Звезда Волошина

Бежим с ним в сторону АГСников, выскакиваю из окопа, отмечаю – боец за мной, молодец. Два кувырка, и вваливаюсь в окоп. Мама дорогая, рукопашка. На дне окопа возятся двое. Бью верхнего прикладом, сортировать некогда. Сверху падает мой боец, не понимает ничего. Оттаскиваю обмякшего верхнего, внизу контрактник. Пытаюсь поднять за грудки, что-то мычит. Два раза бью наотмашь по морде, не, не помогает, дико крутит глазами, мычит, как карась хватает ртом воздух. Понятно, придушили. Оборачиваюсь… блин, лежит второй… контрактник. Начинаю соображать, что это было, мыслей нет. Мой боец в таком же состоянии, смотрит непонимающе, молчит. Стараюсь привести мысли в порядок, трясу головой и слышу тишину. Короткая очередь… тихо… очередь. Стреляют мои. Минута, вторая… тихо. Всё. Боя нет, ранний-ранний рассвет. Оставляю своего с контрактниками и иду к Мятежникову.

– Ну что, Саня, жив?

– Нормально, командир. Похоже, ушли. Так, пощупали. Что там с АГСом?

– Да хрен их, не понял пока. Спасибо, Саня.

– Да ладно.

Через полчаса начальство в сборе. ВВшные тоже. Своим кратенько доложил.

– Напишешь подробный рапорт.

– Есть.

– Молодец, позиции грамотно выставил, видно бывшего военного, не наши менты.

– Ментов, как и военных, бывших не бывает.

– Не умничай, рапорт пиши, всё-таки ранен один.

– Не понял, кто ранен? Все целы.

– А контрактник?

– Так он сам в темноте головой о косяк, когда выскакивал. Воевать торопился.

– Ладно, разберёмся.

Начальство уехало. ВВшники забрали своего раненого, обещали замену. Хорошо я его приложил. Ладно, хоть успел предупредить, что об косяк. Что же у них всё-таки произошло? Зову второго:

– Ну, рассказывай, боец, что там было-то?

– Командир, я ефрейтор, первый номер, а этот козлина говорит, что он первый. Меня сам ротный назначил. В АГС вцепился, хотел стрелять, я его оттаскивать, так он на меня в драку, потом душить стал. Хорошо, что ты ему врезал, придушил бы, гад.

– Ну, вы, блин, даёте, рэмбы.

– Так я же первый номер…

– Ладно, вали, отдыхай, спецназ.

Эта история долго ходила по отрядам в разных вариантах.

Незабудка

Шла война. Ненужная, непонятная, жестокая и подлая. Был август 96-го. На Кавказе было жарко во всех отношениях. По всему региону стояла жара, а в Чечне шли бои. Мы боролись с бандитами и террористами, они отстаивали свою правду и свою свободу. Можно до хрипоты, до драки спорить, кто прав, кто не прав. Я расскажу всего лишь о маленьком, никому не известном кусочке войны.

Нам повезло. Мы оказались просто на курорте. Маленький блокпост у маленького села Гудермесского района, на пересечении никому не нужных просёлочных дорог. Практически никакого движения, полная расслабуха и благодать. Гарнизон наш состоял из двенадцати бойцов и ризеншнауцера Харта. Продуктами мы были обеспечены на все положенные две недели. Из развлечений – рация. Работала, правда, не всегда, лучше почему-то ночью. Тут и начиналось веселье. Остряки и с нашей стороны, и от нохчей упражнялись по полной. Но других развлечений не было, приходилось довольствоваться этим. Конечно, иногда давалась грозная команда «Не засоряйте эфир», но на это никто не обращал внимания. И вот однажды рация попросила не засорять эфир приятным девичьим голосом. Как ни странно, на остряков просьба подействовала. Такой чистый, юный девичий голос в этом хаосе, хрипе и матах, наверное, был как луч, как какое-то светлое пятно в темноте южной ночи. В общем, с этого момента мною был наложен запрет на радиохулиганства. Развлечений не стало вообще, а я стал больше времени проводить у рации. Девушку звали Незабудка. Мы обменялись позывными, смешно. О чём можно говорить по рации? Да ни о чём. Можно было просто слушать, как Незабудка кого-то вызывает, как говорит. Просто голос. Иногда она вызывала меня: «… ответь Незабудке». Практически роман. Я не знал, и не знаю сейчас, кто она, Незабудка, из какого города, региона, как выглядит, ничего вообще.

Так было почти две недели. Потом была война. Мы не знали, что началась операция «Джихад». Нас выбили с блока, выбили с треском. Рация, как обычно, «сдохла», боеприпасов – по два магазина, и ночью мы ушли по ущелью. Троих несли, но без потерь. Радист тащил рацию, пытался реанимировать, безрезультатно. Шли на Дагестан, без связи, без дорог, какими-то козьими тропами, обходя любые признаки жилья. На четвёртый день нарвались. Били сверху, спасал отвесный склон, но долго так продолжаться не могло. Огрызаться было практически нечем. В общем, финиш. Вот тут и случилось чудо, иначе назвать нельзя. Четыре дня молчавшая рация заговорила. Меня вызывала Незабудка, запрашивала наши координаты, обстановку, в которой я и сам не ориентировался. В это время две вертушки с ходу зашли над ущельем для атаки, и огонь прекратился. Через два дня мы были уже в Хасавюрте, где я попал под раздачу. Жизнь научила не верить в чудеса, но тот случай… До сих пор в душе хочется верить, что спасительные вертушки прислала Незабудка.

Малыши

После совещания в Ханкале нас с замполитом заманили в гости наши собрята. Их маленький отряд, пятнадцать человек, стоял в Грозном, рядом совсем, двадцать минут – и на месте. Отказаться от предложения Славки, двадцативосьмилетнего подполковника, командира СОБРов, было невозможно. Ему привезли из Кизляра канистру «конины» прямо с завода. А ещё осетра. Шашлык из осетрины – это что-то! Замполит практически непьющий, что такое шашлык из осетрины, вообще не в курсе. В общем, тёмный человек. В командировке первый раз, и поклялся, что последний. На этом я его и купил.

– Поехали, Вован, хоть Грозный посмотришь, сфоткаешься, будешь внукам показывать, мол, развалил сам лично весь город.

– Да, вообще никакие отказы не принимаются, – поддержал меня Славка, – я вам Малышей покажу. Да и осетрина уже замочена. Часика на два, и вечером к себе вернётесь. Когда ещё с земляками свидишься.

– Ладно, уломали, – согласился замполит, – про ваших Малышей слышал, что, действительно не отличить?

Про Малышей знали все. Два брата-близнеца, совершенно одинаковые. Ростом под два метра, ну и весом килограммов по сто пятьдесят. Я-то их видел, как две капли, хотя для капель великоваты, скорее, двое из ларца, Саня и Андрюха. Как и большинство здоровяков, застенчивые и добродушные, всегда улыбаются. Не очень, правда, разговорчивые, слова не вытянешь, но познакомиться стоит. Разговорчивых у СОБРов хватало, их рассказы, приколы и анекдоты можно слушать – не переслушать. Ну и, конечно, кизлярский коньяк с осетром – аргумент убийственный. Поехали.

Когда коньяка канистра, да хорошая компания, да шашлык из осетра, время имеет свойство терять актуальность, и за пять минут пролетает час, а то и больше. Даже малопьющий замполит попал в этот временной капкан. Вечер и команда «Стоп, колёса» были для нас неожиданностью. Ехать категорически нельзя, накроют свои, если не чужие. Командир у нас – мужик понимающий, байку про два проколотых колеса выслушал спокойно. Тем более, что из канистры для него отлили, о чём Славка ему, конечно, сказал.

– Утром жду, аккуратнее там, – ну, золото не командир.

Несмотря на трудную ночь – пить с СОБРами – не шутка, – с утра собрались, даже относительно здоровы. И тут Славке пришла идея выделить нам сопровождение. На всякий пожарный. Мы отнекивались.

– Да брось ты, белый день, спокойно давно, доедем без проблем.

– Я решил, всё, – хрен с ним поспоришь.

В сопровождении на «буханке» два Малыша, мы так и не научились их различать. Мы сзади на «Урале». Фугас рванул, когда мы были под станицей Толстой Юрт. Взрыв был конкретный, наш «Урал» откинуло на метр, Вовка выбил головой боковое стекло и повис на двери. Мне показалось, что мозги вылетели из ушей, а в пустой голове со страшной силой лупит колокол. Инстинкт заставил открыть дверь, вытолкнуть замполита и упасть вниз. Пятеро наших бойцов залегли за колёсами, приготовились. Всё плыло, колокол лупил, упала темень. Очнулся я в медпункте отряда, док перевязывал замполитовскую голову, я лежал на кушетке. Колокол в голове больше не бил, да и вообще была полная тишина. Слух вернулся через пару дней, сначала с одной стороны, потом полностью.

А СОБРовская «буханка» сгорела, и в ней Малыш Андрюха. Саня вылетел вместе с дверью, полгода в госпитале и пенсион по инвалидности. Я встретил его лет через десять, случайно, на набережной. Если бы не сказали, кто это, ни за что бы не узнал. От Малыша осталась половина. И он больше не улыбался.

Дети на войне

Я не о детях, и в общем даже не о войне. Об этом и так много, что тут добавлять. Как всегда, о своём маленьком отрезочке жизни, который стал очень важным для меня, в чём-то перевернул мировоззрение, отношение к происходящему, заставил смотреть по-другому на происходящие события. Этот маленький отрезочек, всего в несколько дней, заставил переосмыслить и пересмотреть многие, до того понятные, устоявшиеся взгляды. Не зря говорят, что когда какие-то события касаются именно нас, конкретно, а не в общем, не по телевизору и в лекциях, мы воспринимаем их в другом свете, в другом ракурсе. А возможно, так только у меня, только личное субъективное мнение.

Так получилось, что мои старшие дети росли без меня. Ну, не получилось у нас с их матерью. Разные характеры, воспитание. Всё разное. Она из большой семьи, а я детдомовский. Она привязана к дому, я больше кочевой, коллективно ориентированный. И когда началась моя служба по гарнизонам, с бытовой неустроенностью и всякими военными прелестями, её это устроить не могло, всё рухнуло окончательно. Она с детьми осела в деревне у своей мамы, в своей большой семье, а я служил и в гражданской жизни себя не видел. По мере возможности я навещал детей, раз в год, в отпуске. Так бывает, многие расходятся, и хотя это не есть хорошо, но не трагедия. Трагедия случилась, когда она умерла. Совершенно неожиданно, очень молодой. Это действительно трагедия, потому что это нельзя исправить, изменить или отменить. Это случилось.

С её родителями были невероятно трудные переговоры. Они всегда хорошо ко мне относились, всегда поддерживали и заступались. Никогда не были против моих приездов, общения с детьми. Даже когда я женился второй раз и приезжал с детьми от другого брака, они не были против, наоборот, считали, что дети должны общаться и знать друг друга. Но тут, в вопросе о дальнейшей судьбе старших детей, они заняли совершенно жёсткую позицию. Дети остаются с ними. Всё. Никакие мои доводы, например, что имею законное право и т. д., не принимались. Вопрос решён. Дети ходят в школу, дети привыкли к семье, им здесь лучше. В итоге я согласился. Правильно это или нет, сколько людей, столько мнений.

Вот с этого периода и начались сложности в общении со старшим сыном. Я, как и раньше, приезжал в отпуск. И если с дочерью никаких проблем не возникало, она всегда была рада нам, с сыном было всё сложно. Он демонстративно отказывался общаться со мной, уходил, не разговаривал, всячески избегал. Не помогали ни бабушкины беседы, ни мои. Детская обида засела очень глубоко и сильно.

Жизнь, конечно, продолжалась, дети росли. Нестабильные девяностые, безденежье, неразбериха в службе. Сокращения, восстановления. Потом сплошные южные командировки, в общем, нормально. Напряжёнка в отношениях со старшим, конечно, беспокоила, но понемногу я с этим смирился. Их бабушка мудро рассудила, что время лечит, и всё наладится. Мне ничего другого не оставалось, как принять такую линию и ждать.

В конце двухтысячного мы располагались недалеко от Грозного. Рядом стояли ВВшники, пацаны-срочники. Мы-то в основном люди взрослые, быт свой наладить умели, опыт всё-таки. А они, со своими такими же пацанами-офицерами, не очень. Вечно грязные, оборванные, полуголодные и перепуганные. Зрелище печальное и грустное. И вот тут поселилась и засела в моей голове мысль, что мой старший где-то здесь. И так сильно засела, что спать не мог, прямо навязчивая идея. Знал, что призвали, служит, но где, не знал. Личной связи у нас так и не было. При очередном посещении главного штаба достал я одного знакомого штабиста: «Узнай, успокой душу, места не нахожу. Знаю, что непросто, списки частей надо прошерстить, даже род войск не знаю, но очень прошу!» Хороший парень, с пониманием отнёсся, просьбу выполнил, спасибо ему. Через несколько дней прислал мне записку: «Не подвело тебя чутьё. Псковская дивизия ВДВ, батальон такой-то, рота такая-то, базируются под Самашками». Какое на меня это произвело впечатление, сказать не могу, не умею, вернее. Сказать, обухом по голове, так нет, ждал чего-то подобного. Ждал, но не верил, не хотел верить. А тут бац! В общем, наверное, близко будет, что земля под ногами зашаталась. И сразу: «Ну почему именно мой, неужели мало того, что я здесь. Он же ребёнок совсем». В общем, соседи ВВшники – это так надо, война, куда деваться. А вот почему свой на этой войне, осознать не то чтобы непросто – невозможно, не раскладывается по полочкам.

Когда земля под ногами качаться понемногу перестала, и сознание начало раскладывать факты по ячейкам извилин, решение ехать пришло моментально. Командир сначала никак: «Ты соображаешь, что несёшь, с меня погоны снимут вместе с головой, случись что. Где мы и где Самашки, семьдесят километров по неконтролируемой территории. Я как тебя прикрою, это же дня два как минимум?» Но в итоге в ситуацию вник, понял, что лучше отпустить и прикрыть, чтоб дров не наломал. Ильич вообще мужик отличный, мы с ним не первый раз вместе. Разрешил взять «Урал» и пятерых бойцов, на три дня. На следующий день мы пристроились к попутной колонне и отправились.

Ближе к вечеру мы добрались до места, колонна пошла дальше, мы свернули к десантуре. Своего я увидел сразу, как раз на посту стоял, у шлагбаума. Похудел, но выглядит бодро. Документы на машину проверил, в кузов заглянул, всё по делу. На меня не обратил внимания, мало ли тут ездят, документы в порядке. На блоке тормознули, позвали старшего. Молоденький старлей подошёл, представился.

– Я к тебе, старлей, дело есть, – говорю.

– Проходите, пообщаемся, – в землянку свою пригласил.

Бойцы жили в палатке. Позиция оборудована грамотно, окопы в полный профиль, порядок виден. Не зря учили.

– Разговор у меня долгий, не по службе, «шкурный» интерес имею, поэтому я своих отпущу, они в Самашках тормознутся, а сам задержусь у тебя.

– Не вопрос, – говорит.

Вижу, не сообразит, в чём дело, занервничал. И я не тороплюсь, всему своё время. Мои бойцы уехали, мы прошли в землянку со старлеем, ничего, уютненько. Достаю коньяк, вижу удивление.

– Да расслабься ты, – говорю, – сказал же, вопрос у меня личного характера, не служебный.

Ладно, выпили по маленькой. Начал расспрашивать, как служба, как бойцы, всё ли нормально. Опять старлей напрягся, не поймёт, что хочу. А я не могу сразу так, в лоб. Говорю:

– Боец вот на шлагбауме сейчас как?

– Ничего, подготовленный, физически развит, резковат, правда, немного, а что случилось-то?

– Так сын это мой, – отвечаю.

Старлей рот забыл закрыть, очень, видать, неожиданно. Когда в себя пришёл, подскочил:

– Сейчас я его подменю.

– Не надо, пусть до смены, как положено. Потом дай пообщаться, – а самого что-то начало потряхивать, думаю, надо немного в себя придти.

В общем, провёл я у десантников ночь. Сидели с сыном в командирской землянке, говорили. Нам никто не мешал, по сотке выпили, старлей разрешил. Переговорили обо всём на свете. С тех пор непоняток и напрягов между нами нет. В феврале десантники сменились, без потерь. А в марте и мы домой. Это была моя последняя командировка. Больше не ездил. Что-то надломилось внутри. Все понимают, что война – штука вредная, лживая и поганая. Но привыкают к ней, как к работе. Есть такое слово «надо». Только вот одно дело, когда сам. А вот когда свой ребёнок на войне – это другое. Принять и понять это нельзя, привыкнуть – тоже.

Как я был генералом

В одну из кавказских командировок местные рассказали, что во время правления ваххабитов почти в каждом населённом пункте был свой генерал. Такой вот сельский ваххабит-начальник, набрав себе десяток бойцов, объявлял себя, по меньшей мере, бригадным генералом. Кто-то из ребят в шутку заметил:

– Петрович, раз у тебя тридцать бойцов в подчинении, то ты по местным меркам тоже как минимум генерал, – и иногда в шутку стали так называть.

Однажды мы заехали в кафешку-шинок съесть по шашлыку. Расположились за дощатым столом, сделали заказ пожилому хозяину-чеченцу, сидим, ждём. И тут один из моих бойцов громко спрашивает, обращаясь ко мне:

– Товарищ генерал, разрешите по бутылочке пива, жарко.

Я, конечно, в шутку, напустив важности, сколько умел, и разрешил:

– Ну, только по одной, не больше.

– Есть, товарищ генерал, – в шутку козырнул боец и обратился к хозяину. – Уважаемый, у тебя пиво холодное есть? Наш генерал разрешил по бутылочке.

– Канечна есть, дарагой, канечна есть, самае халодное, самае свежие, – засуетился хозяин, начал сметать с досок стола несуществующие соринки и быстренько выставил пять запотевших бутылок «Балтики 3».

Шашлык получился хорошим, поели с удовольствием. Но когда попытались рассчитаться, от денег старый чеченец отказался наотрез:

– Какие такие деньги? Товарищ генерал, заходите всегда, старый Иса готовит самый лучший шашлык и всегда рад таким гостям.

Из природной скромности я не стал разочаровывать старого Ису, что вовсе не являюсь генералом. Кроме того, пользуясь своим временным генеральским служебным положением, ещё несколько раз заезжал с ребятами отведать вкусный шашлык к такому щедрому хозяину.

Перед отъездом домой я отправил владельцу кафешки, старому Исе, кое-что из продуктов – тушёнку, крупы, макароны – и несколько бутылочек «Fairi». Тот остался доволен вниманием «генерала».

Последний бой Волошина

Командировка подходила к концу, практически закончилась. Новый отряд уже был в Моздоке и сегодня после обеда должен был прибыть на место. Два, ну три дня на смену, три-четыре дня пути и дома.

– Всё, похоже, спор у замполита я выиграл, – с улыбкой подумал Волошин. – И то, нечего спорить со старыми, жизнью умудрёнными.

Пару недель назад, как обычно бывает перед концом командировки, по отряду поползли слухи, что смены вовремя не будет, что новый отряд то ли ещё не собрали, то ли не успели обучить, поэтому ещё пару недель, как минимум, придётся службу тащить сверх плана. Даже замполит на эти стандартные байки купился:

– Как думаешь, сменят вовремя? – пристал он к Волошину.

– А куда денутся? Конечно, сменят, не гоняй, Володя, к восьмому марта дома будем, жёнам в подарок.

– Хорошо бы, а то бойцы нервничают, устали все за полгода, домой хотят. А мне вообще этот Кавказ уже поперёк горла, не моё это, я же гуманитарий, три образования гуманитарных имею, какая война. Приеду домой и рапорт на пенсию, хватит, выслуга есть, свой служебный и гражданский долг исполнил честно, жена дома, дочь… Так думаешь, сменят вовремя, и восьмого точно дома будем?

– Точно тебе говорю. Не веришь – давай забьёмся.

– Давай, – согласился замполит, – на что?

– Да на что хочешь.

– На один зелёный американский рубль.

– А чего на один-то, может, на сотенку? – поднял Волошин ставку.

– Не, сотни у меня нет, а один дома лежит, на развод. Да и была бы сотня, отдавать жалко, а так доллар, всё по-честному и не накладно, – привёл свою аргументацию Володя.

И вот смена уже на подходе. При таком раскладе можно даже числа шестого до дому добраться, закончилась командировка. С точки зрения службы прошло всё нормально, даже, можно сказать, удачно, пара стычек с какими-то индейцами не в счёт, да и обошлось без потерь. А так – обычная рутинная работа, блокпосты, проверки на дорогах, уничтожение подпольных мини-заводиков по перегонке нефти. Главное, целы и едем домой.

А вот с психологической точки зрения командировка действительно выдалась тяжёлая, нервная, да и длинная, по шесть месяцев ещё не ездили. Случай с майором-«предателем», тридцать лет честно отслужившим и не заработавшим квартиры, как-то наводил на мысли нерадостные, квартиры у Волошина не было тоже. Был, правда, домик в деревне, требующий огромного ремонта, а лучше перестройки, да у жены маленькая служебная двушка в гарнизоне. Лучше, конечно, чем у майора, но всё же небогато. Замполит вон на пенсию собрался, а Волошин его на пять лет старше.

Подрыв машины земляков-СОБРовцев – очень грустная страница, жалко ребят, жалко семьи. Но больше всего выбила из колеи встреча со старшим сыном Славкой. О такой встрече Волошин не мечтал никогда, просто не мог себе представить. Всё ясное и понятное до сей поры рухнуло, провалилось, покрылось неизвестностью и непредсказуемостью. Осознать, что его дети могут оказаться здесь, в этой непонятной мясорубке, было выше его сил. Что-то пошло не так, что-то надломилось и заныло, как застрявший в плоти осколок. Завтра, всегда понятное и чёткое, как будто затуманилось и растворилось.

Смена между тем подъезжала, это были три зелёных вагона, подцепленные к бронепоезду «Козьма Минин». Волошин и два бойца, изображающие почётный караул, сопровождение и охрану, к встрече нового отряда вышли на перрон. У перрона остановился сам бронепоезд, из штабного вагона выскочил командир в полосатой майке и чёрном берете:

– Привет, Волошин, я тебе смену привёз, с тебя пузырь, только давай там, выгружай их поживее, мне ещё до Ханкалы надо засветло, – поздоровался на ходу и побежал к линейщикам, база которых находилась на вокзале.

– В твоей консервной банке пузырь разобьётся, нас обратно повезёшь, в грелку налью, – крикнул ему вслед Волошин и заторопился к вагонам.

Тут чуть не произошла первая накладка, из-за которой спор замполиту, а также зелёный американский рубль можно было и проиграть. Первым из вагона выпрыгнул боец в бронежилете, каске и с автоматом, за ним полковник в такой же экипировке, да ещё и со «стечкиным» в деревянной кобуре. Не иначе, воевать собрался серьёзно. Потом на землю спустился ещё один полковник, этого Волошин знал, один из замов начальника управления Заимов – сопровождающий. Волошин представился.

– А где командир? – поздоровавшись, спросил Заимов. Видимо, встречающий начальник штаба высокий чин не устраивал.

– Командир с частью отряда выехал в Моздок, товарищ полковник.

– Как в Моздок? – полковник озадачился. – Он должен с нами ехать в Ханкалу, для проведения процедуры смены отрядов.

– Какая Ханкала, товарищ полковник? – теперь уже озадачился Волошин. – Отряд базируется здесь, пересменка здесь, новый командир отряда после смены съездит в Ханкалу сам, представится руководству группировки. Надо выгружать отряд, следовать на базу и готовить смену блокпостов. Завтра до обеда надо всех поменять, и нашему отряду с бронепоездом убыть в Моздок.