Лебедь Белая

Я пожал плечами: как пожелаете, я предложил, а вы решайте. Только зачем по сторонам просили смотреть, коли от советов отмахиваетесь?

Первым в воду ступили Белорыбица и тот прыщавый, что весть об отмели принёс. Следом за ними пошёл я – чего ждать-то? Вода лошадям до запястья доходила, мне по икры. Тёплая, зря я давеча не искупался, легче оно, когда от пота телесного речною водицей очистишься. Я по шагу нагнулся, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в лицо – благостно. Но глаз от иного берега не оторвал. Скоблило на душе, тревожило. Бывает так: вроде и беспокоится не о чем, а тяготит что-то, и тягость эта с самого нутра идёт.

После меня в реку Милонег вошёл, за ним остальные. Витязь всё же озаботился моею тревогой, велел ближним гридям тулы расстегнуть. По мне так лучше бы вовсе спешились и шли со снаряжёнными луками, но и так тоже ладно.

Однако тревожился я зря. Если бы на ином берегу и впрямь тать какой затаился, так давно бы проявил себя. Белорыбица уже серёдку перешел, и вся дружина наша в воду шагнула – тут бы самый раз ударить. Но ветви талинника даже ветер не качал. Нет так нет; я вздохнул свободней, а Милонег усмехнулся на меня глядючи.

И тут они выскочили. Разом. Скуластые вершники в войлочных шапках и кожаных нагрудниках. Числом, наверно, как и мы, и такие же ненастороженные. В два шага пронеслись по отмели до середины и споткнулись об нас. Под прыщавым встрепенулся испуганно конь, дёрнул задом, попятился резко и сбросил седока в воду. Белорыбица растерялся, замер, а я шагнул к ближнему чужаку, взял его за пояс и дёрнул на себя. И пока он падал, сорвал с его пояса саблю. Сабля не меч, крепкий доспех ею не посечёшь, но всё одно оружье, пусть теперь попробуют меня взять. Чужак хлебнул водицы, зашипел, а я вздёрнул его на ноги и поставил пред собой наподобие щита. И сабельку к горлу посунул, чтоб не ерепенился.

Милонеговы гриди, наконец, опамятовали, вскинули луки, но и чужаки воспряли, расстегнули тулы, затараторили по-своему. Я такой речи раньше не слыхивал, и что они кричали – не разобрал. Да и надо ли? Сейчас кто первым стрелы метнёт, за тем и счастье воинское выйдет. Только стрелы метать никто не стал. Милонег поднял руку, останавливая своих, а из-за спин чужаков выехал вершник с непокрытой головой и с витою гривной на шее. Голова была седая, а гривна серебряная.

– Здравствуй, Милонег, – произнёс седоголовый тихо, и чужаки замолкли, прислушиваясь к его словам. Седоголовый подождал немного и продолжил. – Долго же ты ходил, заждался тебя князь Благояр. А ты, гридь, – это он уже мне, – саблю-то опусти. Не хватало нам ещё из-за тебя брани с ханом Тогрулом.

Милонег расплылся в улыбке, ну не иначе родича встретил.

– Вот уж не чаял увидеть тебя тут, Перемышль Военежич! – и мало обниматься к старику не полез. – Уж и не помню, когда ты последний раз из усадьбы выбирался.

Глядя на этих двоих, я руку ослабил, но совсем отпускать полоняника не спешил. Мало ли чего бывает. Может эти двое и родичи меж собой, да кто знает с каким почётом чужаки седоголового провожают. Вдруг его самого в полон взяли, или того хуже – предался он им, а нам зубы заговаривает. В таких делах большая осторожность нужна, вот я и сторожусь.

Хотя и здесь моя осторожность неверной оказалась.

– Князь повелит, так из могилы выберешься, – ответил Перемышль Военежич. – Вот, болярин от чёрных булгар поохотиться удумал, а меня, стало быть, сопровождать его послали. Смотреть, чтоб не обидел никто, – и покачал головой. – Теперь объясняй князю, почему он в Псёлице искупался.

