Помоги проекту - поделись книгой:
– Молчи, – прошептал он откуда-то снизу, – и делай все, что прикажут! Главное – ни звука! Слышишь? Ни звука!
– Басту, – снова позвал я.
Но монах не откликнулся.
Оставалось смириться.
В дырочку напротив моих глаз я увидел мужчин, которые быстро и ловко раздели женщину – лицо ее сверху разглядеть было нельзя – и уложили в нижний ящик. Теперь я видел ее ноги, живот и грудь, а лицо женщины было закрыто тряпицей. Ее руки привязали веревками к прорезям в стенках ящика, а ноги раздвинули.
– Приступайте, – негромко приказал монах, лицо которого было скрыто капюшоном.
Громоздкое сочетание балок, цепей и веревок пришло в движение, и мой ящик стал опускаться навстречу обнаженной женщине, которая вдруг заерзала в своем гробу, подняла ноги и закинула их на стенки ящика. Ее кудрявое лоно неуклонно приближалось ко мне, угрожая через несколько мгновений поглотить тот из моих членов, который минувшей ночью доставил мне столько радости и столько душевных терзаний. А теперь в страхе перед разоблачением я должен был в лечебных целях добросовестно забить «сто гвоздей» незнакомой и наверняка уродливой женщине, извивавшейся в каких-нибудь трех пядях от меня… в двух пядях… Поклявшись отомстить Басту самой страшной местью, я быстро спустил штаны и, когда женское тело прижалось к моему, встретил вызов во всеоружии…
А машина оказалась не так проста, как я думал поначалу: она не только соединила любовников, но и всячески помогала, подталкивая их, заставляя менять позы, насколько позволяли границы гробов, и подбадривая эротическим дыханием, напоминавшим сопение кузнечных мехов. Через минуту к этому звуку присоединился голос трубы, а потом – хор, славящий Господа, и финальное «аллилуйя» заполнило весь объем помещения – от потолка, терявшегося в темноте, до пола, дрожавшего под тяжестью работающей
Оглушенный, обессиленный и злой, я наконец выбрался из гроба.
Не сказать, что мне не понравилось бурное соитие с женщиной, которая была так распалена, что, не будь она привязана, попросту сожрала бы меня, но дважды за сутки играть роль любовника поневоле – это был перебор.
– Тебе повезло – сегодня «сто гвоздей» выписано только одной бабе, – такими словами встретил меня Басту, когда я спустился по лесенке. – Ну как, понравилось?
Я сунул руку в карман, где ждал своего часа испанский кастет, но внезапная мысль остановила меня.
– Ты поставил меня в безвыходное положение, дружище, – со скорбным вздохом проговорил я, состроив опечаленное лицо. – Хозяин строго-настрого приказал не вмешиваться в дела монастыря, а мне по твоей милости пришлось встрять в грязную историю. Не хотелось бы портить тебе жизнь, дружок, ты мне нравишься, но, увы, я вынужден доложить об этом нелепом происшествии мессеру Хосе-Марии Рамону де Тенорьо-и-Сомора, моему господину и великому квалификатору Конгрегации священной канцелярии…
Глаза у Басту полезли на лоб.
– Святая инквизиция не любит, когда ее слуги становятся объектами дурацких, а тем более скабрезных шуток…
– Ты… он… но я… – Басту вдруг рухнул на колени и обхватил ручищами мои ноги. – Мазо, любезный друг Мазо, клянусь Господом…
– Помолчи, Басту. – Я помог ему встать. – Знал бы ты, друг Басту, как не хочется мне портить твою жизнь. Ну совсем не хочется…
– Мазо, – пролепетал Басту, – я готов на все, чтобы заслужить твое прощение. Прикажи – убью, кого укажешь… только прикажи…
– Убивать пока никого не нужно, – задумчиво проговорил я, – но помочь ты мне можешь, пожалуй. Однако действовать предстоит и осторожно, и решительно. Готов ли ты к этому, Басту?
