Сады Виверны

Дон Чема отправился к приору, приказав мне, пока он будет беседовать с доном Эрманно, «разузнать, чем дышит монастырь».

Жители Бергамо называют дубину по-своему – bastu.

В монастыре Святого Вита это прозвище носил молодой бергамец огромного роста и свирепого вида, отличавшийся, однако, добрым и веселым нравом.

Брат Басту отвечал за гостиницу, жил в маленькой захламленной келье с окошком на лес, любил в хорошей компании поболтать о женщинах и чудесах.

Знакомство наше с чудес и началось: я рассказал о драконе с перепончатыми крыльями, который облетел монастырь и скрылся в тумане.

– Путь наш был нелегким, – добавил я, – может, моему усталому уму это пригрезилось…

– А может, и нет, – откликнулся брат Басту, доставая из бочонка, заваленного пустыми мешками, тяжелый кувшин и разливая вино по высоким кружкам. – Как появился у нас этот горбун, так все тут и стало меняться…

Сам он горбуна не видел – слышал о нем от брата Нанни, которому отец приор приказал врачевать пришельца: горбун потерял много крови, получив глубокое ножевое ранение. Поместили его не в госпитале – в келье, освободившейся после кончины брата Эмилио, давно страдавшего ветхостью. Вскоре горбун пошел на поправку, однако до сих пор он не появляется на людях.

– Может, он тут и ни при чем, – продолжал брат Басту, подливая в кружки вина, – но именно в тот день сперва я, а потом и брат Эннио увидели дракона, который пролетел над обителью так низко, что можно было сосчитать чешуйки на его брюхе. Мы, конечно, рассказали об этом отцу приору, но он сказал, что это был не дракон, а виверна, и велел нам помалкивать, чтобы не смущать братию и наших aegros[39]. А следующей ночью мне явилась женщина… – Басту помолчал. – Над бергамцами, конечно, принято подшучивать – нас считают вралями, недотепами и недоумками, – но дай слово, брат Мазо, и поклянись этим вином дружбы, что не станешь смеяться над моей историей…

Конечно же, я дал слово и поклялся, после чего мы снова выпили вина дружбы, и Басту, глядя мне в глаза и твердой рукой сотворив крестное знамение в знак того, что с этой минуты не скажет ничего, кроме правды, продолжал свой рассказ:

– Тутошняя жизнь, брат Мазо, исполнена соблазнительной двусмысленности. С одной стороны, мы живем в мужском монастыре, а с другой – ухаживаем за женщинами. И многим из нас приходится каждый день видеть женскую наготу, хотя чаще всего это ужасная, уродливая нагота, вызывающая отвращение, а не желание. Завтра после ранней заутрени ты и сам сможешь взглянуть на этих женщин – их привезут в обитель, чтобы вверить попечению братии. Не всех мы можем принять, ведь среди них немало и тех, кто нуждается только во внимании и терпении, и таких брат Уго – ему поручено заниматься отбором – либо отправляет восвояси, либо во чрево amor machina. Ее ты, может быть, увидишь в деле, но сейчас я не об этом. Иногда люди не хотят увозить отсюда отвергнутых нами женщин и бросают их неподалеку, в лесу, на съедение диким зверям, и это создает немалые трудности… Впрочем, об этом позже… – Брат Басту тяжело вздохнул. – Запомни, брат Мазо, о том, что произошло со мной, я никому не рассказывал. Никому.

На всякий случай я перекрестился.

– Тем вечером, когда это случилось, я готовился ко сну. Не выпил ни капли вина – не умею веселиться в одиночку. Помолился, разделся и уже собрался было задуть свечу, как вдруг нечто помешало мне. Свеча, как видишь, стоит в плошке у изголовья моего ложа. До нее – два шага. Я шагнул и уперся во что-то твердое, но мягкое… Провел рукой сверху вниз и остановился… Никого и ничего перед собой я не видел, но ладонь моя, брат Мазо, легла на голые ягодицы, в этом не было ни самомалейшего сомнения… Я отдернул руку, перевел дыхание, а потом, перекрестясь, снова коснулся незримой преграды – на этот раз выше… Пальцы мои почувствовали тепло, нежность и упругость женской груди… – Басту помолчал, пытаясь справиться с волнением. – И вдруг тот, кто стоял передо мной и кого я не видел, несильно толкнул меня, как человек, наклонившийся к свече, чтобы задуть огонек, а когда свеча погасла, обнял за шею… – Монах с силой провел ладонями по лицу, словно стирая с него что-то. – Я молился вслух, осеняя пустоту святым крестом, но ничего не помогало. Мы сочетались как мужчина и женщина, и это был не coitus[40], брат, а восхитительное confluens[41], уж поверь… – Он вдруг вскинул голову и посмотрел на меня расширенными глазами. – Кто это был? Кто, Мазо? Суккуб? Дьявол в женском обличии?

– Если верить ученым книгам, – заговорил я, тщательно подбирая слова, – дьявол в образе суккуба прельщает мужчину видимым образом, при этом суккуб, как правило, обладает когтистыми ступнями, а иногда и крыльями…

– Нет! – вскричал Басту. – Ни когтей, ни крыльев, поверь, друг Мазо, ни чешуи, ни шерсти! Я не видел ее, но сжимал в объятиях и готов даже на Страшном суде утверждать, что она – само совершенство, она безупречна, она… – Он вдруг поник.

– Брат, – сказал я как можно мягче, – если рассуждать здраво, твой грех не так и велик. Это не raptus, не stuprum, не incestus и не adulterium, а всего-навсего formicario[42], наименьший из грехов похоти. Аристотель относит такой грех к первому разряду, считая его результатом невоздержанности, а Данте…

– Я боюсь ада, – перебил меня Басту, внезапно побледнев, – боюсь до икоты, Мазо, до сердечной боли, до рвоты и поноса. Меня преследует видение обнаженной сисястой и жопастой Luxuria[43] с роскошными волосами, она сидит верхом на свинье, ее tits и cunnus[44] пожирают змеи и жабы, а я… – Он сглотнул. – А я люто завидую этим тварям и готов целовать и эту грязную свинью, и этих ужасных змей, и этих мерзких счастливых жаб…

Я молчал, пораженный: глаза Басту были полны слез.

– У меня под подушкой припрятан нож, но не хватает решимости проверить, горяча ли ее кровь… – Язык его заплетался, хотя выпил здоровяк не больше моего. – Душа моя сокрушена, брат Мазо, сама мысль о том, что я сошелся с бесплотным существом, с призраком, порождением ада, сводит меня с ума… и лишает сил…

Он уронил голову на руки и замер.

Немного выждав, я тронул его за плечо, но Басту не шелохнулся – он спал крепким сном мерзкой счастливой жабы.

Кувшин с вином я спрятал в бочонок, но свечку гасить не стал.

Разговор с Басту пробудил во мне голод, поэтому первым делом я решил подкрепиться остатками ужина, который приготовила Нотта, и отправился в кухню.

Рядом с очагом меня ждал горшок с кашей, заботливо укрытый тряпьем, а за столом – задумчивый дон Чема перед кувшином с вином.

– Что ж, – сказал он, когда я устроился с горшком и ложкой напротив него, – твоя очередь утолять голод, моя – рассказывать.

– Что-то вы невеселы, мессер, – заметил я, погружая ложку в кашу.

Он покачал головой.

– Приезд Джованни многое здесь изменил. Это беспокоит отца приора и усложняет решение задачи, поставленной перед нами его высокопреосвященством кардиналом Альдобрандини…

Оказалось, что в монастыре Святого Вита давно знают Джованни Кавальери: как рассказал дон Эрманно, лет пять назад этот художник с двумя помощниками занимался здесь росписью часовни при госпитале, а также обновлением фресок в монастырском храме Святой Девы.

По словам приора, уже тогда в нем замечались дерзость и высокомерие, однако результаты его работы были выше всяческих похвал.

Никто тогда не придал значения словам старого ворчуна брата Эмилио, который назвал изображенные мастером лица и фигуры «чересчур живыми».

Получив причитавшуюся ему плату, Джованни покинул монастырь, и только вечером обнаружилось, что из госпиталя пропала одна из пациенток – девушка по прозвищу Куколка, страдавшая редкой болезнью, которой присуща flexibilitas cerea – восковая гибкость. Ей можно было придать любую позу, даже самую неестественную, и Куколка оставалась в этой позе часами. Вдобавок она не умела говорить своими словами, а только повторяла чужие, как эхо.

По просьбе приора местные жители послали в погоню за Джованни крепких молодцев, и через два дня они вернулись с Куколкой, совершенно здоровой, веселой и в своем уме. Мастера же и его помощников след простыл.

Брат Нанни, осмотрев девушку, пришел к выводу, что она излечилась благодаря милости Божией и пережитому потрясению, хотя был вынужден признать, что впервые в жизни встречает такое зримое проявление воли Господней.

Вскоре, однако, выяснилось, что Куколка превратилась в одержимую – она приставала к мужчинам без разбору, молоды они или стары, монахи или крестьяне. В конце концов она сбежала с каким-то бродягой, за что братия возблагодарила Господа.

Спустя неделю брат Нанни доложил отцу приору, что фигуры на росписях в больничной часовне время от времени меняются местами. И если отсутствие Иосифа Аримафейского в сцене снятия Иисуса с креста смутило дона Эрманно, то Иуда на кресте вызвал приступ гнева. Приор приказал немедленно переосвятить часовню и сам возглавил службу. Фигуры вернулись на свои места и перестали смущать умы монахов и больных.

– Стоило, однако, Джованни вновь приехать в обитель, как опять начались неприятности, – сказал дон Чема. – Фигуры в часовне снова затеяли чехарду, обитательницы приюта взбудоражены, монахи растеряны, дон Эрманно озабочен…

– Ну да, – сказал я, вытирая губы рукавом, – post hoc ergo propter hoc…[45]

– Понимаю твою иронию, Мазо, но сейчас она мне кажется неуместной, особенно в свете событий, участниками которых мы с тобой были в Риме. И в данной ситуации опасно игнорировать мнение большинства, пусть даже ошибочное: пока человек думает, толпа действует.

В его голосе не было и тени раздражения – только усталость.

– Простите, мессер…

Дон Чема кивнул.

– Твоя очередь, Мазо. Что тебе удалось узнать?

Выслушав мой рассказ о горбуне, виверне и невидимой женщине, дон Чема сказал:

– В испанском языке встречается выражение a verguenza ajena – стыд за другого, за чужого. Британцы и немцы называют это испанским стыдом. Именно это чувство я испытываю, когда вижу и слышу, как люди – кто с наслаждением, кто со сладостным отвращением к себе – предаются греху. Все мы грешны, все мы рано или поздно, часто или однажды ступаем на путь греха. И тут важно помнить слова поэта: свободен первый шаг, но мы рабы второго. Мне стыдно за Басту, но я сочувствую ему, потому что он колеблется, мучается, сознавая греховность своих поступков, и все еще не сделал второго шага. Мне стыдно за Джованни Кавальери, но на сочувствие к нему у меня, кажется, не осталось сил…

– Понимаю, что мы уже не раз об этом говорили, – сказал я, – но все же снова спрошу, хоть и боюсь показаться назойливым, упрямым и нерадивым слушателем. Чем же грешен Джованни? И чем его поступки отличаются от того, что делает Церковь, взывающая к положительно прекрасному человеку в каждом человеке? Она ведь тоже настаивает на своем идеале, а иногда, уж простите меня, мессер, просто-таки навязывает его людям!..

Дон Чема выдержал паузу, прежде чем ответить.

– Ты ведь знаешь, Мазо, что евангелисты и апостолы употребляли разные слова, когда говорили об одном и том же, – о грехе, различая его формы, оттенки и степени…

– Хамартия, паракоэ, парабасис, параптома, аномия, офейлема, адикия, – перечислил я тоном первого ученика. – Слово «хамартия» греки употребляли, когда говорили о промахнувшемся лучнике, «офейлема» – о человеке, не способном вернуть долг…

Дон Чема поднял палец, и я умолк.

– По моему разумению, важнейшим следует считать понятие парабасиса. Во времена Аристотеля так назывался театральный прием – отступление от действия, никак не связанное с сюжетом пьесы, когда хор как бы в нарушение всех правил поворачивался лицом к зрителям и выступал от имени автора комедии, бичуя общественные пороки и воздавая хвалу языческим богам. Среди значений этого слова – «идти поперек», «выходить за пределы», «переступать черту», «сознательно нарушать закон», «вступать в запретную область». Вот почему апостол Павел в Посланиях к Римлянам и Галатам использует его как синоним понятия «преступление». Мы, грешники, еще не потеряны, если не переступили черту, не сделали второго шага ко злу, и до той поры нас можно мерить тою же мерою, что и Ангела. Мы отравлены dolus malus[46], но не погибли, нас еще можно вернуть к жизни. В каком-то смысле ты прав, когда говоришь, что Джованни и Церковь не различаются, взывая к положительно прекрасному человеку в каждом человеке. Однако идеал не может принадлежать одному человеку, сколь бы мудрым он ни был. Идеал есть отблеск света Господня, проливающегося на всех без исключения. Да, Церковь настаивает на этом идеале и даже навязывает его в соответствии с миссией, возложенной на нее Господом. Но при всем при том она оставляет выбор за человеком, кем бы и каким бы он ни был, тогда как Джованни делает второй шаг и физически меняет человека, не задумываясь о его душе. Он – деспот, тиран, переделывающий людей по своей воле, по тому образу, который принадлежит ему, а не тому, кого он меняет; он поступает с ним, как хозяин – с рабом. Захочу – изувечу, захочу – сделаю красивым, причем красивым по-моему, поскольку твой образ красоты, раб, ничего не стоит…

– Но если желания раба и хозяина совпадают?

– Повторяю, соблазн красоты – самый страшный из соблазнов дьявола. Нелла стала красавицей, но красавицей с ножом в руке, убийцей, которая лишила жизни невинное дитя! Убила просто так, походя, словно соринку стряхнула с рукава. – Он помолчал. – Желания раба и хозяина никогда не могут совпасть полностью, как две монеты одинакового достоинства, ибо все настоящее, все, что делает человека таким, каков он есть, таится в самых потаенных глубинах его души, о которых ведает только Бог! И никогда нельзя забывать, что грех – это восстание против Господа!..

Мне показалось, что я проваливаюсь в бездну, и глаза мои закрылись сами собой.

– Иди-ка ты спать, Мазо, – сказал дон Чема. – Не уверен, что мы сможем вымолить у Господа столько сил, сколько нам понадобится в ближайшие дни.

Мужской пенис, наполненный желанием, весит примерно столько же, сколько тридцать три золотых венецианских дуката. Об этом мы с Ноттой узнали из какой-то книги, хранившейся в библиотеке дона Чемы. С той поры малышка стала называть наши любовные утехи инвестициями в похотливую движимость.

Разговор с доном Чемой не остудил моего возбуждения, вызванного рассказом брата Басту о соблазнительных и опасных прелестях невидимой женщины.

Карабкаясь в темноте по крутой лестнице, ведущей в спальню, я снова думал о том, как устроить встречу Нотты и волшебника Джованни.

Теперь, когда до него было рукой подать, оставалось придумать предлог, чтобы проникнуть в его келью, а уж там – там я не позволю ему выскользнуть. Я был готов облечься aes triplex, говоря словами Горация, который под «тройной медью» подразумевал твердость духа, неустрашимость и телесную крепость. Лаской или таской я заставлю колдуна удлинить ножку Нотты ровно на величину моего большого пальца с обгрызенным ногтем, остальное у нее хоть куда – ничуть не хуже, чем у Неллы. Тем более что Нелла, как я уже говорил, с каждым днем становилась все более похожей на Нотту, даже число родинок, тянувшихся через ягодицу к бедру и похожих на следы птиц, у дочери кардинала поуменьшилось.

Возбуждение мое достигло апогея, когда я наконец добрался до спальни.

Это была небольшая комната с крошечным окном, низким потолком и широкой кроватью, сколоченной из дубовых брусьев и способной вместить пятерых крепких мужчин, лежащих на спине. Над изголовьем висело распятие, а в углу – икона греческого письма с лампадкой перед ней. Огонек лампадки был подобен одинокой звезде в черном небе, которая горит, но не способна осветить путь.

В комнате пахло лампадным маслом и горячим женским телом, и эти запахи окончательно свели меня с ума.

Скинув одежду, я взобрался на кровать, перекрестился и вдруг понял, что стою на коленях между двумя женщинами, которых в темноте не могу различить.

У Нотты левая нога была короче правой, а у Неллы на правой ноге было шесть пальцев. Но в смоляной тьме эти детали не имели значения.

К счастью, я вспомнил, что Нотта ложилась обычно слева от меня, потому что я был правшой. Лег на левый бок и, запустив руку под рубашку, коснулся нежной кожи. Женщина томно застонала, а когда я попытался пристроить свои дукаты в надежном месте, намереваясь заняться любовью в позе «ложек», легла на спину, с силой обняла меня и ответила с таким жаром, что запахло паленым волосом.

Мы славно потрудились, не издав при этом ни одного громкого звука, а когда я, тяжело дыша, лег на спину, держа за правую руку изнемогшую женщину, лежавшую слева, справа раздалось сонное бормотание Нотты: «Дидона заждалась, мой Эней», – и ошеломленному Энею не оставалось ничего другого, как, собрав остатки сил, ответить Дидоне всем своим поблекшим венецианским золотом…

До рассвета оставалось часа два, когда ворота монастыря распахнулись и по булыжнику загрохотали колеса крестьянских повозок, груженных женщинами. Одни тупо таращились из-под капюшонов, вцепившись в борта телег, другие, связанные, раскачивались из стороны в сторону, а третьи, спрятанные в мешках, лежали на соломе, тихо мыча.

Монахи с фонарями провожали повозки во двор под галереей, соединявшей лечебницу с гостиницей. Здесь женщин освобождали от пут и мешков и вели – иных приходилось нести на руках – в приемный покой, где их ждал невозмутимый гигант Уго. Именно ему отец приор поручил селекцию женщин, именно немец Уго решал, кого принять в приют, кого – нет, а кому назначить Hundert Nägel – «сто гвоздей».

При всей его зверовидности Уго обладал глубокими познаниями в медицине и был тонким знатоком человеческой души. Он безошибочно отделял женщин с умственными и душевными недугами от тех, кто страдал от absentia amorem[47]. Первых он передавал брату Нанни, остальных подвергал дополнительному обследованию. Брат Уго беседовал с несчастными, потом приказывал снять одежки до последней, и женщины, которых голыми видели только повитуха и мать, беспрекословно подчинялись немцу. После этого он отбирал из них двоих-троих с зачатками заболеваний, заслуживающих внимания брата Нанни, двоим-троим назначал «сто гвоздей», а прочих возвращал родным и близким.

– Отказницам приходится хуже всех, – сказал брат Басту. – Родные по дороге домой частенько бросают их в лесу на волю Божию. Если они не становятся добычей хищного зверя, то в лучшем случае опускаются до людоедства, в худшем же – объединяются в шайки, попрошайничают, воруют, грабят и убивают, чтобы добыть пропитание. Редко кому из них удается пристать к бродячему цирку или устроиться в лупанарий – этих можно считать счастливицами. Местные мужчины не ходят в лес поодиночке, чтобы не стать добычей похотливых баб. Иногда они пытаются проникнуть в нашу обитель, и тогда нам приходится вступать с ними в нешуточные сражения… Когда на приступ идет полсотни, а то и сотня голых женщин, вооруженных дубьём и сисьём, сердце уходит в пятки…

Невольно я рассмеялся.

Под утро, измученный совестью и похотью, я тихонько выскользнул из спальни и присоединился к Басту, который с фонарем в руках помогал принимать виви.

– Слушай, Мазо, – сказал Басту, – а эти красотки, что прибыли с вами, они твои или хозяйские?

– Они с нами, – уклончиво ответил я. – И поверь, друг, чем меньше ты о них узнаешь, тем лучше для тебя.

Басту ухмыльнулся, но по его лицу было понятно, что мой ответ его раздосадовал.

На пороге приемного покоя показался брат Уго, и Басту дернул меня за рукав:

– Начинается. Держись за мной!

Я бросился за ним.

В гостиничной стене, у которой были сложены дрова, темнела неприметная дверь.

Басту быстро открыл ее и нырнул в черный проем.

Мы пробежали по узкому коридору с низким потолком до следующей двери, но прежде чем открыть ее, Басту приложил палец к губам и проговорил шепотом:

– Запомни, про «сто гвоздей» говорить здесь не принято. Нельзя.

Помещение, в которое мы проникли, находилось прямо под галереей. Почти все пространство было загромождено какими-то балками, цепями, колесами, сверху свисали веревки, завязанные узлом.

Мы остановились перед узким ящиком, напоминающим гроб, который косо стоял на высоких опорах. К нижней части ящика, снабженной дверцей, вела лесенка, а верхняя едва угадывалась в темноте. На невысоком узком помосте стоял еще один ящик, накрытый тряпкой. Если верхний ящик опустить, прикинул я, он в точности совпадет с нижним.

– Amor machina, – прошептал Басту. – Построена по чертежам брата Уго, который из милосердия придумал процедуру «сто гвоздей»…

– Да что такое эти «сто гвоздей»? – спросил я.

Басту хихикнул:

– Ты своей красотке сколько за ночь гвоздей забиваешь? Уж никак не меньше ста, так ведь? Только машина устроена таким образом, чтобы любовники не могли видеть друг друга…

– Любовники?

– Ну, я неточно выразился…

Внезапно с шумом открылась дверь, и в зал вошел высокий человек с фонарем. За ним двое мужчин в капюшонах вели женщину.

– Если нас тут застукают, – сказал Басту, понизив голос, – нам придется несладко…

Оглядевшись, он толкнул меня к лесенке, и я не раздумывая вскарабкался наверх, залез в верхний гроб и замер.

Днище ящика оказалось матерчатым и дырявым.

Дверца гроба за мной вдруг закрылась.

– Басту! – позвал я.