– Что ж вы сторожу вперёд не выслали? – прищурился Милонег.

– Так я приглядывать за ним взялся, а не беречь. О бережении его собственные гриди должны думать… Ну да теперь-то что об этом. Всё одно от князя укор выйдет.

– Может и обойдётся.

– Посмотрим.

Из всего сказанного я решил, что Перемышль Военежич из старшей дружины князя Благояра, муж нарочитый, советник ближний. По годам он мне в щуры годился, но силу воинскую и ум острый не утратил, потому и сидел подле князя до сих пор.

– Чего мы посередь реки стоим, давай-ка из воды выходить, – сказал княжий ближник. И снова мне. – Да отпусти ты его, горе луковое. И саблю верни. Не гоже ханскому посланнику безоружным пред княжьи очи вставать.

Что ж, посланца я отпустил, не было боле надобности за ним прятаться, а вот саблю отдавать не стал. Я эту саблю с бою по всей воинской правде взял, стало быть, моя она отныне. Если хочет этот булгарин саблю свою вернуть, так пусть выкуп даёт, или пусть силой отымет. А по-иному я её не отдам. Я так и сказал Военежичу:

– Не отдам.

Тот настаивать не стал, а только махнул рукой в сторону берега, дескать, давайте выходить, хватит на сегодня купаний.

Но далеко от реки мы не ушли. Остановились тут же, под яром. Удобно: от воды талинником прикрыты, со спины горой, а спереди вся степь перед глазами – лучшего места для стана не сыщешь. Развели костры, на кустах одежду развесили. Милонеговы вои сеть в реку бросили, будет к вечеру рыбья похлёбка.

Булгары встали особливо – не вот чтобы далеко, но и не вместе с нами. Поставили шатёр, коней расседлали. Их болярин о чём-то с Перемышлем Военежичем переговаривался, на меня глазищами зыркал, кулаком потрясал. Видно, требовал, чтоб я саблю вернул. Как же! Княжий ближник хоть и тих голосом, но таки втолковал булгарину, что саблю я у него не обманом взял, а в бою честном отнял. Думаю, посланник и без его объяснений понимал это и спорил больше от гордости. Но гордость гордостью, а супротив правды устоять нельзя.

Я ушёл к реке, чтоб не вводить посланника в ещё большую гордость и развернул саблю к свету. Да, тут было за что гневаться. Сразу-то разглядеть её времени не было, а сейчас… При взгляде Дажьбога заиграла сабелька золотом, поползло по широкому клинку витое узорье. От рукояти до самого кончика проступили диковинные ветви, тесно свитые меж собой и украшенные невиданными ягодами – явный знак искусного мастера. Сабля эта, пожалуй, не хуже моего меча будет, и хозяин бывший за неё не одну гривну кузнецу выложил. Вот только не привыкла рука моя к такому оружью. Здесь особое уменье надобно и конь, а пешему вою рубить саблей несподручно.

Ко мне подошёл Сухач. За всей этой сумятицей с булгарами я об нём совсем забыл.

– Тут такое дело, воевода…

– Чего тебе?

– Да это… третьего дня ещё спросить хотел да что-то не складывалось…

Он вёл себя суще малолеток, будто яйца с под кур воровал, а теперь, пойманный, слюни пускает. Или в самом деле своровал что?

– Не мямли.

Он встрепенулся.

– Я всё гляжу, воевода, как ты на меч Милонегов смотришь…

Подметил-таки, поскрёбыш. Ну да от лихого глаза мало что укроется, винить Сухача в том нельзя. Но и наваживать тоже.

– Ты бы помене за иными следил да поболе себе под ноги поглядывал. А то спотыкнуться можешь, – ответил я. Потом добавил. – Кабы шею не свернул.

Он не испугался, я бы даже сказал – не услышал моих слов, а только склонил голову ниже и прошептал:

– И ещё, воевода.

– Ну?

– Мухомор велел остеречь тебя, когда к Голуни подходить станем. Дескать, берёгся бы ты ромея своего, ибо сам он тоже в Голунь идёт.

                                    9

К Голуни мы пришли до полудня. Господине Дажьбог только-только припекать начал, согревая воздух горячим своим дыханием, и в это самое время лодья наша бортом с причалом голуньским и соприкоснулась. Не дожидаясь, пока холопы скинут сходни, я перемахнула через борт, громко топнув при этом по гулкому настилу пристани новыми лапоточками. Деда Боян справил-таки мне обувку. На последней стоянке он выменял в прибрежной деревушке пучок лыка и собственноручно сплёл для меня лапти. Красивые получились, мне понравились, теперь топать можно пока не сотрутся.

Я огляделась. Пристань заходила в реку саженей на двадцать, до самой речной глубины, дабы тяжелогружёная лодья могла пристать, не боясь увязнуть в песчаной отмели. Десятки людей сновали по берегу с тюками, корзинами, складывали всё под навесы, заносили в круглые войлочные домины, в приземистые мазанки, или, наоборот, выносили наружу и шли, горбатясь под ношей, в горку к другим таким же мазанкам и доминам. Если бы я ранее не видела славного Киева, его многолюдства и суеты, то сейчас бы, наверное, растерялась. Но ныне вся эта сутолока и скученность меня не удивляли – привыкла, и говорю я о них здесь только для того, чтобы показать, что Голунь Киеву ни в людском числе, ни в городовом множестве не уступит.

Пока я разглядывала город, к лодье подошёл толстопузый дядечка в простой холщёвой рубахе, но с большим кошелём на поясе, и окликнул Своерада. Тот соскочил на пристань и поздоровался с толстопузым, и даже улыбнулся, из чего я решила, что эти двое между собой приятели. Холопы тем временем принялись споро стаскивать с лодьи привезённый товар и складывать его на причал. В последнюю очередь вывели из трюма полоняников – двух растрепанных женщин и мальчонку лет двенадцати. Я и не знала, что на лодье полоняники были, во время стоянок на берег их не сводили. Женщины были пожившие, годами к полувеку. Как они к Своераду попали – не ведаю, может выменял он их, может силой взял, может сами продались. Проку от них вряд ли будет много, куда такие старые сгодятся? Разве что пряжу плести да щи варить. А вот мальчонка…

Мальчонку я где-то встречала. Лица его я не помнила: широкоглазый, веснушчатый, лопоухий. Волосы грязные, всклокоченные – не так давно и у меня такие были. Длинные руки болтались вдоль тела будто ветви ракиты… Нет, не помню. Но… Ступив на пристань, он долго щурился, тёр глаза ладошками, потом попросил жалостливо:

– Водицы…

Кто-то из холопов ткнул его кулаком меж лопаток, скинул в реку.

– Хлебай!

И все заржали, словно не люди, а табун конский. Только деда Боян шагнул к краю пристани, ухватил мальчонку за шиворот и вздёрнул обратно на мостки. Тот всхлипнул, затрясся, губы скривил – вот-вот заплачет, но сдержался. Женщины-полонянки притянули его к себе. Одна погладила по мокрым волосам, шепнула что-то ободряющее на ухо, другая стянула с мальчонки рубаху, принялась отжимать.

Деда Боян обернулся к холопам, сдвинул брови, дескать, чего творите неразумные, но те похватали тюки с товаром и понесли их к берегу, будто и не случилось ничего.

– А девка не твоя, часом, будет? – услышала я, и мальчонка разом из головы вылетел. – За такую и десяти гривен не жаль.

Говорил толстопузый; голос едкий, вкрадчивый, грязный. Видели после дождя поганые лужицы у скотьих дворов? Вот и голос такой – от одного звука перекашивает. Но мне стало интересно, что Своерад ответит. Купец покосился на меня, поискал взглядом деду Бояна, Добрыню и потупился.

– Не моя, – и добавил чуть слышно. – И ты бы поостерёгся.

Толстопузый ухмыльнулся. Совету Своерада он внял вряд ли, ибо смотрел на меня открыто, с жадностью, точно так смотрел на меня ромей, когда с подарками приезжал. Я лишь плечиками пожала, этот толстопузый может сколь угодно глаза о меня мозолить, а только дверь и про его честь найти можно.

Подошёл деда Боян взял меня под локоток, Добрыня, малость присмиревший за время плаванья, притулился рядышком, ждал, чего дальше будет. Деда Боян так и не сказал, на кой ляд мы в Голунь приехали. Знакомых и родичей у меня здесь отродясь не водилось, а до дому отсюда ещё дальше, чем от Киева. Ну и какие у нас тут дела?

По-прежнему не вдаваясь в объяснения, деда Боян повёл нас к берегу. Признаться, я бы для начала пообедала. Густая рыбья похлёбка и кусок жареный курицы сейчас бы очень пригодились. Думаю, Добрыня тоже не откажется, но воеводой в нашей дружине были не мы, поэтому нам с Добрыней пришлось облизнуться и идти туда, куда господине Волох и деда Боян укажут.

Ушли мы недалеко. Деда Боян будто чуял наше пожелание и остановился подле ближайшей харчевни. Под кособоким навесом стоял длинный стол, тут же длинные лавки, а в дальнем углу – печь. У шестка хлопотала кухарка – дородная тётка в цветастом платке, схваченном на затылке большим узлом, а две девки, лицом суще тётка только моложе, подносили харчевникам деревянные мисы с едой. Мест свободных за столом я не разглядела, стало быть, харчевня у местного люда пользовалась уважением. Ну и где нам сесть?

Деда Боян вздумал было идти дальше, искать другую харчевню, но одна из девок подбежала к нам и приветливо улыбнулась.

– Куда же вы, люди добрые? Не спешите. Я вам скамью вынесу, а мису и на коленях подержать не грех. Еда у нас хорошая и совсем не задорого. Вы не против?

Деда Боян был не против, я тоже, а Добрыня и вовсе со стола никогда не ел, не приучен, так что мы улыбнулись ей в ответ и согласно кивнули: неси. Она метнулась к печи, и не успели мы вздохнуть глубоко, как уже ставила широкую скамью, в самый раз, чтобы сесть и тесноты не почувствовать.

– Чего откушать желаете?

– Ты нам окрошки принеси, дитятко, – пожелал деда Боян, – да пёсику нашему косточек.

Я сложила руки на животе. Народ ел молча, без пересудов, только ложки о мисы стучали. Торопились подкрепиться да полежать малость на травке в полуденный час. У нас тоже так поступают: наобедаются, а потом ложатся куда-нибудь в тенёчек отдохнуть, и опять за работу. После такого отдыха силы заново возвращаются и усталости как не бывало. Можно снова жито сеять или воду таскать.

Вернулась девка, подала нам две больших мисы и хлеб, а перед Добрыней вывалила целую гору костей. Я нагнулась над мисой, обхватила её рукой и начала быстро сновать ложкой туда-сюда. Добрыня тоже торопился, а вот деда Боян не спешил. Он отломил кусок от своего хлеба, помолился Волоху и положил хлеб на землю. Тут же подскочили суетливые воробьи и зачирикали друг на друга сердито, растаскивая тёплый ещё мякиш по сторонам, значит, принял Волох подаяние. Мне стало стыдно за свою торопливость. Я выпрямилась, бросила воробьям малую корочку и покосилась на деду Бояна: заметил ли он моё уважение богам? Заметил.

Мисы опустели быстро. Я с сожалением облизнула ложку и вздохнула: мало. У нас на обеденном столе кроме щей или окрошки всегда капустка квашеная стоит, грибочки, рыбка вяленая. Если чувствуешь, что недоел, так не сложно добавить. Я глянула на деду Бояна – может он ещё чего-нибудь попросит – но старый волхв меру в еде блюл строго. Жаль, я бы сейчас ещё бруснички в меду вываренной… или орешков лесных…

Пока я мечтала, к нам подошёл торговец. На вид обычный разносчик наподобие киевской тётки с пирогами. Одет в распашную рубаху, подпоясан тесёмкой, на ногах поношенные сапоги. За плечами короб, в глазах хитринка.

– Дедушка, купи внучке украшение.

Я хмыкнула: нашёл дедушку. Не иначе чужестранец, ибо не признать в деде Бояне волхва мог либо слепой, либо чужак с нашими порядками незнакомый. За такое непочтение не грех и по шее получить или проклятье какое схлопотать. Но когда он показал свой товар, я сразу обо всём забыла.

– Ой, бусики! – всплеснула я руками и зарделась, словно со стыда.

В каждой руке торговец держал по ожерелью: одно из светлых перламутровых камушков, будто наполненных светом тусклого заоблачного солнца, другое тоже из камушков, но прозрачных. Второе мне понравилось больше, раз глянув на него, я на первое смотреть позабыла. Что это за камушки и как называются, я не ведала, но торговец, обрадованный моей радостью, подсказал:

– Горный хрусталь. Добывают его на Каменном поясе с большою опасностью, везут в славный город Семендер и уже оттуда с позволения великого хазарского властителя развозят по всему миру.

Я протянула руку дотронуться до камешков, и на ум сразу пришло имя ожерелью – Красота. И как только имя пришло, рука сама собой одёрнулась. Страшно стало, наверное, дорогущее. Куда мне девке глупой без гроша за душой… Я нащупала под понёвой подарок дядьки Малюты. Если только… Достать?

Деда Боян убрал мису с колен, отёр бороду от хлебных крошек и спросил пытливо:

– Сколько просишь, купец, за такое ожерелье? – и указал на Красоту. Сердечко моё застучало надеждой.

Торговец, предчувствуя выгоду, закатил глаза и зацокал языком.

– Много дней провёл я в пути. Прятался от разбойников, от зверей хищных, от дождей и сухих ветров. Верил я, что неспроста тру ноги о пустынные земли. Знал, что встречу сию милую деву и седовласого старца, чьи души непременно восхитятся сиим великолепным творением и сей игрой безукоризненных каменьев, коя ныне видна в свете огненного солнца. А посему цена такому ожерелью безмерна – пятнадцать ромейских солидов!

Я ойкнула. Цена и в самом деле оказалась безмерной. За пятнадцать солидов можно хоромы купить, да ещё сдача останется на другие такие же хоромы. За то время, что я с дедой Бояном провела, я в деньгах стала неплохо разбираться. Я и раньше кое-что понимала, торговцы всякие в нашу деревню не раз заезжали, а ныне и вовсе в этом деле взматерела.

Народ возле стола тоже головами затряс от такой дороговизны да назад в мисы уткнулся, а приветливая девка-кухарка вздохнула. Слыхано ли дело такие деньжищи запрашивать? С подобным товаром разве что в красные ряды на торг идти, где жёны да дочери огнищан безделушки себе приглядывают. Возле дешёвой харчевни с таким товаром делать нечего.

Деда Боян молчал. Он слушал торговца внимательно, иногда поддакивал, иногда качал головой, иногда языком цокал. По его поведению я уже догадалась, чем подобное может закончиться. Точно так он себя вёл на дворе Своерада, когда тот взялся рассказывал обо мне, что, дескать, пришла, надерзила, сбежала, а он весь такой хороший, мною несправедливо обиженный, ни в чём не виноват. Но деда Боян ему не поверил и шепнул кое-что на ушко, после чего Своерад нам ужас как радоваться начал. Думается мне, что сегодняшний торговец нам тоже скоро радоваться начнёт.

И не ошиблась. Дождавшись, когда торговец закончит говорить, деда Боян сказал:

– Знатна вещица твоя, внученьке моей понравилась. Беру. Одно только могу обещать: ежели ты лжу молвишь и сведущие люди скажут мне, что зря я большие деньги отдал за ожерелье, то я тебя самого злым колдовством изведу и род твой под корень выведу.

Деда Боян не стал юлить, придумывать какие-то сравнения, а выдал торговцу всё напрямую. Тот сначала не понял этой прямоты, начал спорить, доказывать правдивость своих слов, но люди добрые знаками показали, что не с простым человеком разговариваешь – с чародеем, и торговец начал соображать. Покосился на волчью шкуру на плечах деды Бояна, на его тяжёлый посох, сглотнул волнительно и улыбнулся.

– Я перепутал, добрый дедушка. Ожерелье ценное и путь опасен, но не на столько…Четыре милиарсия.

Руки мои задрожали. Четыре милиарсия это много меньше пятнадцати солидов, на хоромы не хватит, и деда Боян согласно кивнул. Он снял с пояса кошель и выложил торговцу четыре неровных кружочка. Потом принял ожерелье, взвесил на ладони и посмотрел на меня.

– Ладно ли?

Я снова зарделась. Ожерелье так и просилось на шее повиснуть, только вот неловко было принимать столь богатый подарок.

– Ладно, – прошептала я, краснея ещё больше.

Деда Боян улыбнулся и протянул подарок мне:

– Носи.

Я схватила Красоту в кулачки и прижала к сердечку: вдруг передумает? Но деда Боян передумывать не стал, ибо он волхв, а волхвы никогда не передумывают.

От харчевни мы пошли не в город, а на окраину.

– Хорошего человека сегодня хоронят, – объяснил деда Боян. – Проводим.

Спрашивать, зачем нам чужие похороны и откуда он про них знает, я не стала. Глупо. Уж если он имя моё домашнее ведает, то в остальном и подавно сведущ. Да и без разницы мне, куда идти. Обо мне думают, заботятся, подарки дарят – плохо ли? А время придёт – и до дому проводят. Надеюсь.

Шли мы не долго, версты две. Дорога была пустая, только за окраиной у невысокого холма собралось много людей, двести, наверное, или триста. Трудно сосчитать. Все стояли перед холмом, впереди несколько воев в кольчугах и при мечах – видимо, для тризны – за ними простой люд: родичи, соседи, знакомые. Человек и вправду хороший, раз столько народу проводить пришло.

На вершине холма плотники возвели домовину из сухих берёзовых плах, укрыли её жердями и соломенными снопами. Просторная домовина получилась, добрая. У нас такие же строят, только не на холмах, а на берегу Сожа, а то и вовсе на плоту из сосновых брёвен и пускают вниз по реке. Потом лучшие стрелки рода мечут калёные стрелы, плот вспыхивает, огонь занимается… Но это если человек не обычный, а богатырь, как мой батюшка. Тех же, кто всю жизнь на земле прожил, в землю и кладут. Не гоже, когда тело от корней отнимают. Так-то вот.

Мы с дедом Бояном запоздали, тело умершего уже внесли в домовину, и плакальщицы отлили слёзы поминовения. Пришёл черёд посмертной невесты. Когда мы шли по дороге, деда Боян рассказал немного о покойном. Звали его просто: Третьяк – третьим сыном родился у отца своего. Жизнь прожил честно, людям помогал советом и делом, ходил в княжьей дружине десятником, за спинами воев не прятался. Но за походами да делами жены себе не нашёл и детишками не обзавёлся. И собрались тогда люди по смерти Третьяка и выбрали ему посмертную невесту, дабы шёл он в Сваргу по Калинову мосту не один, а с подругой. Негоже такому человеку в одиночестве быть, и хоть добрая душа с заветного моста в Нижний мир не провалится, вдвоём все-таки удержаться сподручней.

Шестеро дюжих мужей внесли на холм обвитые разноцветными лентами погребальные сани. Невеста сидела прямо, положив руки на подлокотники. Я посмотрела и позавидовала: не вот какая красивая девка, а поди ж ты – такая честь. На голове венец бисерный, в лице ни кровинки, на запястьях серебряные браслеты. Через плечо коса русая – её срежут чуть погодя, когда внесут сани в домовину, снимут венец, наденут кику и тогда невеста станет женой…

Сани поставили на землю, и невеста встала. Повела головой гордо, протянула руку к домовине и проговорила:

– Вижу жениха своего названного, в руках его повойник и гребень, – потом повернулась к людям и поклонилась в ноги. – Рано ухожу, но своею волею. Прощайте.