Мышеловка а-ля 90-е

– Ага…силовики, которые сидят в местном КПЗ.

– Ну и что? Не забывай, что мы находимся на спецоперации и в этот город приехали инкогнито под видом алкомарафонцев и любителей приключений.

– Ага! Знала бы твоя Жанночка, что под видом алкомарафонцев скрываются самые, что ни на есть настоящие алкомарафонцы.

Я цепляюсь за никелированные перила и выползаю из бассейна.

***

Парни восприняли новость об очередном блефе Буратины как само собой разумеющееся и не придали ей особого значения. Через какие-то пятнадцать минут несколько глотков холодного пива и глубокая затяжка пряного дыма, запасы которого не иссякают у Буратины, заставляют и меня забыть о разговоре в парилке. Закутанный в белую простынь, я развалился на стуле вытянув ноги, и осоловевшими глазами наблюдаю за очередной философской баталией развернувшейся за дубовым столом.

– Миша, ну признайся, ведь так же скучно жить. Ни выпить, ни покурить, ни с бабой замутить. Сдохнуть можно в этой жизни без удовольствий. – Мычит Геракл пытаясь зубами выдрать клок из широкого бока пересушенной воблы.

– Согласен, без удовольствий нельзя. Человек без этого не может, по большому счёту он и живёт ради удовольствий. – добродушно улыбается Михаил, подпирая обросшую щёку кулаком. – Только вот удовольствия бывают разные. Часто мы принимаем за удовольствие то, что им и вовсе не является. Разве можно назвать удовольствием головную боль с утра, постоянные мысли о стакане, сигарете, или дешёвой женщине. Скорее я бы назвал это формой страдания, но никак не блаженством. Если из всего этого – Михаил обводит рукой заставленный банками с пивом стол, – вывести пропорцию, соотношение такого сомнительного удовольствия и страдания из-за желания его заполучить, то в лучшем случае выйдет один к ста.

– Значит всё это страдания? – Поночка повторяет жест Михаила, указывая на стол. – Может быть…Только если всё это убрать, что останется? Лично я не представляю себе жизни без всего этого… Это похоже на фильм советского периода, где нет ни экстремальных сцен, ни войны, ни предательства ни страсти. Ты бы стал смотреть такой фильм?

– Война, предательство, любовь это как раз настоящая жизнь, это сама по себе интересная история. Но при чём здесь выпивка и прочие вредные привычки? Это как раз то, что мешает наслаждаться просмотром интересного фильма. Это постоянно отвлекает и заставляет думать о вещах совершенно неважных и ненужных.

– Хочешь сказать, что твоя жизнь настолько интересна, и ты прямо кайфуешь настолько, что не нуждаешься в дополнительных стимулах? – Поночка недоверчиво морщится, в отличие от Геракла, который заинтересованностью ребёнка ждёт, что же ответит Михаил.

– Да, моя жизнь интересна, и я получаю удовольствие именно от неё. Вот сейчас я в интересном и даже загадочном месте и общаюсь с интересными людьми. Разве нужно что-то ещё? Причём я вас никак не осуждаю, и даже не пытаюсь наставить на путь истинный…вы сами завели этот разговор. Всё это ваша жизнь, по-своему уникальная и интересная. Поверьте, ребята, я знаю, о чём говорю. Всё это…– Михаил снова указывает рукой на стол, – я прошёл и в достаточном количестве, поэтому мне есть что с чем сравнивать…

«Не сомневаюсь, что ты прошёл огонь воду и медные трубы», – думаю я, оценивающе глядя на Михаила, который со своей монашеской бородкой и подпёртой кулачком головой походит на дедушку, учащего своих внучков уму, разуму. – «И жизнь твоя, несомненно интересна, иначе ты бы не оказался с нами в одной камере и всё же…».

– Ты меня, конечно прости, Михаил, но всё же я с настороженностью отношусь ко всяким святошам и миссионерам, пытающимся донести свет обществу. Я им не верю…

– А тебя никто и не заставляет верить им. Они ведь такие же люди и выполняют свою работу. Кто-то делает её хорошо, а кто-то на отвяжись. Кто-то проникает всё глубже в веру, а кто-то скользит по поверхности, мечтая о продвижении в иерархии, или об очередной красивой безделушке. Такие, со временем меняют веру на роскошь и становятся ещё более циничными, чем простой мирянин. Тяга к роскоши, это пожалуй самая вредная привычка и совладать с ней гораздо труднее, чем с алкоголем и наркотиками. Ты, Слава верь в Бога и в себя, священник лишь проводник.