Он попытался снова рухнуть на колени, но я успел его подхватить.
– Осторожно и решительно, Басту, – повторил я твердо. – В хороших ли ты отношениях с братом Нанни? И как скоро ты можешь проникнуть в аптеку?
Не прошло и часа, как брат Басту принес пузырьки со средствами, которые были мне нужны для воплощения безумного плана.
Воодушевленный первым успехом, я без смущения встретил взгляды Нотты, Неллы, дона Чемы и Капаты, которые завтракали за длинным кухонным столом.
Капитан заканчивал рассказ о столкновении своих саксонцев с безумными бродячими женщинами в лесу неподалеку от монастыря.
– Двоих мы захватили, третью пришлось прирезать, уж больно она бесновалась. Пленницы сказали, что еще три дня назад она была уродиной, волочившей ногу, но видели б вы ее, мессер: с такой внешностью эта
Нотта и Нелла захихикали, прикрывая лица рукавом.
– Где пленницы сейчас? – спросил дон Чема.
– По приказу дона Эрманно их отправили в приют.
Женщины бросали взгляды на меня, но при инквизиторе не осмеливались встревать в беседу.
Когда разговор иссяк и капитан с женщинами были вынуждены покинуть кухню, дон Чема поднял взгляд на меня.
– Знаете ли вы, мессер, о «ста гвоздях» и монастырской
Он кивнул.
– Странная идея, – сказал я. – Многие делают то же самое на охапке соломы в темном чулане, и, как я слышал, никому еще это не мешало получать удовольствие. И эта анонимность, родная сестра лжи…
– Монастырь вынужден прибегать к паллиативным средствам, когда имеет дело с такими женщинами, – скучливым тоном сказал дон Чема. – Таинство, творящееся в недрах
– Скорее пародирует таинство совокупления, – пробурчал я.
Но дон Чема был не в том настроении, чтобы спорить.
– Кажется, влияние Джованни распространяется даже за стены обители, – сказал он. – И как далеко он зайдет, предугадать мы не в силах. Значит, медлить нельзя.
Я ждал, наклонив голову.
– Капата выяснил, что Джованни уже третий день обитает в монастырском саду… в садах Виверны, в домике у старой крепостной стены… Пора с ним встретиться, Мазо…
– Думаю, мессер, нам следует взять с собой Неллу. Мы ведь так и не знаем, на самом ли деле она невменяема или прикидывается…
Дон Чема кивнул.
– Несколько раз она вспоминала Виверну, которая, по всей видимости, в ее памяти связана с Джованни, – продолжал я. – А значит, встреча Неллы и художника может многое прояснить. Кто знает, может, она спровоцирует Джованни, выведет его из равновесия, что, как я понимаю, нам только на руку. При этом нам не придется нарушать устав обители, чтобы попасть в мужскую келью за компанию с женщиной, природа которой вызывает у нас обоснованные сомнения…
– Разумно, – сказал дон Чема, вставая. – Надень кольчугу под рясу и возьми пуффер, ножа может оказаться мало. Разумеется, это нарушение монастырского устава, но ведь и противник у нас, скажем так, своеобразный. – Он покачал головой. – Впрочем, надеюсь, что пускать оружие в ход и не потребуется…
Поднявшись наверх, я приказал Нелле собираться, а Нотту попросил помочь мне с кольчугой.
– Что произошло? – спросила она вполголоса, возясь с завязками кольчуги у меня за спиной.
– Это уже не важно, – сказал я. – Важно только то, что произойдет. Возможно, наша жизнь изменится уже сегодня, и ты должна быть готова к этому.
– К чему?
– Соберись и будь готова. Когда придет брат Басту, не задавай ему вопросов, просто следуй за ним, будь начеку и смиренно прими любой поворот судьбы. И молись, малышка, молись за нас от всего сердца.
Она побледнела, но кивнула.
Закрепив пуффер в правом рукаве рясы, где была пришита специальная петля, я пропустил Неллу вперед и последовал за нею, держась сбоку и сзади.
Когда мы вышли во двор, она вдруг повернулась ко мне и проговорила, глядя мне в глаза:
– Тебе не придется выбирать между мной и Ноттой, сер Томмазо, потому что у любви нет множественного числа, как у красоты, железа и Бога.
При иных обстоятельствах я был бы смущен двусмысленностью ее высказывания и принялся бы задавать вопросы, но на другой стороне двора, у ворот аптечного сада, нас ждал дон Чема, и я просто протянул Нелле фляжку с вином, чтобы она подкрепила силы перед важной встречей.
Она сделала глоток – этого было достаточно.
– Их тридцать девять, – сказал дон Чема, поймав мой взгляд. – Не считая невидимок.
Я таращился на женщин, которые работали в саду и на грядках. Многие из них стояли согнувшись, подоткнув платья и выставив напоказ голые ноги и ягодицы. И уродин среди них я не заметил: видать, сказывалось влияние Джованни.
Одна из женщин, немолодая, но очень красивая, вызвалась проводить нас к домику у старой крепостной стены.
Стена эта была крепкой и надежно защищала сад с севера и востока, а с юга и запада защитой служили здание госпиталя и церкви Святой Девы.
Заметив, что я не могу оторвать взгляд от стройных ног и крепких ягодиц нашей проводницы, Нелла улыбнулась.
– Их тридцать девять, – повторил дон Чема, когда мы поднялись на крыльцо домика, – и наверняка все как одна послушны своему повелителю.
В голосе его я уловил тревожные нотки.
– В другое время, – проговорил вдруг инквизитор, – мы могли бы провести в этих садах немало приятных часов. Их создавали Триболо и Амманнати, и разве они не прекрасны?
Но я видел окружающий мир как через мутное стекло – мне было не до красоты, не до аллей, скульптур, гротов и фонтанов, ибо все мои мысли были заняты предстоящей встречей с Джованни.
Он ждал нас в маленькой комнате у горящего камина.
На нем, как и на доне Чеме, был облегающий колет и короткий табар без пояса, но если инквизитор был с ног до головы в черном и высоких сапогах, то одежда художника, включая берет, о-де-шосс, ба-де-шосс и туфли, была выдержана в красных тонах.
Коротко поклонившись, он торопливо сел в кресло лицом к нам, чтобы, подумал я, не смущать нас видом своего горба.
Безымянный палец левой его руки был украшен перстнем с камнем, на котором было вырезано изображение виверны.
– Сер Джованни, – сказал дон Чема, – я представляю Святой Престол…
– Я знаю, кто вы, дон Рамон де Тенорьо-и-Сомора, – проговорил художник тонким голосом. – Кажется, вас прислал сюда монсиньор Альдобрандини…
Он кивнул Нелле, и она как ни в чем не бывало села у его ног на полу.
Глядя на них, невозможно было поверить, что несколько недель назад эта женщина чуть не убила художника, напав на него с ножом.
– Вы закуете меня в цепи и отвезете в Рим, мессер?
– Надеюсь, вы отправитесь туда по доброй воле.
– Какие же обвинения собирается предъявить мне его высокопреосвященство?
– Никаких, – спокойно ответил дон Чема. – Нам хотелось бы понять, не расходятся ли ваши поступки с представлениями Святой Церкви о границах человеческого.
– Ого! – Джованни расслабился и широко улыбнулся, показав отличные желтоватые зубы. – Границы человеческого, ни много ни мало!
– Нам представляется, – невозмутимо продолжал дон Чема, – что по милости Божией вы наделены неким редким даром, который позволяет вам преображать людей, точнее, женщин, превращая уродин в красавиц, а такие деяния всегда были и остаются исключительной прерогативой Господа. Нам хотелось бы понять, можете ли вы употребить свои способности во славу Божию или во вред Церкви и ее стаду. Сейчас мы можем только предполагать, но в таком важном деле Святой Церкви нужна полная ясность.
