Звезда Волошина

– Нет, – упёрся Заимов, – у меня приказ следовать в Ханкалу.

– Так вы можете следовать, товарищ полковник, – Волошин понял, что смена может задержаться на неопределённое время. – А отряд-то куда тащить? Его там никто не ждёт, поймите.

– Ну, не знаю, – сопровождающий был в растерянности, – ты что думаешь? – обратился он к командиру нового отряда.

– Я как вы, товарищ полковник, приказ был – смена в Ханкале, – с готовностью выпалил полковник со «стечкиным».

Волошин готов был взвыть трёх этажным матом, но всё вышло гораздо эффектней. От вокзала бежал командир бронепоезда, размахивая руками и крича. В переводе на цензурный язык речь его была следующего содержания:

– Вы чего тут митингуете, клоуны? Мне ехать надо, сапёрная разведка час как прошла, на фугас меня хотите отправить, недоумки? Пятнадцать минут вам на разгрузку, или я отцепляю ваши вагоны к чёртовой матери. Пятнадцать минут и ни минутой больше, поняли? Идиоты, – с этими словами он развернулся и побежал к своему бронепоезду.

Полковники застыли с круглыми глазами, первым очнулся Заимов:

– Это кто?

– Командир бронепоезда, полковник Свищёв, – пояснил Волошин.

– А чего это он? Странные тут у вас взаимоотношения.

– Нормальные, товарищ полковник, им ещё до Ханкалы ехать, а фугасы в этих краях ставить любят, так что понять можно, кому хочется ночь у подрыва стоять, в степи.

– Ну, что встал? – перекинул своё внимание на командира прибывшего отряда Заимов. – Не слышал, пятнадцать минут на всё про всё, командуй выгрузку.

Всё закрутилось, бойцы начали быстро выгружаться из вагонов, выносить вещи, ящики и коробки, дело сдвинулось. Когда всё было уже закончено, со стороны соседнего села два раза громко ухнуло, и началась беспорядочная автоматная стрельба. Вновь прибывшие насторожились. Но командир отряда не дал времени на осмысление происходящего, а, выскочив из вагона, где, видимо, проверял, всё ли выгрузили, что было воздуха в лёгких заорал:

– Отряд, занять круговую оборону, приготовиться к бою! – и сам первым плюхнулся на насыпь. Бойцы Волошина переломились пополам со смеху. Некоторые, из нового отряда последовали примеру командира, но большинство оставалось стоять, ничего не понимая.

– Товарищ полковник, – Волошин, сдерживая смех, присел перед командиром, – вставайте, не надо круговую оборону, пойдёмте на базу.

– Так стреляют, – не понял веселья полковник.

– Это не нам стреляют, это в соседнем селе, далеко. Веселятся, может, или наоборот, взгрустнулось, здесь так бывает, не обращайте внимания, поднимайте отряд.

На следующий день с утра новый отряд поменял блокпосты и внутренний караул. Сменившиеся после обеда загрузились в вагоны и, счастливые, что командировка закончилась, отправились в Моздок. Больше неожиданностей не было, в Моздоке пробыли ещё сутки и уже обычным поездом, без брони, выехали в сторону дома. До Москвы доехали быстро, Волошин напомнил замполиту про должок, тот не возражал, возвращение домой, да ещё к женскому празднику, того стоит. Но с Москвы снова что-то пошло не так, возможно, чей-то хитроумный план, но скорее обычное головотяпство. Потолкав ночь вагоны по тупикам, наконец, к кому-то прицепили, и поезд поехал. Каково же было удивление, когда на следующий день отряд оказался в своих вагонах, загнанных в тупик на неизвестной станции. Отобрав наиболее трезвых и опрятных бойцов, выслали разведку. Вернулась разведка быстро, выяснив, что это станция Бологое, а больше никто ничего не знает.

Командир отряда, никогда не терявшийся ни при каких обстоятельствах, в этот раз, похоже, происходящего не понимал:

– Какое Бологое? Это же в другую сторону, они чего нас, через Питер отправили, такой крюк! – и кивнул Волошину. – Пойдём, надо прояснить, ерунда какая-то получается.

Ни начальник станции, ни военный комендант толком пояснить ничего не могли, откуда, зачем и главное, что теперь делать с отрядом, никто не знал. Начались звонки и переговоры с железнодорожным начальством, а прибытие отряда домой к международному женскому дню, похоже, снова оказалось под угрозой. Вместе с тем под угрозой оказался и зелёный американский рубль, почти уже выигранный в споре с замполитом. Тогда командир, умнейший всё же человек, пошёл на хитрость:

– Послушай, товарищ начальник, – начал он ласково, наклонившись над столом главного станционного руководителя, – у меня сто вооружённых бойцов, которые шесть месяцев провели в окопах, в боевых условиях. Сейчас они сообразят, что их завезли куда-то не туда, они же в мыслях уже почти дома, не знаю, как их удержать от необдуманных поступков. Может ты, дорогой начальник, найдёшь какой-никакой паровоз и отправишь нас от греха побыстрее. Ну, зачем вам тут сто вооружённых бойцов, подумай, а?

Вежливость и задушевность командира на станционных подействовала. Не более чем через час вагоны с отрядом были прицеплены к тепловозу и ночью доставлены в Ярославль. И уже следующим вечером, седьмого марта, поезд с отрядом переезжал Северную Двину, дома.

Оркестр грянул «Славянку». Перрон заполнился встречающими родственниками, милицейскими и городскими руководителями, прессой. Навстречу встречающим из вагонов повалили бойцы отряда. Смех и слёзы, визг детей и вспышки фотоаппаратов, оркестр надрывается бравыми маршами, праздник, не сравнимый ни с чем, праздник встречи. Волошин, оказавшись на перроне, искал глазами и не мог найти Татьяну. Что такое, жена не приехала встречать, такого ещё не бывало. Не знать о времени прибытия отряда она, работая в отделе, точно не могла, наоборот, должна была оповестить других. Что случилось? И тут Волошин увидел. Татьяна стояла у самой лестницы, позади всех встречающих, прислонившись к перилам, такая маленькая, худенькая, и плакала. Даже не плакала, просто слёзы текли непрерывными капельками по лицу и падали в снег. Волошин рванул навстречу потоку, через встречающую толпу:

– Ну, ты что, Тань? Всё хорошо, я дома, приехали, нормально всё, Тань, ты чего?

Татьяна уткнулась в бушлат, продолжая плакать.

– Что случилось, чего ты? Ну, не надо, сейчас вооружение сдадим и домой, чего ты? Праздник завтра, я вина привёз разливного, отметим, не плачь.

– Я так устала, если бы ты знал, как я устала, – всхлипнула Татьяна. – Конечно, всё хорошо, ты дома, и праздник, всё хорошо.

Домой Волошин ехал с каким-то смутным предчувствием тревоги, как встретила жена, настораживало.

– Может, на работе какие проблемы, – думал он, – мало ли, или дети что.

Войдя в квартиру, бросил сумку в прихожей:

– Там в стирку всё, Тань, я помоюсь, долго ехали, кругами какими-то, – а сам украдкой заглянул в лицо, глаза сухие, уже хорошо.

Из кухни вкусно пахло жареным мясом и печёным.

«Нормально всё, – подумал, – ждала, готовила».

Стол, как всегда, был хорош, умеет Татьяна готовить. Волошин достал полторашку домашнего вина, подаренную муллой Адамом, разлил по бокалам.

– Ну, за встречу!

Выпили, помолчали.

– Когда обратно? – Татьяна смотрела в упор.

– Куда обратно? – не понял Волошин. – Я только приехал.

– Туда, туда, на войну когда снова поедешь?

– Да я как-то не думал.

– А ты подумай, когда мне снова отправлять, когда ждать, как? Ты подумай, не думал он. Ты вообще думаешь когда-нибудь, о нас, например, или только о себе, только о своей службе, о бойцах своих, а мы есть в твоей жизни? – Татьяна говорила резко, как молотком по гвоздям.

Такого от своей мягкой и покладистой жены Волошин не ожидал.

– Ты чего, Тань, ты же сама офицер, понимаешь, служба есть служба.

– Да я-то понимаю, и службу свою исполняю, подшиваю бумажки, в сейф складываю, сроки соблюдаю. А ты? Тебя кто гонит в эти командировки? Пятый десяток разменял, не навоевался, не наигрался в войну. Белый уже весь, а всё надо, не уймёшься никак. Для тебя тут дел нету? Кого ты там защищаешь? А кто нас защитит тут? Думал об этом.

– Вас что, обидел кто? – Волошин не мог понять такого поворота событий.

– Да никто нас не обижал, не в том дело. Устала я, устала и вымоталась вся. Ждать, бояться, переживать, ночей не спать устала. Это вам там хорошо, привыкли, скачете по своим горам, как козлы.

– За козлов ответишь, – попытался пошутить Волошин. Татьяна шутку не приняла.

– Отвечу, я за всё отвечу, а вот ты мне ответь, ты знаешь, как на каждый звонок подпрыгивать, как домой бежать с работы быстрей, новости посмотреть, как письма ждать и получать бояться, знаешь? А когда машину вашу подорвали, знаешь, сколько я успокоительного выпила, а уснуть всё равно не могла?

– Это не нашу, это СОБРов.

– А мне кто об этом сказал? Мы из новостей узнали, что машина наша. На работе неделю телефон разрывался, об этом ты знаешь, думал? Славка твой там, Серёга в училище, офицером будет, тоже туда?

– Таня, не дави на мозоль.

– Мозоль, говоришь, да у меня вся душа – мозоль, куда ни прикоснись – везде больно. В общем, так, Волошин, я долго думала, долго и трудно, пора тебе делать выбор, или война, или семья. Нет больше другого выбора, нет и быть не может, не тот у нас уже возраст, чтобы сердце друг другу рвать. Такой мой тебе сказ.

– Покурю пойду, – Волошин взял сигареты и вышел на площадку.

Закурил. Мысли в голове скакали, как сумасшедшие, с одного на другое.

«Хорошо, что ещё не знает, что мы в другой машине ехали. И про Славку зря я ей рассказал, лишнее расстройство. Вон как прорвало, прямо битву при Ватерлоо мне устроила, долго копила, вот и выплеснула. А с другой стороны, я больше и не собирался никуда ехать, хотя после каждой командировки так думал, потом ехал всё равно. Может, правда, пора завязывать, права Татьяна, пятый десяток, не те годы».

По лестнице поднимается сосед сверху:

– О, здорово, Петрович, с возвращением!

– Здорово, спасибо!

– Ну, как там, в тёплых краях? У нас вон, снегу по уши, а там, небось, и нету.

– Нормально там, и снегу нету.

Сосед, поняв, что к разговору Волошин не расположен, пошлёпал дальше.

«Нет, а всё же права, наверное, Татьяна. Что мы знаем, как им тут без нас? Я – солдат, а что-то как узнал, что Славка на войне, места себе не находил, а тут женщина, – продолжал свои мысли Волошин. – Точно права, не поеду больше никуда, да и вообще, пора на пенсию. Домик надо ремонтировать, огород, курочек завести, а может, и кроликов. Выслуги-то лет тридцать со всеми льготами наберётся, хватит».

Затушив третий окурок в консервной банке, стоящей на подоконнике, Волошин вернулся в квартиру:

– Всё, Тань, решил, твоя победа в этом бою, больше никуда не еду. Будем дом ремонтировать, лето скоро, хватит на самом деле.

Татьяна впервые с момента встречи улыбнулась, уж кто-кто, а она-то знала, раз сказал, значит, решил, так и будет.

Через два года Волошин ушёл на пенсию, всё-таки обычная служба, без командировок, была пресновата. А ещё через два года у Волошиных родился сын, маленький непоседыш. Значит, всё правильно, значит, жизнь продолжается, и свой последний бой Волошин проиграл не зря.

Мультики

Маленькая колонна втянулась в ущелье полностью. Волошин, сидевший на второй броне, оглянулся: за двумя «Уралами» и уазиком БТР с бойцами. Шесть единиц техники, два отделения сопровождения, в крытых брезентом машинах – новый отряд, руководство – в уазике. Всё, как всегда, только дорога почему-то незнакомая, ущелье тёмное, узкое, как щель, солнце здесь, похоже, появляется на пару часов в день, не больше. Скорее бы уж закончилось, Волошин снова повернулся вперёд. Что за бред? Прямо перед колонной, посреди дороги, стояла пушка. Маленькая, на каких-то мотоциклетных колёсиках, похожая на сорокапятку из фильмов про войну. Вокруг столпились с десяток бородатых моджахедов в длинных белых рубахах-пируханах и шапках-пуштунках. Они ничего не делали, просто стояли и улыбались. Беззвучный выстрел, пушка выплюнула пламя, и головной БТР медленно скатился в пропасть вместе с сидящими на броне.

Волошин спрыгнул на ходу и перекатился за камень. А пушка уже стреляла, не переставая, как пулемёт. Взрывов не было, просто машины и БТРы съезжали в пропасть, в полной тишине, вместе с бойцами. И вот на дороге они уже одни, афганские моджахеды с сорокапяткой и Волошин. Ствол пушки начал рыскать вверх-вниз, по сторонам, выискивая новую цель.

«Надо стрелять, надо стрелять», – но предохранитель никак не опускался, как будто приваренный сваркой. И тут включился звук. Моджахеды хохотали, громко, на всё ущелье. Яркая вспышка света, Волошин вскочил, проснувшись от собственного крика.

Солнце било прямо в глаза. Знакомые светло-зелёные обои.

«Дома. Надо же такому присниться. Судя по ярким лучам, часа четыре утра, не меньше».

Прошёл на кухню. Крепкий кофе взбодрил окончательно, спать совсем не хотелось. Повалявшись на диване, пощёлкав «лентяйкой» – всё равно ничего интересного, – отправился на работу.

Сон не отпускал весь день. Вернее, не сам сон, понятно, что дребедень какая-то. Что за ущелье, Волошин никак не мог вспомнить, где он это видел, или не видел вообще никогда, все они чем-то похожи, эти горы. Даже попытался сориентироваться по сторонам света и по времени. Ничего не получилось. Днём рассказал компаньону, заму по прежней работе, также побывавшему неоднократно в горах:

– Представляешь, Андрюха, сорокапятка, а стреляет, как пулемёт, и взрывов нет, а все падают в пропасть.

– А я был, командир, в колонне? – хохотнул Андрюха.

– Не знаю, – Волошин начал вспоминать, – лиц не было, бойцы были, а лиц не было. Только бородатые, те с лицами, больше никого.

– Да не гоняй ты, мало ли чего приснится. И у меня жена ругается, когда по ночам ору, особенно если матом патронов прошу. Бывает, накати вечером грамм двести, а то пятьсот. Твои на юге, когда приедут?

– Да пусть погреются, у нас в этом году, похоже, лето отменили, и солнечно, и холодина. Возьму, правда, на вечер бутылочку.

Вечером, сварив пельменей, Волошин достал успевшую запотеть водку из морозилки. Водка была так себе, а пельмени и вообще одно тесто с непонятной начинкой.

«Да, с бабушкиными рядом не валялись, но не пропадать добру», – под второй стакан доел.

Пощёлкав телевизор, какие-то очередные сериалы, все на один манер, новости ни о чём, завалился спать.

Ущелье пришло опять. Вместе с моджахедами. Только теперь Волошин ехал на уазике, один. Тента не было, снова без солнца, скалы нависают над дорогой, Волошин посмотрел вверх. Они стояли на скале, вокруг большого валуна, и смеялись. На этот раз боевики выглядели, как нарисованные в мультике, и были неестественно большими. Камень дрогнул и полетел вниз. Прямо на машину. Сделать было ничего нельзя, поздно. А моджахеды хохотали, они тоже понимали, что деваться машине некуда.

Волошин проснулся в холодном поту. Солнце вставало.

«Часа два всего, что за напасть! Далось мне это ущелье».

Попробовал уснуть, не получилось. Смотреть телевизор не хотелось, идти некуда. Проворочался до утра: «В церковь, что ли, сходить? Или выпить побольше? Вторая ночь коту под хвост. А может, к Иванычу, говорил же, обращайся, если что».

Олег Иваныч в последней командировке был доктором. А так психолог, хотя и доктор тоже. Волошин над ним подсмеивался:

– Знаешь, Иваныч, кому в командировках труднее всех? Доктору. Со скуки можно удавиться. Больных нет, на пост не надо, ты бы хоть рисовать начал или петь. А то достал всех своими тестами, кому они нужны?

– Вот не понимаешь ты, Саша, пользы психологии, а за ней будущее, между прочим, – доктор был фанатом профессии.

– Жизнь сейчас какая? На нервах всё, бегом, в спешке. От этого накапливается нервное напряжение, стрессы. А мы, психологи, призваны эти стрессы гасить, мы учим от них избавляться, а ты смеёшься.

– Да не нужны вы мне, я сам себе психолог, и бойцам своим тоже. Из стресса мат хорошо выводит, лучше трёхэтажный, а уж если и это не помогает, только прямой удар в ухо, но это крайность. Можно, конечно, более приятные и доступные методы применить, водочки литрушку, например, коньяк хорошо, чачу на крайний случай, – шутил Волошин.

– Нет, – не соглашался доктор, – удар в ухо может вызвать обратную реакцию, на мат все реагируют по-разному, а алкоголь – вообще яд.

– Нормально здесь все реагируют на мат, а на водку уж тем более, – подводил итог Волошин. – Так что, на самом деле, рисуй лучше или книжку напиши по психологии войны, всё польза.

Когда на третью ночь мультяшные моджахеды со смехом расстреливали Волошина из автоматов, он твёрдо решил – надо что-то делать.

«С ума, что ли, схожу, сколько можно, пять лет прошло. Ладно бы нормальное что, а то мультики какие-то. Точно к доктору пора».

После обеда набрал номер психологов:

– Здравствуйте, Олега Ивановича можно услышать?

– Я слушаю, – отозвался телефон.

– Ой, привет, Иваныч. Волошин. Извини, не узнал, богатым будешь.