Лебедь Белая

Больше ничего не сказала. Села в сани, мужи вновь их подняли и внесли в домовину.

Я вздохнула: вот она любовь вечная. Как же повезло этой девке; пусть и не прожили с Третьяком ни дня в этой жизни, может и не встречались даже, зато в следующей навсегда вместе будут. Как у неё глаза, верно, горели, когда большак в её сторону кивнул, и как иные девки от обиды и зависти губы в кровь искусали. Да-а-а… В нашем роду такое только раз было. Бабушка как-то сказывала, что сестру её так же выдали за ближнего княжьего человека прежде времени из жизни ушедшего. Точно так она вместе с ним на костёр взошла – и быль ту до сих пор помнят.

Шестеро мужей вышли из домовины, в свой черёд поклонились людям и пошли прочь, туда, откуда пришли. Им, только что прикоснувшимся к Нави, теперь седмицу сидеть в глухой клети отдельно от всех, поститься, не ласкать жён, не брать детей на руки, дабы не занести скверны тлена в свой род. Стоявшие впереди вои подняли луки, натянули. Горящие стрелы как перуновы молнии устремились к домовине, и та вспыхнула рыжим пламенем. Огонь загудел, поднялся столбом в небо. Громко охнула женщина, видимо, мать невесты, и над общим людским молчанием повисла дымным саваном Желя.

Я прильнула к деду Бояну; он обхватил меня рукой за плечи и сжал крепко.

Огонь ещё гудел и дым ещё не развеялся, а вои, что били стрелами по домовине, уже встали друг перед другом и вынули мечи. Пришла очередь тризны. Ударило железо по железу, щиты по щитам, и люди, что до этого стояли в печали, подались к сражающимся, охватили их кольцом. Души Третьяка и его жены уплыли в небо, и провожать их надо не стенаниями, а смехом и весёлыми играми. А потом будет застолье, обильное и пьяное. Придёт к такому застолью Морана, увидит, что люди радуются, и пойдёт прочь, никого с собой не забрав.

Мы тоже ушли. Деда Боян сказал, что проводили Третьяка достойно, взял меня под руку и повёл в город.

Деда Боян хитрил. Я думала, вернувшись в город, мы найдём какой-нибудь гостевой двор, как у Своерада под Киевом, и в нём заночуем. Что будет завтра – посмотрим, а сегодня светлый лик Дажьбога уже нависал над холмами, и наступало время отдыха. Широкая лавка и соломенный тюфяк сейчас очень даже пригодятся. Но деда Боян прошёл мимо всех гостевых домов, мимо зажиточных хоромин и привёл меня к богатой усадьбе. Высоченная изба с теремом на каменном подклете занимала место едва не в половину нашей деревни, а подворье, обнесённое частоколом, и вовсе раскинулось подобно хлебному полю. Ворота были гостеприимно распахнуты, но пройти в них чужому человеку удалось бы вряд ли. Двое плечистых гридей в полном воинском убранстве стояли на стороже, строго оглядывая всяк проходящего мимо.

Мы остановились шагах в десяти от ворот. Деда Боян наказал мне никуда не уходить, а сам пошёл к усадьбе. Я ненароком подумала, что гриди сейчас повернут его обратно, пусть он и волхв, но уж больно усадьба неприступно выглядела. Однако не повернули, наоборот, поклонились с почтением. Деда Боян поклонился в ответ, вошёл внутрь, а мы с Добрыней переглянулись и стали ждать возвращения старого волхва.

Ждали долго. Я поискала глазами куда присесть, не нашла и широко зевнула. Один из воротных стражей хихикнул, я показала ему язык и отвернулась. Добрыня сыскал свой интерес в куче мусора неподалёку, а я от скуки и томления принялась разглядывать прохожих. Несмотря на поздний час, людей было много. Они сновали туда-сюда через ворота, некоторых стражи заворачивали, с другими перекидывались словом, а кому-то почтительно кланялись, как деду Бояну. Поначалу я пробовала угадать к кому и как стражи отнесутся, кого не пустят, кому поклонятся, но боги в этот вечер были не на моей стороне – я ни разу не угадала. И вроде бы свету вполне хватало, чтоб отличить знатного человека от простолюдина, огнищанина от обычного гридя, однако стражи руководствовались какими-то собственными пониманиями различия людей.

Ну и Дажьбог с ними, мне от этого всё одно никакого прибытка.

– Ищешь кого, славница, или так гуляешь? – услышала я над собой.

Я подняла голову… Я подняла голову и… Конь-красавец, весь чёрный, будто ночка, с белой полосой по лбу, с длинной густой гривой – сплошное восхищение! А на нём… тоже красавец! Волосы русые, губы улыбчатые, глаза бездонные. Матушка моя, неужели такое бывает? И одет: просторная рубаха червлёной паволоки, сапоги турьи, меч в ножнах с серебряными накладками – богато. Не иначе витязь или ближний княжий советчик. Ах…

Ладошки мои вспотели, и я поспешно спрятала их под понёву – вот ведь незадача – но в остальном я никак свою растерянность не проявила, наоборот: повела немного плечиком, глазки сузила, губки сжала – ну суще кремль неприступный. Задержала дыхание на мгновенье, и наконец, выговорила:

– А тебе что за дело? – голос тоже не подвёл: крепкий и в меру насмешливый.

Витязь перекинул ногу через коня, сел в седле, будто на лавке, и ответил:

– Ну как же, а вдруг кто такую красоту обидит? А я бы мог в заступники пойти. Таких заступников как я – поискать!

Заступник и вправду ладный, в самый раз к моему ожерелью; ладошки мои остыли, я непринуждённо огладила прошву. Возле ног встал Добрыня, по привычке заслоняя меня собой, я похлопала его по шее, почесала за ухом.

– Заступник? Так есть у меня уже.

Витязь посмотрел на Добрыню, оценил его стать, приоткрытые в оскале клыки, и кивнул соглашаясь.

– Хорош, – соскочил с седла, шагнул ко мне. Добрыня подался навстречу, ещё шаг – и порвёт… Витязь остановился, но не испугался. По глазам было видно, что пёс ему не преграда, да и свора псов тоже. А остановился, чтобы дров не наломать. Для него Добрыне шею свернуть, что мне козу подоить, но не с этого же знакомство начинать.

– Хорош, – снова кивнул витязь. – А имя у заступника есть?

– Есть, да не каждому он назовётся! – услышала я со стороны голос деды Бояна. Он шел, грозно насупившись, и я ненароком испугалась: не случилось ли чего? Следом за ним семенила тётка, едва ли не ровесница моей бабки, но с молниями в глазах. Неужто и впрямь чего произошло?

Обернувшись на голос деды Бояна, витязь побелел и поспешно склонил голову.

– Прости. Не знал, что они с тобой.

Деда Боян махнул рукой, ступай, мол, с глаз, и витязя будто не бывало. Схватил коня под уздцы и убёг. Я даже расстроилась: вроде такой смелый, ладный, нравиться мне начинал. Но мысли эти из головы быстро выскочили, потому как деда Боян остановился против меня по-прежнему весь насупленный и сказал, обращаясь к тётке:

– Вот, Бабура Жилятовна, отдаю сию деву под твою руку. Береги до времени.

Я растерялась. Что значит: отдаю? Как это? Мы же…

– Деда Боян, ты меня бросаешь? – всхлипнула я.

Волхв шумно выдохнул, качнул головой, будто соглашаясь, а потом ответил:

– У Макоши для тебя иная нить свита, – и пошагал прочь.

                                    10

Град Голунь Киев-граду ничем не уступит: ни многолюдством, ни богатством, ни силою. Разница лишь в том, что Киев стоит на взгорье, оберегая жителей от вражьих набегов неподъёмной крутизной земляных склонов и дубовыми стенами, а Голунь будто и не боится никого – ни стен тебе крепких, ни вала защитного, ни худенькой крепостицы, кои ставят даже в малых городах. Когда показались первые строения, я встал, поклонился городу в пояс и прошептал в мыслях: здравствуй господине мой, как жил-поживал, покудова меня не было? Выпрямился, успел заметить усмешку на тонких губах Милонега. Оно понятно: город не князь, непочто ему кланяться, смешно это. Однако вслух витязь ничего не сказал, промолчал. Другие тоже промолчали, и только Белорыбица прошипел сквозь зубы бранное слово.

У самых городских пределов нас встретили вершники. Вежливо поздоровались с Перемышлем Военежичем, переглянулись с Милонегом, отозвали в сторону поговорить. Военежич с булгарским болярином поехали дальше, а милонегова дружина поотстала. Я призадумался: с чего бы так? Но спрашивать не стал, надо будет – скажут.

Сухач при виде города оживился. Всем его пешим мытарствам конец пришёл, обрадовался, неразумный, решил, отдохнёт. Рано. Сейчас самые труды начнутся, сейчас Милославу искать надо, так что побегать придётся достаточно, и даже больше, чем до этого. Куда она пошла, где прячется? Да и как встретит, коли найдём? В последний раз, помниться, она меня таким взглядом одарила – под градом стрел устоять проще.

Ну да стерпим. Мне ейная бабка заветную вещицу дала, по которой Милослава хоть и не с радостью, но с покорностью за мною последует. Посмотрим, так ли это.

Подъехал Милонег, и не глядя на меня, сказал:

– Гости знатные рекою прибыли. Из Киева. Встретить надобно. А ты слов моих не забывай, надумаешь в дружину – приходи.

И ударил коня пятками. Я чуть прикрыл глаза от поднявшейся пыли и подумал: знаю, кого встречать едешь – ромея, не иначе. Если верить словам Сухача, что Фурий тоже в Голунь следует, а коли ещё меч мой на поясе витязя припомнить – всё в единый клубок сматывается. И встреча наша с ромеем рано или поздно тоже смотается; придёт час, всё с него до малой ниточки стребую.

Я поправил суму на плече и махнул Сухачу: идём.

В Голуни я не был давно, но куда идти знал. Ещё в прошлую жизнь свёл меня случай с человеком по имени Капуста. Чудное имя для мужа, который в огородниках никогда не был. Держал он гостиный двор на Заходном конце, и с того жил в достатке. Как к сему дню его жизнь сложилась, только боги ведают, но, думаю, остался он на прежнем месте. Слишком уж кряжист был этот Капуста, куда корнями прирос, оттуда не сдвинешь.

Я не обманулся. Гостиный двор всё так же стоял в серёдке Заходного конца, и даже изрядно вырос. Некогда за невысоким тыном стояла изба на подклети и амбар, а теперь ну прям хоромы княжьи. Разрослась изба вдвое против прежнего, унеслась в небо высоким теремом под четырёхскатной крышей. И не тыном уже двор огорожен, но прочным дощатым забором с широкими воротами и калитками по бокам. Прихватил Капуста землицы у соседей, поставил и конюшню добрую, и овин, и даже баньку срубил, чтоб было где гостям пыль дорожную смыть. А в довершении всего повесил над воротами вывеску «Капустин двор» чтоб, значит, издалека видел приезжий люд, куда идти.

Мы вошли в ворота, остановились. Слева дюжий холоп чистил коня; окунал в чан с водой пучок лыка и стирал с лошадиных боков засохшую грязь. Справа трое мужей в чистых рубахах, в свободных портах сидели в ряд под навесом, судили о делах, черпали из ендовы холодный квас. Сразу видно, гости торговые, богатые, а стало быть, и цены у Капусты не бедные. Я хлопнул по гашнику в надежде отыскать там хоть медный грошик, не отыскал. Да и откуда у меня после всех бед гроши? Ну да коли Волох позволит, сыщется нам место под Капустиной крышей.

Едва мы подошли к крыльцу, как из подклети выпорхнула старушка, похожая на засохший стручок гороха, и начала трясти пальцем.

– Я вас, ледащих! Куды прётесь? Нечто не видно, что двор богатый и вам, оборванцам, на нём делать нечего? – и накинулась на холопа чистившего коня. – А ты куды смотришь, голова нерадивая? В погреб тебя запереть, чтоб вдругорядь глазами по сторонам водил!

Холоп начал было оправдываться и одновременно примеряться к нам взглядом, раздумывая, каким образом гнать со двора непрошеных гостей, да не успел. Я спустил с плеча суму, поклонился старушке в пояс, улыбнулся:

– Али не признала, Радиловна?

Старушка, всё ещё потрясая пальцем, прищурилась, повернулась ко мне от солнца, чтобы разглядеть лучше, и всплеснула руками.

– Да неужто…

– Ныне меня Гореславом люди зовут, – остановил я её. – И вы тако же зовите.

Радиловна закивала понимающе, схватила меня под руку и потянула к крыльцу.

– Святая Макошь, вот ведь не чаяла. Радость-то какая! Пойдём, батюшка мой. Что ж ты на пороге.

– Гореслав, стало быть? – услышал я сочный бас.

По ступенькам спускался муж с плечами не про каждый дверной проём. Да, изменился Капуста, раздался вширь, окреп, как вилок по осени, но характером не поменялся ничуть. Он обхватил меня ручищами, сжал и принялся нахлопывать по спине широченной ладонью.

– Вот ведь, вот ведь, – приговаривал он после каждого хлопка. – Вернулся сын блудный!

Такие объятья больше походили на пытку, и я взмолился:

– Хватит, друже мой! Эдак всю душу с меня вытрясешь, а нам с тобой поговорить есть о чём.

– Верно, – согласился Капуста, отпуская меня. – Ну давай, давай в горницу… Как же я рад тебе!

Ну хоть где-то мне рады, а то последнее время ничего кроме косых взглядов да обмана на моём пути не встречалось.

За свою жизнь мне довелось побывать во многих гостиных дворах, и двор моего друга Капусты от них ничем не отличался, разве что занавески на окнах иной раскраски были. А так на вид обычная харчевня: столы посередь горницы, печь у стены, стряпуха с ухватом. Я было подумал, что мы здесь где-нибудь сядем, перекусим, побеседуем, но Капуста потянул меня дальше, в упечь. Там, за плотным покрывалом прятался вход в малую клеть. Капуста зажёг лучину, поставил её на стол и указал на лавку: садитесь. Мы с Сухачом сели.

– Больших гостей здесь потчую, – подмигнув, поведал Капуста и окликнул кухонного холопа. – Квасу нам принеси и того поросёночка, что новый гость заказал. – А стряпухе скажи: пусть другого запечёт. Ничего страшного, подождёт гость.

Я спросил:

– Как отец мой поживает?

– Хорошо поживает, да продлит Макошь его нить до самого окоёма. И мы, слава Дажьбогу, не жалуемся. А братец твой младший гоголем ходит.

– Он сызмальства такой, – отмахнулся я. – А матушка?

Капуста вздохнул, приложил пальцы ко лбу.

– Ты уж не обессудь Гореслав, но матушка твоя померла. Да будет земля ей пухом. Уж два года тому как.

В груди будто головнёй обожгло. Губы дрогнули, брови сошлись. Матушка моя… Давно меня не было, даже подумать страшно сколь лет минуло с моего ухода, но дня не случалось, чтоб я в мыслях с ней не здоровался. А следовало молитву заупокойную читать.

Вошёл холоп, поставил на стол блюдо с поросёнком, пшеничный каравай, ендову с квасом. Сухач надломил хлеб, потянулся к поросёнку, а у меня в горле пересохло. Я взял ковш, поддел из ендовы. Квас пахнул яблоком – свежим, с кислинкой. В родительском доме такой до самых зимних холодов подавали. Капуста знал, чем угощать.

В клеть снова заглянул холоп.

– Чего тебе? – нахмурился Капуста.

– Новый гость сердится, поросёнка требует, а стряпуха его только в печь сунула. Как быть-то?

Капуста встал, расправил рубаху под кушаком.

– Ладно, вы тут покуда сидите, – и вышел.

Сухач ухватился за поросёнка двумя руками, жевал, похрустывал хрящиками, косился на меня будто пёс голодный от миски, пальцы облизывал. А я к еде так и не притронулся. Я и квасу выпил всего ковш. Невмоготу стало, грустно. Вспомнились годы детские, когда мать от избытка родительской любви обнимала меня и гладила русые вихры на макушке. Отец же окромя хворостины ничем ко мне не притрагивался. Вправду сказать, было ему за что розги о спину мою ломать, но и хвалить тоже было за что. В воинской да в иных науках я преуспел как никто иной, однако слов добрых я от отца не слышал. Братцу моему младшему слов таких сказано было много, а мне ни единого. Ну да Сварог по чести всё рассудит, коли судьба нас на пару перед ним поставит, а покудова буду жить дальше.

Вернулся Капуста. Ноздри раздуты, желваки на скулах ходуном ходят, видать, разговор с новым гостем оказался неприятным.

– Вот ведь, леший косматый, – выругался Капуста. – Откуда такие берутся! Уж как только меня не поносил – а не ответишь. Гость! …в душу его коромыслом… Главное, платит золотом. Стерплю.

Капуста сел, выпил квасу, уставился в стену задумчиво.

Вот тебе и разговор друзей после стольких лет разлуки. Один в стену смотрит, другой о потерях вздыхает. И только Сухач знай хрящами хрустит да рыгает. Мне вдруг захотелось развернуться да приложить его ладонью по спине, чтоб все хрящи из него вместе с зубами повылетали… Сдержался. Сухач мне нужен, иной дружины у меня ныне нет, а этот хоть и в чужом городе, а всё одно как рыба в воде, и если я его ладонью приложу, так он седмицу с лавки не встанет. Ну и на кой мне лежачий дружинник?

– Что ж, Гореслав, – сказал наконец Капуста, – как бы там ни было, а видеть тебя я рад, и на дворе своём приветить почту за честь. К отцу ты не пойдёшь, правильно думаю?

Я кивнул.

– Ещё какая помощь от меня нужна?

– Приютишь – и на том спасибо. А я, будет случай, отплачу сполна.

– Обижаешь. Дружба деньгами не мерится.

– Я не о деньгах.

Капуста протянул мне через стол руку, я принял. Крепкое пожатие у Капусты, мужское. А Сухач продолжал давиться поросёнком, и я подумал: вот куда в него убирается?

Покрывало отошло в сторону, и в клеть заглянула Радиловна.

– Пойдём-ка, батюшка мой, отдохнёшь с дороги. Я тебе светёлку приготовила, тюфяк свежей соломкой набила. А потом и банька поспеет.

– Да не один я, Радиловна.

Бабка сверкнула очами на Сухача.

– Ну и этот… срам божий… Куда ж без оного? Пущай тоже идёт.

Я всё время дивлюсь Сухачу. Куда бы мы с ним не пришли, где бы не остановились, все его хают, а он хоть бы раз ухом повёл – совсем не обидчивый. Или это его жизнь так побила, что он на слова грубые внимания не обращает? Мне бы так.

Едва мы вышли во двор, как отворилась калитка и показался Белорыбица. Да не один – с отроками. Я вздохнул, отёр ладони о рубаху – этого добра нам только не хватало. По глазам Белорыбицы я сразу понял, что пришёл он ко мне, и пришёл не с разговором. Брови сдвинуты к переносице, в глазах Перуновы молнии. Иному бы не по себе стало, может и прочь бы попятился, да только не я. Я повёл плечами, разминаясь, хрустнул костяшками. Сухач разом смекнул, что в намечающихся событиях он лишний, и юркнул под навес. Радиловна вздумала было трясти пальцем перед Белорыбицей, как давеча перед нами, да только я взял её легонько за локоток да под навес к Сухачу направил, и кивнул для понятливости, чтоб придержал тот бабку, покуда я с бывшими попутчиками беседовать буду.

При светлом оке Дажьбога лезть в драку без объяснений не решиться даже самый отъявленный головорез, поэтому Белорыбица зыркнул по мне глазищами и прошипел:

– Ты бы вернул саблю булгарину.

Вот, значит, по что он пришёл. Саблю ему подавай. Впрочем, не это главное. Знал он прекрасно, что саблю я не верну, во всяком случае, без выкупа, и шёл ко мне именно ради драки, потому и привёл с собой двух отроков. Думает, втроём они со мной справятся. Что ж, их право, пускай думают. Я только одного понять не могу: какое им вообще дело до булгарина? Если уж тому так его сабля дорога, то и шёл бы за ней сам, или слугу прислал, глядишь, сторговались бы. Я человек не гордый, не богатый, много не стребую. Но и своего, конечно, не уступлю. Однако пришёл Белорыбица, человек булгарину чуждый, и, стало быть, дело тут совсем даже в другом.

Из-под навеса обеспокоенная Радиловна снова крикнула Белорыбице, чтоб шёл он прочь, не обижал гостей честных, но ни я, ни тем более Милонеговы служки на слова её внимания не обратили. Белорыбица встал лицом ко мне, отроки позади него. Отроки были каждый о семи сажень: здоровущие, сытые. Не в этом году так по нови их непременно примут в дружину, и станут они прозываться не отроками, а гридями. И каждому повяжут широкий пояс с медными бляхами, дадут копьё, меч и укажут место в гриднице. Но покуда они всё равно отроки, поэтому и встали позади Белорыбицы, а не рядом.

На крыльцо вышел Капуста, зевнул, облокотился о балясины. Он не стал, как Радиловна, беспокоится обо мне, наоборот, следил с большим интересом, что во дворе творится. Клянусь Чернобогом, он бы даже об заклад ударился, если было с кем.