– То есть вы полагаете, что красота может быть злом?
– Нам хотелось бы понять, с какой целью вы употребляете красоту, меняя живых людей и оказывая тем самым влияние на их бессмертные души.
– Да мне плевать на красоту, мессер! – воскликнул Джованни. – Действительно, когда я испытываю влечение к женщине, она становится красавицей, но это происходит помимо моей воли. Я не желаю им красоты – я хочу, чтобы они любили. Мужчину, женщину, дьявола, ласточку, Христа, рассвет, бархат, меня – все равно!
– На один костер вы уже наговорили, сер Джованни, – проворчал я.
– Если бы на один! – со смехом сказал художник. – Вы за Христа обиделись, сер Томмазо? – И не успел я удивиться, откуда он знает мое имя, как он продолжил: – Да ведь Христос и не был красив. Красивый человек – он
– Вы говорите о различиях между красотой внутренней и внешней, сер Джованни? – с надеждой спросил я.
– Я говорю о том, что Иисус Христос был уродом, и все Его слова и поступки – слова и поступки человека, родившегося по ту сторону красоты, в левом мире, захваченном уродством. Может быть, он был горбуном, как знать, или эпилептиком. Жаждать красоты так, как ее жаждал Иисус, может только тот, кто от рождения ее лишен, кто изувечен природой и Богом и навсегда лишен благодати нормы. Художники изображают его красавцем, потворствуя вкусам кухарок и подмастерьев, может быть, потому, что так кухаркам и подмастерьям проще смириться с его словами и поступками, с его требованием невозможного. Он ненормальный, потому-то нормальные люди с затаенным ужасом и склоняются перед ним, как жители покоренной страны перед драконом, захватившим их трон. – Джованни встал, подошел к окну и кивнул на женщин, склонившихся над грядками. – Он для них, для хромых, горбатых и припадочных, а не для вас, и не для вас Его царство, а для них, потому что они были унижены сначала во чреве матери, а потом и в презренном меньшинстве среди нормальных людей… И когда они пойдут крестовым походом на Рим, эту столицу нормы, чтобы утвердить новую норму, их возглавит Иисус Христос, мститель, воплощение вашего зла, всего зла, вонючий и презренный урод, царь уродов, в жилах которого течет кровь древних чудовищ, строитель царства новой красоты и новой свободы, которая вчера была уродством и ужасом…
Он остановился, чтобы перевести дыхание.
Джованни не столько поразил, сколько разочаровал меня: мне-то казалось, что дьявол умнее. Впрочем, это обычное заблуждение юности, не понимающей, что
– Мне хотелось бы, сер Джованни, чтобы вы пошли со мной, – спокойным голосом проговорил дон Чема. – Я могу приказать вам именем Святой инквизиции, но мне не хотелось бы…
Внезапно Нелла жалобно вскрикнула, схватилась за грудь и растянулась на полу, суча ногами и извиваясь. Изо рта ее хлынула пена.
– Мазо! – крикнул дон Чема, пытаясь поднять ее бьющееся тело. – Ноги!
Я схватил извивающуюся Неллу за ноги, мы вынесли ее из домика и почти бегом направились к воротам.
– Скорее! Эй, кто-нибудь! Позовите брата Нанни!
Поджидавший за воротами брат Басту открыл створку и втолкнул Нотту в сад, я передал ему ноги Неллы, а сам схватил Нотту за руку и потащил к домику.
Дон Чема был слишком занят Неллой, которая билась в припадке, и, казалось, не обратил на нас внимания.
На крыльце нас встретил Джованни, не спускавший с нас взгляда, пока мы бежали через сад.
Он перевел взгляд с меня на Нотту, усмехнулся.
– Вы же понимаете, чего я хочу, – проговорил я. – Сер Джованни, я…
Художник покачал головой.
– Вы должны уйти, сер Томмазо, – сказал он. – Она останется, а вы уйдете. Сейчас же!
Поделиться книгой: