, я от него много интересных разностей узнал. В общем, спорили-говорили мы со старшим часа три. Водки выпили по пол-литра на брата, не меньше. Остальные молчали все, ни слова не проронили. Потом старший своим сказал:
– Идите, – они вышли, а он обратился ко мне. – Вижу, знаешь ты историю нашу, с религией знаком. Нет в тебе ненависти и злости, дури тоже нет. Езжай домой, а будет мир, приезжай в гости. И вставь чеку, рука-то, наверное, затекла.
Надо же, оказывается, заметил, сильный мужик, хладнокровия не занимать, а вдруг бы я эфку выронил?
С тем бородатые и уехали. А мы с Андрюхой рванули к себе, на блок. Со своей стороны насыпи упал я на спину, протянул руку Андрюхе:
– Вставь чеку, – говорю.
Вставили, а руку-то разжать не могу, пришлось по одному пальцы разжимать. И пробил тут меня хохот, ну прямо истерический, ржу – не могу. Андрюха смотрит на меня:
– Ты чего, командир?
– Так не заплатили, – говорю, – за шашлык колченогому, обидится.
А Андрюха:
– Да ладно, бородатые заплатят, они больше съели-выпили, – и тоже ржёт.
Встретились мы с Андрюхой лет через семь случайно, на стоянке у торгового центра. Он с детьми был, взрослые сын и дочь. Потащил знакомить.
– Пойдём, командир, покажись моим, подтверди, что была граната, что водку пили с бородатыми. А то не верят, наверное.
И мы снова ржали, как в тот раз.
Сало для дока
В одну из командировок доктором, или как говорят в отрядах, доком, с нами был настоящий хохол. И дело не в том, что звали его Остап Терещенко, а в том, что без сала он практически не мог существовать. Ну, не то чтобы совсем, но настроение на нуле, вялость нападала и всеобщее недомогание. Самое интересное, что хохол-док Остап к Украине не имел никакого отношения. По крайней мере, уже в нескольких поколениях северянин. Но вот любовь к салу, видимо, досталась на генетическом уровне. Ведь кто-то из его предков всё-таки с Украины, не Васильев же и не Холмогоров, а Терещенко.
О его такой приверженности к данному продукты мы узнали сразу. На первый же ужин на блокпосту док достал шмат сала. На наш немой вопрос ответил откровенно: «Ребята, всё, что хотите, но сала не дам. У меня и так немного, а командировка три месяца. Так что не просите!» Мы в общем-то просить и не собирались, подумаешь делов – сало. Вот сёмга бы солёная, или треска на крайняк, а то сало, фанатов нет. В общем, все привыкли к тому, что при любом приёме пищи док начинал трапезу с кусочка сала, и дела в общем-то никому до этого не было. Только удивляло, как он его всё-таки хранил, в жару, без холодильника.
Вечным сало быть не могло, конечно, и вскорости закончилось. Тут мы и узнали, что такое любить по-настоящему. Док потерял аппетит, стал грустный и угрюмый. И ужин ему не ужин, и обед не обед. Несколько раз даже замечали, как перед тем, чтоб чего-нибудь съесть, док доставал и нюхал тряпочку, в которую раньше сало было завёрнуто. Бывает же такое. Мы, конечно, помочь доку в его беде были рады, только где же в мусульманском краю сала найти. Примерно так же, как снега в какой-то южноафриканской стране.
И тут ещё случился у дока день рождения. Что подарить имениннику в такой обстановке? Ну, гранату там именную, бутылку «Соловецкой» заныканую, это само собой. А мы с командиром решили: кровь из носа, но сала доку добудем. Объехали с десяток отрядов, вдруг у кого есть, бесполезно. Патроны, тушёнки ящик, владимирцы пулемёт левый предложили, а вот с салом засада. Но, как говорится, свет не без умных людей. Омоновец красноярский сходу в тему въехал: «Вы чего паритесь, ребята, махните на сопредельную, к осетрам. Осетины, они же народ православный, наверняка и сало едят». Как просто всё, оказывается, а мы и не сообразили. В общем, в Моздоке сала достали, да такого классного, загляденье. Надо было видеть, когда мы к ночи заявились в отряд и стали поздравлять дока. На вопрос «Догадайся, что мы тебе достали?» док шепотом спросил: «Неужели сала?»
