Мышеловка а-ля 90-е

– Како-ое?! Ты опять за своё?! Тебе что, спокойно не живётся?! – я продолжаю стоять над Буратиной и давить на него, срывающимся на крик голосом.

– Да я не знал, честное слово! Я правда думал, что она просто так, для движухи нас позвала. Она мне только сейчас обо всём рассказала, когда мы вдвоём остались.

– И ты конечно подписался на очередную авантюру!

– У меня другого выхода не было. У НАС нет выхода!

От этой фразы мне становится не по себе. Она отдаётся во мне на разные лады множеством отголосков : «Мы влипли!», «Мы попали!», «Мы встряли!», «Мы в глубокой жопе!», «Нам пиздец!»

Не сводя глаз с Буратины, я очень медленно сажусь, словно опускаю задницу не на мягкую сидушку стула, а на осиновый кол.

– Как только плотина откроется, мы должны упасть в лимузин и доехать на нём до берега. Там мы бросим машину и будем выбираться лесом. Нам нужно обойти КПП. В лесу смежная с дорогой территория огорожена забором с колючкой. Нужно будет идти вдоль него, пока не обнаружим лаз. Он там должен быть.

– О-очень интересно! Похоже на сценарий захватывающего квеста! – я складываю руки на груди. – Что мы ещё должны будем сделать? Завалить медведя? На ходу запрыгнуть в товарняк? Перегрызть оголённые провода? Перечисли сразу всё, а то скучновато как-то. Да…и не забудь уточнить – с какого перепуга!

Буратина лезет в карман брюк, извлекает оттуда что-то и кладёт на стол. Это небольшая коробочка своей формой походящая на панцирь черепахи. На коричневой крышке коробочки выбита или нарисована буква «Д». Большая, золотая с причудливыми завитушками буква походит на вензель. Одновременно с тем, как Буратина поднимает крышку коробочки, все сидящие отрывают свои задницы от стульев, и наши головы, соприкасаясь друг с другом, нависают над странным предметом.

В пухлой подушечке утопают две золотые серёжки с большими подвесками в форме ромба, в которых искрятся гроздья крохотных камней.

Я беру коробочку в руку и ,не доставая серёжек, кручу её перед глазами. Над моим плечом тяжело дышит Поночка. Светка, придерживая моё запястье, тоже рассматривает серёжки. Я не особо силён в цацках, но сразу понимаю, что вещь это дорогая и уникальная. Но откуда?

– Вот это да! – с придыханием шепчет Светка. – Сразу видно, что ручная работа. Это не завод и сделано не сейчас.

– Не сейчас…эти серёжки изготовлены ещё до революции. Собственность какой то местной княгини…– говорит Буратина.

– Друбецкой!

Я поворачиваюсь на голос, который почему то не узнал. Говорит Михаил, который стоит за моей спиной и вместе со всеми рассматривает серёжки.

– Я очень хорошо помню этот вензель. Его в конце восьмидесятых каждый, кто в этих краях жил помнит. Тогда обокрали дом музей княгини Друбецкой и этот герб показывали во всех следственных хрониках.

– Та-ак! – Я поворачиваюсь к Буратине, поднимая коробочку на уровень глаз. – Значит, вот это мы должны как бы украсть у Стервы?

– Нет, это наш гонорар за работу. – Буратина выхватывает у меня коробочку. – Чтобы было понятно, это музейная реликвия и цена ей не меньше десяти лямов. Если это просто втюхать незнающему лоху, то как минимум лимона три можно взять.

Я в сердцах машу рукой и закуриваю. Меня ни капельки не восторгают, приводимые Буратиной цифры.

– Я даже слушать не хочу того, что ты дальше скажешь. Просто возьми эти цацки, верни их Стерве и скажи ей, что мы в эти игры не играем. Ты слышал что Миша сказал? Эти серёжки с ограбления.

– Нам, хочешь не хочешь, придётся играть в эти игры. Мы уже в игре. Разница лишь в том поимеем мы что-то с этого, или просто сыграем на интерес. – Говорит Буратина, понуро опустив голову. – Последние тридцать лет эти цацки в собственности не у княгини. Они принадлежат Стоматологу.

– Он что, скупщик антиквариата? – спрашиваю я.

– Стоматолог – известный в этих краях и даже за их пределами авторитет. Ограбление дома графини это его рук дело. Тогда он ещё зелёным воришкой был. Потом короной обзавёлся и стал влиятельным. Он уже давно здесь не живёт. Сначала в Москву уехал, что то там мутил, а когда его в розыск объявили, свалил в Испанию.

– А Жанночка что, решила обнести своего верного мужа?

– Бывшего мужа! Они более десяти лет в разводе. Он же всё имущество на неё отписал, чтобы в случае чего конфисковывать нечего было. Эту дачу продавать не стал, оставил ей, на условиях, что она не будет её продавать и делать в доме существенные реконструкции. До некоторых пор Жанна жила припеваючи и не заморачивалась о том, с какого перепуга Стоматолог отвалил такую домину женщине, которой даже не знал.

– Как не знал? – спрашиваю я.

– А вот так. Брак был фиктивным. Стоматолог – вор старой формации, им по закону не положено иметь семьи. Брак с Жанной он оформил скорее всего для того, чтобы отписать на неё часть имущества на случай своего ареста. Так получилось, что отписал он ей только этот замок. На самом деле, она долгое время не знала, какая начинка здесь находится. Он оставил в этом доме то, что ценил больше всего, но что в силу некоторых причин не мог взять с собой в скитания по заграницам. Стоматолог был тайным коллекционером. Часть своей коллекции он купил, а часть добыл собственными руками ещё в лихую пору.

– Поня-ятно! – я тяжело вздыхаю, встаю и начинаю ходить туда-сюда вдоль стола. – Так бы сразу и сказал дружище. Всё же проще пареной репы. Жанна хочет обокрасть своего мужа, воровского авторитета. Сделать это в открытую? Тогда она не проживёт и нескольких дней. Стоматолог дотянется до неё даже из Испании. Лучше всего сделать это руками залётных долбоящеров, которых какого-то хера носит по чужим городам, которые неделями не просыхают, которых никто нигде не ждёт. Я смотрю, нашей Жанночке просто везёт. Она напоролась на золотую жилу и тут же нашла тех, чьими руками можно это золотишко добыть. Все лавры ограбления, конечно, достанутся нам, а Жанна окажется невинной жертвой гастролёров, ограбивших её уютное гнёздышко. Скажи, друг, мой, а почему она рассчиталась с нами именно этими цацками? Мы бы и от денег не отказались, причём, судя по нашему потрёпанному виду, можно было понять, что мы согласимся на гораздо меньшую сумму, чем стоят раритетные цацки. Чё там говорить, мы бы и за ящик пива подписались. Правда пацаны?! – мой голос снова переходит на крик, а скорость с которой я мельтешу вдоль стола достигает запредельной.

Все молчат. Молчит и уставившийся в стол Буратина.

– Она дала тебе эти цацки для того, чтобы, когда мы с ними попадёмся, ни у кого не возникло сомнений, что дачу Стоматолога обнесли именно мы.

– Мы не попадёмся если…

– Мы попадёмся, будь уверен! – перебиваю я бурчание Буратины. – Это тоже в её плане, а и наче на хер бы мы были нужны. И это ещё не факт, что нас оставят живыми, ведь по тревоге нас будут искать не только менты, но и друзья Стоматолога. Где твоя подружка? Почему бы ей самой не появиться здесь и не рассказать про свой умопомрачительный план?

– Она уже в образе…– говорит Буратина, продолжая гипнотизировать стоящий перед ним стакан.

– В каком образе?

– Я её связал и для убедительности пару раз дал по морде…– Сейчас Буратина похож на провинившегося школьника, который оправдывается перед строгим отцом, чтобы не получить ремня.

– Она уже связана? А кто её должен найти, когда мы уйдём? – спрашивает Поночка.

– Через пару часов проснётся Бэрримор. Она ему подсыпала в чай какую то мудянку, говорит очень хорошее снотворное. Он обнаружит её, а потом вызовет ментов, так что у нас ещё будет время.

– Ребята, вы конечно извините, что вмешиваюсь, но я во всём этом участвовать не собираюсь. – Спокойный голос Светки заставляет всех нас вспомнить о её присутствии, о наличии в нашем обществе дамы, которая тоже является невольной участницей этой подставы. – Серёжа, ты мог сначала спросить нас, прежде чем соглашаться на всё это…

– Я сам узнал об этом только утром…

– Не ври! – ору я, в очередной раз перебивая Буратину. С некоторых пор я научился видеть ложь в этих убегающих от прямого взгляда глазах. – Ты всё знал с самого начала, ещё когда тащил нас на этот остров. Вы договорились со Стервой заранее, во время вашей встречи. Думал, я поверю в то, что она повелась на твоё обаяние, или на твои байки о том, что ты агент КГБ? Она сразу поняла, кто перед ней. Знаешь, кого она увидела? Жертву! Удав наткнулся на долгожданного кролика, да не на одного, а на целую свору. Где она?! – я в очередной раз нависаю над Буратиной.

– Зачем тебе…

– Хочу развязать её и дать ещё одного леща! На этот раз будет очень правдоподобно…

– Не надо никуда ходить! – Говорит Буратина каким-то обречённым голосом. – Кто не хочет участвовать, пусть уходит. Когда дорога появится, вы можете уходить, а я останусь, чтобы сделать то, на что подписался. Можете возвращаться в свои серые жизни, я вам даже деньги отдам, все семьдесят штук. Поймите, что дело не в деньгах, не в цацках…просто мне нравится так жить…вместе с вами мне нравилось это ещё больше, но если вы не хотите…

– Не хотим, дружище! И тебе не позволим, мы уйдём отсюда вместе! – говорю я, одновременно хватая Буратину за запястье левой рукой, а правой выуживая у него из кармана коробочку с серёжками. – Уж лучше серая жизнь, чем вообще никакой…– Я кряхчу пытаясь освободиться от ответного захвата. – Ты мне ещё спасибо скажешь. Поверь, что это гиблое дело…

Наконец-то мне удаётся вырваться, я отлетаю к стене и напарываюсь спиной на козлиный рог.

– Бля-я…– ору я от дикой боли и от пробуждающейся злости. – Где она?!

– В доме, по правую сторону от парадного входа, маленькая дверь, обитая железом. Это вход в котельную. Она там внизу…– обречённо бурчит Буратина.

***

Пообещав всем присутствующим, что через пять минут Стерва предстанет перед уважаемым собранием, я вылетаю из банкетного зала и решительным шагом направляюсь к дому.

Взошедшее солнце придаёт утопающему в зелени замку особенную красоту. Я и в самом деле ощущаю себя шагающим по затерянному в океане необитаемому острову. Жаль, что нам очень скоро придётся покинуть этот оазис, а я так и не закрою Гештальт. Главное сейчас объяснить Стерве, что она нарвалась не на лохов. Пусть забирает цацки, отменяет свою операцию и ищет других искателей приключений.

Железная дверь оказывается очень тяжёлой. Она подвешена аж на четыре усиленных петли и создаётся впечатление, будто это дверь сейфа, а не обыкновенной котельной. Ещё одну странность обнаружил я, открывая дверь. Стальной лист, которым обшита дверь снаружи, сильно деформирован в районе замка. Сам накладной замок, болтается на обратной стороне двери. Он определённо свёрнут набок. Здесь кто-то хорошо поорудовал ломиком. Задержав взгляд на покорёженной двери, я начинаю спуск по крутым ступеням, ведущим на цокольный этаж. Зачем нужно было ломать дверь в котельную и вообще, зачем запирать котельную на замок?

Спустившись вниз, я захожу в помещение, находящееся справа от лестницы. Свет от свисающей с потолка лампы бьёт в глаза. По выкрашенным в зелёный цвет стенам небольшого помещения, словно удавы ползут переплетающиеся стальные трубы. В углу стоит большая бочка увешанная манометрами. Это, скорее всего котёл. Здесь никого нет. Справа от котла я замечаю ещё одну дверь и направляюсь к ней. Это помещение ещё меньше и оно не освещено. Я шарю по стене в поисках выключателя, но не нахожу ничего похожего. В принципе, если распахнуть дверь пошире, свет из смежной комнаты позволит разглядеть, что находится в этой. Квадратное два на два метра помещение тоже опутано трубами, и вдоль одной из его стен установлен большой агрегат, напоминающий насос. Возле противоположной стены тоже что-то есть, что мне кажется таким же неодушевлённым, как всё в этой котельной.

Продолжая стоять на пороге, я вглядываюсь в серый полумрак и теперь различаю в нём сидящего на стуле человека. Из-под бесстыдно задранной юбки торчат две оголённые идеальной формы ноги. Ноги босые, одна согнута в колене, другая неестественно и некрасиво вывернута. Создаётся впечатление, что это фотомодель, которая долго корячилась на стуле, чтобы выбрать позу пооригинальнее, но получилось безобразно, как и многое из того, что в последнее время можно наблюдать на глянцевых обложках. Голова незадачливой фотомодели запрокинута назад.

Продолжая стоять на пороге, я три раза громко хлопаю в ладоши.

– Браво! Я смотрю, ты уже полностью вжилась в роль. Молодец, играешь по Станиславскому. Напрасно стараешься… на твой спектакль сегодня никто не придёт. Остальные актёры отказываются участвовать в постановке. Ты меня слышишь?

Стерва никак не реагирует на мои слова и продолжает сидеть неподвижно.

Я делаю два шага, осторожно приближаясь к ней.

– Ты бы хоть прикрылась. А-а не можешь? Ну я тебе помогу.

Кончиками пальцев я беру за подол юбки, пытаясь хоть чуть-чуть подтянуть её пониже, чтобы закрыть кружевные трусики. Оттягиваемый стрейтч пружинит и возвращается на своё место. Всё остаётся на своих местах, как в статичной картинке. Что-то здесь не так. Я поднимаю голову выше юбки и вижу, что…

Разорванная блузка окровавлена, на оголённом животе и под обрезом кружевного лифчика несколько темных пятен, будто древний школяр оставил на белом пергаменте несколько клякс. Голова Стервы неестественно запрокинута назад и мне видна только часть белой, тонкой как у лебедя шеи.

– Жанна…ты меня слышишь? Тебе не кажется, что это через чур? По- моему, ты переигрываешь.

Я чувствую, как мой голос превращается в шёпот. Во мне будто поселилась холодная змея, которая шевелится где-то изнутри, обвивая мой желудок. Моя рука с растопыренными пальцами застыла над неподвижным телом.

– Жанна ты чё…мёртвая что ли? – Этот странный вопрос сам собой срывается с моих губ. Странный, если задавать его живому человеку, ещё более странный, если спрашивать мёртвого, в надежде, что он подтвердит твою страшную догадку.

Жанна не отвечает. Она неподвижна как стальные трубы, переплетающиеся за её спиной.

Я осторожно опускаю руку и прислоняю подушечки пальцев к бумажно-белой шее. Пальцы обжигает холод. Ощущать этот холод намного болезненнее, чем в минус пятьдесят прикоснуться к стальной поверхности. Это очень больно и страшно ощущать холод от того, что должно быть тёплым. Я отдёргиваю руку и неопределённое время стою над телом. Мой взгляд залип на этой белой коже, и я не могу его оторвать. Усилием воли я беру себя в руки и начинаю осторожно отходить назад, шагаю, продолжая таращить глаза на неподвижную большую куклу.

Воткнувшееся в спину ребро открытой двери, выводит меня из комы. Я вздрагиваю, сломя голову пересекаю помещение котельной, через одну прыгаю по лесенкам, распахиваю дверь и оказываюсь на улице. Солнце обливает меня мягким теплом. Оно, улыбаясь, висит в зените безоблачного неба. Ему всегда весело, просто оно не знает, что существуют тёмные углы, в которых находятся остывающие тела.

Перебирая ватными ногами, я шагаю по грунтовой дорожке к банкетному залу. Всё точно так же: светит солнышко, поют птички, я в лоне благоухающего оазиса. Весь этот мир ещё не знает, что он перевернулся и ничего уже не будет таким, как прежде.

***

Я захожу в зал, падаю на стоящий вдоль стены, кожаный диван и закрываю глаза.

– Ну чё…разобрался со Стервой? Где она? – Задорный голос Поночки отделяется от гула других не менее весёлых голосов.

– Нет не разобрался…– говорю я, вяло перебирая онемевшими губами. – Наш друг разобрался с ней до меня.

– Что она тебе сказала? – Это уже голос Светки.

– Она…она ничего не сказала…она в образе.

– В каком образе?

– В том, в котором её оставил наш милый друг. В образе мёртвого человека.

– Слава, ты что…пошутил так? – голос Светки становится ближе.

– Ага…щас самое время шутить…– я ещё крепче зажмуриваю глаза и откидываю голову на спинку. – Серёга, расскажи нам подробнее о вашем плане. Вы что, договорились, что ты должен её убить? Странный у неё план. Или что-то пошло не по плану? А может у тебя был какой-то свой план?!

Раздаётся грохот упавшего стула. Видимо Буратина соизволил встать.

– Сява, ты чё несёшь? Она живее всех живых. Я только слегка ей по лицу съездил, ей даже не больно было…

– Ага…не больно…она просто умерла.

Падает ещё что-то из мебели , я слышу грохот топочущих ног, а потом всё стихает. Мне не хочется открывать глаза. Сейчас как никогда я хочу оказаться в постели своей московской квартиры.

– Слава…– голос Светки звучит еле слышно…она почти шепчет. – Слава, что происходит? – Холодная рука ложится мне на запястье.

– Я не знаю…Светик. Мне очень хочется верить, что это затянувшийся страшный сон. Давай проснёмся а?

– Слава…мне страшно!

Эта фраза заставляет мои глаза открыться. Её по-детски беззащитные глаза всего в нескольких сантиметрах от меня. Я обнимаю её, крепко прижимаю к себе.

– Ничего, Светик, прорвёмся…ещё ничего не ясно…

Действительно, может всё это продукт моей подорванной алкоголем и недосыпом психики. Сейчас парни вернутся и поднимут меня на смех.

«Ну Сява, блин! Перепугал нас всех! С чего ты взял? Да она жива и здорова!».

За дверью слышатся шаги, и мне очень хочется надеяться, что всё будет так, как я только что представил.

Вошедший первым Поночка, убивает во мне последнюю надежду. Держась обеими руками за голову, он направляется прямо к столу, хватает бутылку с вискарём и делает несколько глотков прямо из горлышка.

Следом вваливаются все остальные.

– Как так-то? Как так-то? – стонет Уксус.

– Парни, я вам клянусь, что оставлял её живой! – причитает Буратина, который заходит последним. – Она ещё улыбнулась…– его голос дрожит и обрывается.

Я встаю с дивана и снова начинаю ходить вдоль стола.

– Если не ты это сделал, то кто? Она сама?

– Слава, я тебе клянусь! – навзрыд кричит Буратина и складывает руки в молитвенном жесте.

– Кто тогда?! Кто-то из нас? Больше на этом сраном острове никого нет. Может ты перестарался а? Говори прямо, ты не на допросе…пока что.

– Я же говорю, что оставил её живой и здоровой. У неё только губа разбита была…А там…ты видел? Её как-будто зарезали…

– Застрелили! – произносит появившийся на пороге Михаил. – Смотрите, ребята, что я там нашёл.

Между большим и указательным пальцем он сжимает жёлтый предмет цилиндрической формы.