Сады Виверны

– Верь мне, Дидона, – сказал я, глядя в испуганные глаза Нотты. – Верь Энею, верь, что бы ни случилось!

Но было в ее взгляде нечто… что-то такое, от чего сердце мое перевернулось…

– Deus vult, – прохрипел я. – Deus vult…

Джованни нахмурился.

Я молча поклонился и быстро пошел к воротам, прилагая все силы, чтобы не обернуться.

Брат Басту украл в аптеке серотониус, настойку лунного корня и два грана марры – этого хватило, чтобы вино из моей фляжки довело Неллу до приступа. Гродониус в своей «Большой фармакопее» утверждает, что это сочетание опасно, но не смертельно.

Воспользовавшись замешательством, я сумел проводить Нотту к Джованни на глазах у дона Чемы, который, как я надеялся, в суматохе не придал этому значения.

Художник следил за нами, когда мы бежали от ворот к его дому, и, конечно, понял, зачем я привел к нему Нотту.

Теперь оставалось ждать, надеяться и мучиться неизвестностью.

Джованни мог помочь Нотте, а мог и посмеяться над секретарем инквизитора, угрожавшего ему арестом и принудительной доставкой в Рим. Пугало меня и признание художника, который назвал свое чувство к женщинам влечением, – как далеко оно могло зайти?

В общем, воодушевленный и измученный сомнениями, я вернулся в гостиницу, где меня ждал дон Чема.

Едва бросив взгляд на него, я понял, что мне не удалось перехитрить старика.

– Ты ведь это еще в Риме замыслил, Мазо? – спросил инквизитор, когда я переступил порог кухни. – Для этого и все свои сбережения у флорентийцев забрал? Ты уверен, что это существо… что этот человек поможет бедняжке Нотте?

– Нет, – честно ответил я.

– Она знает о твоем замысле?

– Догадывается… думаю, догадывается…

– Значит, ты все за нее решил…

– Мессер! – вскричал я. – Она много раз жаловалась на свое уродство и была готова пожертвовать чем угодно, даже свободой, лишь бы избавиться от него! Неужели вы думаете, что я прибегнул бы к помощи этого человека, будь у меня выбор!

– Но ей ты выбора не оставил.

– Мессер, я твердо убежден, – сказал я нетвердым голосом, – что она будет рада…

– Ну да, она тебя любит и готова ради тебя на все…

– Вы хотите сказать, что я руководствовался эгоистическими побуждениями? Но ведь это не так, мессер! Она для меня лучше хлеба! Ради нее я готов был остаться без гроша, я был готов…

Дон Чема глубоко вздохнул.

– Теперь их сорок, Мазо, – сказал он, не повышая голоса. – Или больше. Но сейчас меня больше заботит Джованни. Капата доложил, что его поклонницы заперли ворота, забаррикадировали галерею, выставили караулы и, похоже, готовы защищаться. А может быть, и нападать. Им ведь нечего терять…

– И у них есть оружие?

– Этого мы пока не знаем. Но можем догадываться, на что способны отчаявшиеся женщины, которым внушили, что у них отнимут чудо…

– Может быть, дон Эрманно переубедит их? Ведь он дал им кров, пищу, лечение, защиту от унижений…

– Он только что перенес удар, и неизвестно, дотянет ли до утра. Брат Нанни окружил старика заботой, но… но все в руках Божиих… В общем, не остается ничего другого, как дождаться утра, а тогда уж действовать по обстоятельствам. Капата расставил саксонцев так, чтобы никто из сада не выскользнул, ему помогают братья помоложе и местные крестьяне… Надеюсь, до восхода солнца Джованни не станет ничего предпринимать…

– Что вы теперь думаете об этом человеке, мессер? О Джованни? О том, что он говорил об Иисусе?

– С нами говорил не человек, а его горб. Горб хочет, чтобы его считали не болезнью, а достоинством, а человек – человек хочет, чтобы его любили.

– Кажется, ему это удалось…

– На самом деле он живет в вымышленном мире, в мире Als Ob, среди призраков любви…

– Мне всегда казалось, мессер, что вы, как Гомер, любите и победителей, и побежденных…

– Он сделал второй шаг не колеблясь – это ли не ужасно?

После непродолжительного молчания я спросил:

– А Нелла? Что с ней мессер?

– Пришла в себя, но пока слаба.

– Я был жесток с нею… – Я помолчал. – Мессер, у вас складывается впечатление, что я – нерадивый ученик, слушающий, но не слышащий, и все ваши уроки, все разговоры пошли не впрок… Но это не так, мессер! Мы ведь с вами говорили про обычных людей, нормальных, а Нотта принадлежит к тем, кто проклят от рождения, и ее это мучило… и меня это мучило… поэтому я и решил, что она заслуживает исключения из правил…

– Этого заслуживает любой человек, Мазо, и этого не заслуживает никто. Спокойной ночи, сынок, и да простит Господь нас, грешных.

Оглушенный, растерянный, вконец расстроенный, я поднялся в спальню, скинул сапоги, лег рядом с Неллой – она нащупала мою руку, сжала – и закрыл глаза.

Утренний туман был таким густым, что я не видел наконечника своего копья.

На другом краю двора, у ворот сада, что-то происходило – оттуда доносились постукивание, скрежет, шипение.

Капата предположил, что женщины побоятся нападать на свиту инквизитора, но на всякий случай выдвинул вперед своих саксонцев, вооруженных мушкетами и сетями. За ними переминались с ноги на ногу крепкие деревенские парни с пиками и дубинами в руках. Двое парней оказались неплохими лучниками – их Капата послал на крышу гостиницы, откуда был виден весь двор.

Главной целью был, разумеется, Джованни, но я честно предупредил дона Чему, что первым делом для меня будет вызволение Нотты.

Наконец вершины гор окрасились розовым, и мы услышали протяжный скрип ворот.

На мгновение мне стало страшно.

Дон Чема поймал мой взгляд и попытался приободрить:

– Navigare necesse est, vivere non est necesse, Мазо.

Моим ответом была кривая ухмылка.

Туман стремительно таял, и через минуту мы увидели противника.

Брюнетки и шатенки, блондинки и рыжие, голубоглазые и кареглазые, толстушки и худышки, пышногрудые и длинноногие – сорок прекрасных обнаженных женщин не торопясь двинулись к нам, покачивая бедрами.

Завороженные этим зрелищем, мы не сразу заметили ножи и серпы в их руках.

Первым опомнился Капата.

– Fertig! An![49] – прокричал он, выхватывая из ножен палаш.

Саксонцы вскинули мушкеты.

Женщины ускорили шаг.

– Feuer![50] – рявкнул Капата.

Прогремел залп, но было уже поздно: женщины бросились к нам, перепрыгивая через погибших, и через мгновение в монастырском дворе вскипел водоворот тел женских и мужских, нагих и одетых, видимых и незримых.

Саксонцы отбивались умело – прикладами мушкетов, шпагами, ножами, а вот крестьянам пришлось туго – их валили наземь, их топтали и душили, у них откусывали уши и отрывали гениталии.

Лучники на крыше выжидали, когда жертва окажется на открытом месте, и поражали женщин одну за другой.

Иногда стрела останавливалась в воздухе, исторгая из пустоты брызги крови, и тогда на несколько мгновений становились зримыми фигуры женщин-невидимок, умиравших под изумленными взглядами лучников.

Огромный Басту стоял на коленях возле лужи крови, над которой висела стрела, и содрогался в рыданиях, не обращая внимания на опасности, грозившие со всех сторон. Кажется, этот несчастный снова встретился со своей невидимкой.

Дон Чема, выстрелив из рейтарских пистолетов, выхватил шпагу и разил направо и налево.

Отшвырнув бесполезную пику, с пуффером в одной руке и с кинжалом в другой, я метался по двору, уворачивался от серпов и ножей, но в клубах пыли и дыма никак не мог разглядеть Нотту.

– Мазо! – услышал я вдруг голос дона Чемы. – Ко мне, Мазо!

Он сражался у ворот с тремя женщинами, разъяренными и окровавленными, и я вовремя оказался рядом. Рослая широкоплечая баба внезапно выбежала из толпы с пикой, нацеленной в спину инквизитора, и я убил ее выстрелом из пуффера. Дон Чема ударом шпаги в глаз уложил самую опасную из противниц, и мы, перепрыгнув через трупы, пробились в сад.

Домик у старой крепостной стены оказался пуст.

У камина валялись берет и плащ Джованни, самого же его мы не нашли.

Я поднял с пола кольцо с изображением виверны, примерил.

– Он не мог далеко уйти, – сказал дон Чема.

Перезарядив пистолеты, мы двинулись к выходу, как вдруг домик содрогнулся от фундамента до крыши, и с полок посыпалась посуда.

С крыльца мы увидели виверну, шагавшую через сад. Когда она подняла лапу, чтобы сделать очередной шаг, я разглядел осенний лист, прилипший к ее пятке. Крылья виверны волочились по земле, из ноздрей вырывались клубы дыма. Облитая с головы до кончика хвоста алой чешуей, она набирала ход, расшвыривая статуи и сокрушая фонтаны, наконец подпрыгнула и с протяжным криком взвилась в небо.

– Это он? – спросил я, задыхаясь. – Это Джованни? Боже!..

– Этого не может быть! Не должно быть! – воскликнул дон Чема. – Никогда не верил в эти сказки, и на́ тебе! Будь ты проклят! Бегом, Мазо!

Двор был устлан телами женщин, саксонцев и крестьян.

Басту лежал на боку, и рука его обнимала невидимую женщину, распростертую рядом в луже крови.

Капитан Капата сидел у телеги, раскинув ноги, и с брезгливым изумлением смотрел на свои кишки, стекавшие на землю.

Из келий доносились отчаянные крики – женщины, похоже, добрались до монахов.

– Мушкеты! – крикнул дон Чема, глядя в небо, где кружила алая виверна. – Заряжай мушкеты!

Но было поздно.

Чудовище взмахнуло крыльями и стремительно помчалось к земле, а когда поравнялось с крестом церкви Святой Девы, вдруг разинуло пасть и выпустило струю огня, потом вторую, третью, и вот уже полыхало все вокруг – гостиница, приют, церкви, монастырь, дерево и камень, земля и люди. Все, все было охвачено пламенем, бушующим, ревущим, безжалостным.

Дон Чема успел толкнуть меня за телегу, стоявшую у гостиничной стены, но огонь подступал со всех сторон, и я пополз к главным воротам монастыря, протиснулся в узкую щель между створками, попытался подняться на ноги и увидел женщин с копьями и луками, выбегающих из леса. Одна из них вскинула лук и не целясь выпустила в меня стрелу, но сил у меня оставалось лишь на то, чтобы упасть на колени…

Очнулся я от тряски, вызывавшей сильную боль во всем теле.

Я лежал в повозке, укрытый плащом, и надо мной горели бледные звезды.

Услыхав мой стон, возница остановил повозку и обернулся.

Это была Нелла.

Даже при слабом вечернем свете я различил бурые пятна на ее куртке, похожие на засохшую кровь. Под глазом у нее темнел синяк, а на губах запеклась кровь.

– Где мы? – спросил я, пытаясь подняться. – Почему мы здесь?

– Где мы – пока не знаю, – ответила Нелла, спрыгивая на землю. – А почему… спасаем свои жизни…

Она помогла мне выбраться из повозки, и я справил нужду в придорожных кустах.

Лицо, шея, руки мои были обожжены, висок глубоко рассечен, грудь и плечо болели, но я мог двигаться, думать и говорить.

Отсюда, с высоты, был виден горящий монастырь. Пламя поднималось к небу. Кажется, там горели даже камни.

– Где дон Чема… мессер Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора – что с ним?

– Не знаю, выжил ли там кто-нибудь… ничего не знаю…

Она достала из мешка сыр, хлеб, флягу с вином и, пока мы утоляли голод, рассказала о том, что видела своими глазами.

Нелла пришла в себя в разгар сражения и, когда попыталась выйти из гостиницы, чуть не стала жертвой разъяренных женщин. Но ей удалось отбиться от них и спрятаться.

Потом она увидела, как я пробрался сквозь щель в главных воротах и был сбит с ног стрелой…