– Ну что, Сява, съел? – басит Геракл, обнимая узкие плечи Михаила.

– Съе-ел! – я улыбаюсь и поднимаю банку с пивом. – Предлагаю выпить за нашего нового товарища. Нашей Конторе как раз недоставало такого блестящего философа. Извини, Михаил, тебе не предлагаю…

Михаил очень интересный тип, и в другое время я бы вступил с ним в длительную дискуссию. Но сейчас это грозит тем, что мы не выйдем из бани до утра. Ночь уже на излёте, другой может не представится, а мне ещё нужно закрыть Гештальт.

Зацепленный волшебным дымком Буратина, пытается перевести беседу на весёлый лад и вспоминает Давида.

– Вот уж кто святоша так святоша…– смеётся он, и все мы услышав имя Давида невольно улыбаемся, снова окунаясь в молодость. Сейчас каждый воссоздаёт свой кусочек воспоминаний связанный с этим человеком и все эти воспоминания воссоединяются в интересную историю.

***

Никто из нас не мог и предположить, что когда-нибудь Андрюха Давидов, известный в миру, как Давид изберёт духовный путь. Он, конечно, не был раздолбаем и отморозком, но всё же, образ его жизни был очень далёк от праведного.

С детства Давид славился тем, что был увлечённым человеком. Он погружался в полюбившуюся ему тему настолько глубоко, что его очередная страсть была заметна невооружённым глазом. В нежном возрасте это была история и география. Эрудированный Андрюха затыкал за пояс даже учителей, точно воспроизводя даты сражений, начала войн, рождения и смерти великих полководцев. Он мог на память нарисовать карту мира, знал столицы всех государств и мог с закрытыми глазами показать на глобусе, где, скажем, находится остров Ява. У себя дома Андрюха имел огромное количество пластиковых солдатиков, и мы часто ходили к нему как в кино, наблюдая, как он умело расставляет огромные полки и легионы, реконструируя настоящие исторические баталии.

В начале подросткового периода Давид в серьёз увлёкся тяжёлым роком. Он каким-то чудом доставал редкие пластинки и даже заставлял отца мотаться за ними в Ленинград. Позднее на волне с увлечением тяжёлой музыкой в Давиде пробуждалась страсть к коммерции. Он начал вращаться в кругах, называемых тогда форцовщиками, часто пропадал на «Мене» – место, где тусовались начинающие коммерсанты, толкая марки и редкие винилы. Там же, на «Мене» Андрюха получил первый негативный жизненный опыт. В отличие от нас раздолбаев, постоянно увлечённый очередным полюбившимся делом Андрюха не знал, что не всё в жизни решает быстрый ум, эрудиция и багаж знаний. Он не знал, что всё что человек разумный может заработать, благодаря своему трудолюбию и знанию темы, может отобрать тот, кто имеет большие кулаки. Всё оказалось гораздо проще, как в каменном веке, о котором Андрюха знал больше, чем иной профессор. Огромная обезьяна отбирает кусок пищи у обезьяны поменьше. И нет здесь никакой морали и справедливости. Не хочешь отдавать деньги, когда тебе подносят к лицу огромный кулак со сбитыми синими костяшками, тогда он пару раз встретится с твоим носом, а уж там…

Потрясённый мирской несправедливостью Давид тут же нашёл новое увлечение. Он понял, что большой обезьяной быть лучше и пошёл на секцию бокса. В нашем маленьком городишке, была лишь одна боксёрская школа и вскоре мы в подробностях знали о спортивной карьере Давида. У него не было необходимой боксёру пластики, гибкости и чувства такта, но зато Давид располагал крепкими длинными руками и внушительных размеров кулаками. Данные в совокупности с увлечённостью творят чудеса. На первой же тренировке, всем присутствующим стало понятно, что боксёра из Давида не получится (ох, не спешили бы они с выводами). Тренер, отчаявшийся объяснять ему технику нанесения Хука, решил продемонстрировать это наглядно. Он пару раз ударил по груше, заставляя новобранца внимательно наблюдать за движением руки и одновременно разворачивающейся правой ноги.

– Теперь бей! – Низкорослый тренер, который был на полголовы ниже Давида, выставил перед собой руку в перчатке.

– Как бить? – спросил трудный новобранец.

– Как …как… Андрей, я же тебе только что объяснил и показал как…

Тренер не успел договорить, так как врезавшийся в левую скулу кулак, высек из его глаз сноп искр. Он не мог и предположить, что человек может не понять, что бить нужно по выставленной вперёд перчатке, но уж никак не по открытой морде своего наставника. Тренер стоически перенёс отличный хук, за который бы стоило и похвалить начинающего боксёра. Он выстоял на ногах, хотя неожиданный удар жилистого верзилы отправил его в лёгкий нокдаун, что было заметно по его побледневшему лицу. Махнув рукой и разминая онемевшую челюсть, тренер молча пошёл в свой угол и сидел там на стуле до самого конца тренировки.

Казалось бы, карьера молодого боксёра на этом должна была завершиться, но к его счастью тренер оказался незлопамятным и оценил его бойцовские навыки. Да какие там навыки…из всех навыков один удар правой. Но какой это был удар.

Давид дрался бесхитростно и даже примитивно. Весь его набор обычно состоял из одной комбинации – удар левой по корпусу, а затем, хук правой. Уклониться и просчитать его было легко и опытный боец мог долго прыгать вокруг, задирая неповоротливого верзилу. Но временами и зазнавшиеся опытные и резвые и видавшие виды залетали под его кулак. Это было всё равно, что подставить лицо под паровой молот, или какую-нибудь другую бездушную машину с кривошипным механизмом, которая делает постоянные и монотонные поступательные движения. Машина действовала абсолютно хладнокровно и в момент удара разила одинаково сильно в независимости кто перед нею здоровый детина, или худой и маленький дрищ. Обычно от пропущенного у него удара падали и долго не поднимались. Те, кому посчастливилось встретиться с правой перчаткой Давида, обычно пропускали следующую тренировку, а то и вовсе покидали секцию, осознавая, что бокс это спорт, который может нанести непоправимый вред здоровью.

Восторженный сомнительным талантом Давида, тренер решил выставить его на городские соревнования, что было его роковой ошибкой. Мы с Гераклом были на этих соревнованиях и мы видели это…

То, что демонстрировал Давид, не имело ничего общего с боксом. Это было избиение человека в замкнутом, ограниченном канатами пространстве. Ближе всего это было к современным боям без правил.

В первый день соревнований у Давида было запланировано два спарринга. Он внимательно изучил турнирную таблицу, а затем среди толпы спортсменов заполнившей большой дворец спорта стал выискивать своих будущих соперников. Он бегал по раздевалкам, ходил между зрительными рядами, подходил к кучковавшимся спортсменам и задавал один вопрос – нет ли здесь таких-то парней с такими-то фамилиями.

«Кто ищет, тот всегда найдёт» – эта поговорка, как нельзя кстати подходит к Давиду. Он нашёл своих оппонентов и вежливо побеседовал с каждым, расспрашивая о том, сколько парни занимаются, в какой школе учатся, да и вообще за жизнь. Поговорив, он так же вежливо прощался, оставляя парней недоумевать и думать, что всё это может значить. Мы с Гераклом тоже не могли понять, зачем Давид это делает, но скорее всего, эти его манипуляции были не просто так. Наверное это было своеобразное «айс ту айс». Разговаривая, Давид оценивал своих соперников, примерялся к ним. Пухлогубый Андрюха имел добродушный вид, а его манера общения выдавала в нём простака и в некотором смысле чудака. Скорее всего, беседа с будущим соперником расслабила парней, и они ещё посмеивались с дружками над чудоковатым парнишкой. А зря!

Первый упал на второй минуте третьего раунда. Он мог упасть и раньше, просто очень долго держался. Он долго не мог поверить, что может проиграть этому неотёсанному дубине, который скачет по рингу, как козёл, вызывая дикий хохот зрителей. Под этот хохот Давид его и уделал.

Второй продержался до конца только благодаря своей реакции и быстрым ногам. Все три раунда он только и делал, что удирал от Давида и всё же пару раз его лицо вступило в контакт с паровым молотом, от чего пустило багровый сок.

А дальше была непредвиденная развязка. Судья, какого-то чёрта, присвоил победу тому парню и этим вызвал шквал возмущения. Вся судейская коллегия сошлась на том, что снятые у Давида баллы за отсутствие техники вполне справедливы. Бокс это всё-таки спорт, а не дворовая драка. Так себе аргументы, применительно к сегодняшнему дню, но тогда…всё проглатывалось.

Обладающий обострённым чувством справедливости, Андрюха оставил секцию, но не оставил бокс. Оказывается, боксом можно заниматься и на улице, особенно таким боксом, какой исповедовал наш Давид. На улице даже проще, ведь недруги, не знавшие его нового увлечения, не успевали не то что защититься, а вообще что-либо сообразить.

Левая – и ты складываешься вдвое от удара под дых, правая – в башке включается северное сияние, ноги подкашиваются, во рту привкус металла.

Левая, правая – местный гопник Негон скрючившись отдыхает в сугробе.

Левая, правая – наш одноклассник и заклятый недруг Давида, Крысан хнычет, пуская кровавые пузыри,

Левая, правая, – зазнайка и задира по кличке Повар, сползает по голубой стенке школьного коридора.

Левая, правая! Левая, правая! Левая, правая! Пинок под зад. – Вниз по пролёту кубарем катится целый Ленин. И его достала разящая рука Давида за то, что когда-то давил его авторитетом.

Он не был хулиганом и гопником, он не претендовал на место дворового авторитета, ему просто нравилось…нравилось ощущать свою силу и превосходство, нравилось наблюдать как от пары бесхитростных движений скрючивается и валится на землю очередное тело, ему нравилось чувствовать как кулак придаёт новую форму чьему то лицу. Делает его пластичным. Нет, он не был садистом…не думаю…В нём просто отозвался ген большой обезьяны и он с радостью шёл на этот зов.

Чуть позднее обезьяне захотелось самку. Андрюха был не страшный, но девчонок почему то совершенно не привлекал. По крайней мере тех, кого он очень хотел привлечь. Тогда неуёмное желание вылилось в новую форму агрессии. Теперь он стал бить девчонок. Не то чтобы он отправлял их в нокаут, ему хватало толкнуть, швырнуть, пнуть, в конце концов, оскорбить. Его выходки становились всё более оскорбительными и вызывающими и проделывал он их довольно часто и у всех на виду, пока унижение девчонок не стало задевать самих пацанов. Давид, познавший неограниченные возможности длинных рук и тяжёлых кулаков, мгновенно осаживал того, кто делал ему замечание, предлагая выйти и поговорить. Дамский заступник оказывался в ловушке. Он не мог спасовать перед девчонками, и вынужден был согласиться на дуэль, в которой ему мало что светило, кроме ярких фонарей под оба глаза. Первой жертвой такой дуэли стал тщедушный Мышка, которого Давид уложил буквально за одну минуту. Но жертва Мышки была не напрасна. Он положил начало целой череде дуэлей.

Парни оценили подвиг Мышки, который не убоялся вступить в схватку с Давидом и теперь многие хотели примерить на себя шкуру героя. Дрались каждый вечер после уроков в садике, который был расположен напротив школы. Давид был непобедим, но постоянные наблюдатели дуэли, в числе которых был и ваш покорный слуга, всё больше склонялись к той мысли, что побить его всё-таки можно. Мне стало казаться, что с каждым проведённым боем Давид хоть чуть-чуть, но теряет свою мощь и уверенность. Каждый побитый пацан из школы или двора забирал у него по капельке силы, пробивал брешь в его защите.

Однажды на бой с Давидом решился и я. Я был так себе драчун, и не имел к Андрюхе никаких личных претензий, но не вызвать его я не мог. Это было что -то из разряда типа, прыгнуть в речку с вышки, или перейти глубокий овраг по тоненькой скрипучей доске. Я хотел преодолеть свой страх, который во мне несомненно присутствовал.

Бой обычно назначался на следующий день, и у меня было время, чтобы подготовиться. Закрывшись в своей комнате, я весь вечер махал ногами, воспроизводя все удары и вертушки, которые видел в фильмах с участием Джеки Чана. Мой план состоял в том, чтобы налететь на Давида, как ураган и сразу же нанести ему несколько ошеломляющих ударов ногами. В моих планах было победить Давида в первые же минуты боя. Всё бывает красиво в наших представлениях. Так я с криками наносил настолько сокрушительные удары воображаемому Давиду, что с одной вертушки снёс трюмо и разбил в нём одно зеркало, за что получил жуткого нагоняя от отца.

Уже с годами я стал понимать, что мои представления о том, что будет, разительно отличаются от реальности. Это сейчас я знаю, что чтобы я не запланировал, или представил, или не исполнится, или случится с точностью до наоборот. Я уже давно исключил из своего лексикона такие фразы как «я планирую», «в моих планах…» или «как я себе это представляю…». А тогда мне казалось, что всё будет точно так, как видится в моей голове. Давид будет стоять вот здесь, я прыгаю и моя нога попадает ему в область солнечного сплетения. Эх…даже жалко, если всё закончится с одного удара.

Но, как я уже сказал, всё вышло иначе. И день оказался не солнечным, как я его себе представлял, а пасмурным, и Давид был не в серой, а в светло голубой рубахе и драться пришлось не там, где обычно проводились все спарринги. В этот вечер сторожу приспичило красить именно ту беседку в садике, возле которой всё происходило, поэтому место поединка было перенесено на сквер возле школы.

И первый мой удар, на который я делал ставку, не удался. Я прыгнул так, как и задумывал, но не рассчитал, что Давиду достаточно сделать всего один шаг назад, чтобы мой план рассыпался в пух и прах. Разящая нога пролетела мимо. Следующие удары ногами, которые я пытался нанести встречали препятствие в виде стальных рук Давида, которые он выставлял навстречу. После двух трёх безуспешных ударов у меня появилось ощущение, что я пытаюсь запинать железобетонную конструкцию. Мои ноги врезались в стальные уголки и арматуру, что вызывало дикую боль. В моих глазах стояли слёзы и я невольно морщился от боли и обиды, а Давид ещё и не начинал. Я уже понял, что ничего не выйдет, а он и не думал начинать. Я с криком отбивал ноги о железные кости Давида, но он не спешил приводить в действие свой кривошипный механизм. Наверное он не испытывал ко мне достаточно ненависти, чтобы захотеть почувствовать, как стальной кулак деформирует мою черепушку. Я же во всей его невозмутимости, видел только издёвку, улыбку кота, который наслаждается игрой с мышкой. Чем дольше Давид не предпринимал никаких попыток атаковать, тем больше я распалялся. Я обзывался, обливал его словесными помоями и раз за разом бросался в очередную атаку.

Это случилось внезапно, в ответ на мой удар ногой, который всё-таки достиг цели и попал в область чуть ниже живота Давида. Я испытал ощущение, будто об мою голову сломали кирпич. Так вот ты какой…пресловутый хук от Давида. Меня не свалило с ног от инерции удара, но и продолжать уже не было возможности и смысла. Кулак Давида рассёк мою левую бровь, и хлынувшая водопадом кровь стремительно стала заливать моё лицо. Буратина и Уксус оттащили моё поверженное тело в беседку, где пытались оказать мне первую помощь, безуспешно пытаясь остановить кровь.

Тем временем, по ту сторону накрывшей меня кровавой завесы разыгрывалась новая драма. Из обрывочных фрагментов перепалки, которую я слышал, когда приходил в себя, было понятно, что Геракл, возмущённый такой хладнокровной и кровавой расправой желал немедленной сатисфакции. Давид, судя по всему, принял вызов под восторженные крики зрителей, которые имели удовольствие наблюдать второй бой подряд. В этот момент я был больше озабочен своим здоровьем, тем, чтобы из меня, как из разбитого кувшина не вылилась вся кровь и, прижимая к голове насквозь промокший платок, мог только слышать, что происходило на импровизированном ринге. А там случилось чудо. Гераклу удалось то, что планировал и должен был исполнить я. В первые же секунды боя он поднырнул под безжалостный маховик Давида, сделал полшага вперёд и впечатал свою правую прямо под обрез вздёрнутого носа в верхнюю пухлую губу. От болезненного удара, Давид вскрикнул и сел на корточки, закрыв лицо ладошками. Это была чистая победа Геракла, детали которой он будет в подробностях рассказывать мне ещё много раз. А пока я слышал только его восторженный рёв и одобрительные возгласы Буратины и Уксуса.

Бровь мне пришлось зашивать, но шрам так и остался на всю жизнь, поэтому бреясь, или примеряя перед зеркалом обновку, я иногда вспоминаю Давида. Ему, кстати в этот же день заштопали верхнюю губу. Шрам скорее всего остался по сию пору, но сейчас его скрывают пышные усы и окладистая поповская борода.

После того боя, Давид оставил своё увлечение. Вообще оставил. Он снова стал безобидным как ягнёнок. Как раз вскоре после этого его накрыло с головой новое увлечение. Это была уже религия. Он углубился в изучение истории христианства и православия. Он бесконечно доставал и читал различные трактовки святых писаний и от этого постоянного чтения изменилась его речь и даже повадки. Теперь Давид говорил притчами и выдержками из святых писаний, много поучал и снова в водил в ступор учителей, трактуя каждый предмет исходя из законов божьих. Словом, тогда бытовало мнение, что у нашего Андрюши засвистела фляга. Уже тогда (естественно с моей подачи) к кличке Давида прилепилось прилагательное «Святой».

Быть может, удар Геракла открыл в голове Давида новые врата. Быть может, испытав боль, он осознал, какую боль причинял другим всё это время. Может быть вместе со вспышкой от удара в его голове поселились законы кармы, тайны мироздания и житейская мудрость. Сам того не зная, Геракл пролил на Давида свет и озарённый этим светом он устремился менять этот мир к лучшему и делать его добрее.

– Мы с ним встретились однажды! – говорю я, сделав большой глоток из банки.

– Ну и как он? Наверное уже архиепископ? – спрашивает Поночка.

– Нет…не знаю я их званий, но человек он там не маленький это точно.

– Рассказывай не томи…Где вы с ним словились? – Буратина в предвкушении интересной истории подпирает ладошкой осовевшую голову.

– Это долгая история и не очень весёлая. Давайте потом, а то мы рискуем в бане до утра просидеть.

Я отдёргиваю занавеску и по проникающему в окно серебристому свету понимаю, что ночь итак уже помахала нам ручкой.

***

Мы снова в банкетном зале, снова выпиваем, но уже не танцуем. Раннее утро располагает если уж не к самому глубокому и сладкому сну, то уж во всяком случае не к танцам. Я обнимаю Светку, напротив Буратина обнимает Стерву; Поночка о чём то воркует с Михаилом; Уксус выпивает сам с собой и таращится в пустую тарелку. Геракл прикорнул окунув обросшую щёку в обильно залитый сыром круг пиццы.

«И сно-ова седая но-очь

И только е-ей доверяя-яю я,

Зна-аешь седа-ая ночь ты все мои та-айны-ы…»

На улице уже не ночь, а полностью седое утро, у которого не остаётся ни одного тёмного волоска. Что-то в последнее время я стал больше любить ночь и ненавидеть утро. Может быть потому, что каждым утром ты задумываешься о том, что не успел сделать прошлым днём и минувшей ночью. Только утро приносит с собой головную боль и сожаление о сделанном и выпитом накануне, только оно, заглядывая в окно своим белёсым глазом напоминает, что пора сладких сновидений закончена и пришло время окунуться в серые будни.

– Слушай, Слав, а пойдём встретим рассвет! – глаза Светки вдруг загораются, как у маленькой девочки, которая внезапно вспомнила интересную игру.

– Рассвет? – За моей улыбкой скрывается кислая мина.

– Ну да! Ты когда-нибудь встречал восход солнца?

– Очень давно!

Я даже не пытаюсь вспомнить, когда это было. Признаться у меня были несколько другие планы. Я планировал посвятить это раннее утро закрытию Гештальта, но вот опять всё откладывается на неопределённый срок.

– Но это наверное очень романтично. Я с удовольствием встречу рассвет с тобой!

Я беру Светку за руку и мы торопимся к выходу. Буратина и Жанна вышли из домика вслед за нами, но направились в противоположную сторону. Они идут к замку. Счастливчики! Один офицер ФСБ готов к внедрению. Ничего, настанет и моя очередь. До вечера у нас есть время. А уж вечером нужно рвать отсюда когти, от греха подальше.

Утро тихое и безветренное. На улице свежо, на зеркальной поверхности озера лежит туман. Широкая коса из белого как снег песка обрамляет берег.

– Песок как на Мальдивах! – восторженно кричит Светка, сбрасывает туфли и заходит в воду по щиколотку. Я закатываю свои белые штаны и вслед за ней хлюпаю по тёплой как молоко воде.

Солнце ещё не встало, а только подсвечивает красным верхушки деревьев на берегу. По этому свету мы определяем, что восток с противоположной стороны и идём по воде вдоль берега.

– Как классно! – Светка бежит, высоко задирая ноги, как маленькая девочка, и её жёлтый сарафан снизу уже совсем мокрый. Я бегу за ней, будто мы играем в догонялки. Мы снова догоняем упущенное время.

– Смотри, там настоящий пляж! – кричит Светка.

На песке под раскинутыми зонтами, лежат несколько шезлонгов, рядом растянута волейбольная сетка. Да-а, живут же люди…свой пляж имеют.

Я перевожу взгляд на замок. Сейчас три заострённые крыши и возвышающая над ними башня смотрятся чёрными на фоне светлеющего неба. Это каким же надо быть стоматологом, чтобы отгрохать такую домину. Наверное, он лечил каких-нибудь акул империализма, вставляя им по три ряда имплантов, и засовывая в пасть пятиметровые брекеты. Только вот откуда в этой дыре такие акулы?

Мы продолжаем идти по загибающейся в кольцо песчаной полосе и обходим замок кругом. Есть что-то странное в этой постройке, но я пока не могу понять – что. Основное здание, баня, стоящая в десятке метров, банкетный зал, в котором мы только что были. Там подальше ещё один кирпичный домик. По-видимому, там живёт прислуга, или охрана.

Охрана! Точно, теперь я понял чего здесь не достаёт. Нет забора и вообще ничего, что определяет границы этих владений. Неужели этот Стоматолог настолько бесстрашен, что даже не заморачивался собственной безопасностью?

Вот мы и подошли к идеальному месту для встречи рассвета. Солнце уже показалось над деревьями, как раз напротив нас, и красная дорожка уже начинает появляться на поверхности озера. Прекрасное место для снимка. Вот только снимать нечем, наши телефоны снова сдохли. Я подхожу сзади к любующейся восходом Светке, беру её за худенькие плечи и мы долго молчим, слушая крики пробудившихся чаек. Я кладу колючий подбородок на Светкино плечо, закрываю глаза и вдыхаю тонкий запах женщины, смешанный со свежестью утра.

Не знаю, сколько мы так простояли, но достаточно долго для того, чтобы я успел вздремнуть. Усталость, алкоголь и недосып, всё-таки дают о себе знать. В какой-то момент мои ноги подкосились, и я чуть не рухнул в воду, увлекая за собой Светку.

– Э-эй, ну-ка не спать! – Она смеётся и зачерпывая ладошкой воду, брызгает мне в лицо.

– Не не…это я так замечтался…– оправдываюсь я, а сам обильно поливаю своё обросшее и опухшее лицо водой.

– Тоже мне кавалер! – продолжает подкалывать Светка. – На ногах не стоит…

– Это я-то не стою?! – я подбегаю к Светке, подхватываю её на руки и бегу по воде вдоль берега. Она визжит, а потом обхватывает мою шею руками и прислоняется головой к плечу.

– Как давно меня не носили на руках…– говорит она томно, с какой-то грустью в голосе.

А я то как давно не носил. Последний раз жену на свадьбе а до этого ещё Аньку Федотову, тогда на выпускном. Но всё это было не то. Светка кажется мне лёгкой как пёрышко и я совсем не чувствую её веса. Своя ноша не тянет. Неужели все эти двадцать лет я нёс не свою ношу. Может быть от этого я и чувствовал эту непроходящую тяжесть.

Я бегу по мягкому песку и чувствую, что могу взлететь. Новый заряд бодрости вселился в меня вместе с поднимающимся солнцем. Светка притихла, наверное, ей хочется посмотреть, насколько меня хватит. Не волнуйся, родная… меня хватит, чтобы оббежать весь этот пляж, занести тебя в замок и поднять на второй этаж. А там…мы выберем любую понравившуюся нам комнату, закроемся изнутри, а если нет замка, то забаррикадируемся. Мы проведём весь этот зарождающийся день вдвоём, в одной кровати, под одним одеялом…

Я пробегаю мимо импровизированного пляжа, а там в десятке метров должна быть тропинка, по которой мы спускались вниз.

– Это снова пляж? – почему то удивляется Светка. – Получается мы круг дали?

– Ну да…а что тебя удивляет? Тут не так много…– говорю я, пытаясь подавить отдышку.

– Просто я не видела дороги…

– Какой дороги? – я замедляю ход.