Бой
Взвод нашего сводного отряда занял блокпост недалеко от станицы Червлённой. Позиции были оборудованы кое-как, хотя мы были не первыми постояльцами. Находившийся до нас взвод ВВшников ушёл дальше. В наследство от них остались три раздолбанных вагончика, две вынесенные огневые пулемётные точки-окопчики и одна точка-окопчик для АГСа. Но главное, кроме окопчиков ВВшное командование передало нам и АГС с расчётом из двух бойцов-контрактников. Также в качестве доброй воли, с барского плеча, нам был оставлен левый, трофейный пулемёт РПК. Это, конечно, радовало, АГС особенно – практически артиллерия. Но вот сами позиции всё-таки были в плачевном состоянии. Нужно было всё не просто приводить в порядок, а практически оборудовать заново. В первую очередь окопы и ходы сообщения. Затем жильё. Возводить всё это нужно было срочно, необходимый шанцевый инструмент имелся, а вот желания копать-строить у бойцов не наблюдалось. Как на грех, практически один молодняк и первоходки, из старых и опытных всего двое. Целый день ушёл на окопы, земля с песком была податлива, копалась легко. Ужинали сухпаем, все были уставшие и недовольные. Большинство посчитало, что командир дуркует и перестраховывается, но прямого ропота не было, наверное, благодаря тому, что работал я наравне со всеми. Выставив на ночь посты, составив график несения службы, спать приказал в окопах. Контрактники демонстративно ушли в вагончик, ну что ж, пусть пока.
С утра, проведя развод и кратенькую политинформацию о текущем моменте, приказал свободным от несения службы заняться оборудованием жилья и кухни. Кухню решили сделать в полуземлянке, под навесом. Вопросов о её необходимости не возникло. Война войной, а кушать хочется всегда. А вот решение вкопать в землю вагончики и усилить крыши накатом вызвало полное непонимание. Боевые действия проходят под Грозным, километрах в тридцати, направление наше неопасное, зачем так напрягаться? Да ещё контрактники, с утра где-то уже успевшие принять, смотрели на всё это с ухмылкой, мутными глазами. Очередь из автомата по вагончику, прошившая его насквозь, немного отрезвила. К вечеру жильё было готово, следующая ночь прошла относительно в нормальных условиях.
Третий день доводили всё до ума. Из отряда пришла машина с необходимым хозяйством. Спальники, бачки, миски, продукты. К вечеру боец, вызвавшийся быть поваром, по прозвищу Макарона, приготовил сносный обед. В общем, жизнь наладилась, и пошли обычные будни блокпоста. Несение службы, связанное с проверкой проходящего транспорта, документов, досмотров. Обследование близлежащей местности на предмет, чем поживиться, рыбки, например, половить, а то и поохотиться. Прослушивание рации, травля баек.
Вечно всем недовольный, постоянно бубнящий что-то себе под нос боец, которого прозвали Мятежников (созвучно фамилии, ну, и по характеру), оказался таёжником, охотником-промысловиком. Прирождённый следопыт и разведчик. Обладатель исключительного слуха и зрения. Такой боец – находка, несмотря на странности характера. Любил находиться в одиночестве, на пост всегда просился один, ночью. А днём просился в поиск, разведать местность, в основном порыбачить на Терек. Я отпускал, в нарушение инструкций, конечно, так кто их там соблюдает! Рыбу Мятежников всегда приносил, за что пользовался уважением. К тому же каждую ночь нёс службу при пулемёте в вынесенном впереди позиции окопчике, сам напросился. Утром, сменившись и поспав немного, снова просился побродить. За пару недель своих поисков кроме рыбы Мятежников снял с десяток растяжек, но главное, обнаружил две лёжки.
Сходив с замом на осмотр места, мы поняли, что за нами наблюдают, не один уже день, причём с двух сторон. Лёжки были свежие, с очень удобных позиций. Уже интересно. Кому это мы понадобились, и главное, зачем? Если предположить прорыв – всё-таки развилка на Моздок и Кизляр – так дальше степь, по дорогам блокпостов, как мухоморов в лесу, не реально. Да и зачем для прорыва длительное наблюдение, сметут влёгкую. Просачивание мелкими группами, для диверсий на железке, например, по ночам без проблем, линии фронта нет. Значит, готовят пакость именно против нас, нашего блокпоста. От уничтожения по-тихому спящих ночью до захвата, опять же по-тихому, постового. Руководству, конечно, доложили, но кроме «перейти на усиленный вариант несения службы, по возможности удвоить посты в ночное время, держать постоянную связь, обеспечить более тесное взаимодействие с соседями (кто бы их знал), мобилизовать внутренние резервы (это, наверное, Макарону дать левый пулемёт)» дельных советов не поступило. Правда, пообещали фейсов прислать, чтоб посмотрели на месте, так нам от этого ни жарко, ни холодно. Ну что ж, будем мобилизовывать внутренние резервы.
В первую очередь нужно скрытно изменить дислокацию, переместить пулемёт с АГСкой. Раз уж нас посчитали, хоть в этом иметь козырь. К тому же за время, проведённое на блоке, запасные позиции подготовлены. Правда, боевой расчёт АГС, состоящий из двух контрактников, доверия не внушает, вечно какие-то полупьяные, где их только берут. Из наших ни с кем не сблизились, видимо, считают себя элитой. Не подчинены мне напрямую, ведут себя демонстративно независимо, хотя и не нарушают грубо. Да и я их особенно не напрягал, как говорят, дарёному коню в зубы не смотрят, что уж есть. Доведя до личного состава изменение обстановки, усилив и мобилизовав, насколько могли, перешли на усиленный вариант. Три ночи прошли спокойно. Может, ерунда, и дёргаться не стоило, бойцов изматывать? Мало ли, ну, понаблюдали, всяко бывает.
Началось, как всегда, неожиданно. На исходе четвёртой ночи, только уснул после проверки постов, меня подбросили короткие очереди, и сразу пара взрывов – подствольник. Выкатившись кубарем в окоп, пытаюсь сориентироваться, но поздно. Канонада пошла не по-детски. Такое ощущение, что отбиваемся минимум от батальона. Что называется, беспорядочная стрельба. Радует, что паники нет, бойцы чётко заняли места, согласно боевому расписанию. Но вот куда стрелять, похоже, непонятно. Среди такого бедлама вдруг ясно слышу пулемёт Мятежникова. Лупит короткими очередями, чётко. Значит, видит цель, знает. По ходу сообщения – сразу к нему.
– Что, Саня, говори.
– Там четверо, в тростнике, – показывает направление, – ещё трое залегли в канаве, молчат. Подствольник хлопнул оттуда, из-за насыпи, не достать, АГСники где?
Соображаю, что АГСа не слышу, ладно, сейчас. Из хода сообщения напрямую для скорости перекатываюсь в окоп, здесь трое, всё, как учили. Показываю направление, где Мятежников видел троих, определяю сектор.
– Не палите в белый свет попусту, внимательнее.
Бегу дальше, отмечаю: «Заработал пулемёт, длинными бьёт, издалека, похоже, не прицельно. Где же АГС, почему молчат? Зря я их выставил вперёд, надо было оставить на старой позиции. Или вообще не добежали, или… не хочется об этом».
Так, и здесь трое, хорошо. Стреляют уже без дури, короткими. Перекрикиваю стрельбу:
– Двое на месте, один со мной, – дёргаю бойца, понял.
Поделиться книгой: