Свободная. Там, где нет опасности, нет приключений

Я не могу сконцентрироваться, потому что до сих пор думаю о голове бедной собаки. Выбираю две овчины наугад. Я все еще в шоковом состоянии. Мне холодно, везде воняет мясом и висят кишки, а мысли о собаке совсем расстроили меня. Я не разговариваю, пока мы не садимся в машину. Мы уезжаем, даже не знаю куда.

Машина останавливается. Бат, его коллега и я приехали на окраину Улан-Батора, где стоят старые серые здания.

Мы спускаемся по лестнице, и здание поглощает нас. Бат идет впереди, он открывает старую скрипящую металлическую дверь. Внутри находятся люди, которые заняты шитьем, складыванием и склеиванием. Здесь производят красивые традиционные пояса. Рабочие, не поднимая глаз, продолжают заниматься своим делом. Точными жестами я объясняю им, что хочу, чтобы мне сшили гамаши из двух кусков овчины, которые будут полностью закрывать обувь, доходя до коленей. Я рисую простой набросок, один из рабочих долго рассматривает его, затем кивает. Мы выходим из этой непроветриваемой комнаты с запахом клея, который кого угодно способен довести до обморока.

Еще в Японии я заказала все необходимое снаряжение для экстремального холода. Палатка приехала через через несколько недель с таможенной наценкой в 1200 долларов. Это официальный монгольский налог, который больше известен здесь как коррупция.

Через два дня после визита в подвал я получаю свои гамаши. Они легко укладываются в рюкзак, и их можно надеть даже в перчатках.

У меня есть все необходимое. Поэтому на следующий день я решаю отправиться к тому месту в пустыне Гоби, где GPS отметил точку моей эвакуации.

Монгольский водитель довозит меня на своем внедорожнике до туристического лагеря, который находится всего в нескольких километрах от места моей эвакуации с зубным абсцессом. В лагере осталась только одна семья и двадцать пустых юрт. Владельцы встречают меня удивленными взглядами. После непродолжительного разговора они открывают юрту лично для меня. Они не понимают, что я делаю тут зимой и одна.

Захожу в холодную юрту и зажигаю огонь, которому понадобится несколько часов, чтобы прогреть помещение. Заканчивается день. Я замираю от восхищения: на белом снегу, покрывшем все вокруг, разливаются нежно-розовые и небесно-голубые оттенки. Сейчас середина зимы и на улице –30 °C. Я тщательно перекладываю вещи, чтобы убедиться в том, что ничего не забыла. Вешаю свой черно-красный зимний костюм North Face, наполняю термос кипятком и так далее.

На рассвете снег снова окрасился в розово-голубые цвета. Какая красота и умиротворение! Я уже успела влюбиться в Гоби летом, но теперь больше люблю пустыню зимой. Стою, зачарованная этим волшебным пейзажем, не в силах вымолвить ни слова.

Утром погружаюсь в белый пейзаж, который кажется бездонным. Света так много, что исчезает ощущение контура и глубины. Я ношу защитные очки от снега, они используются при плохой погоде или для катания на лыжах и обеспечивают максимальную защищенность. На голову натянута теплая шапка, чтобы оградить меня от ветра и холода.

В первую ночь мне немного прохладно. Внутри палатки, согласно термометру, –20 °C. Палатку треплет нещадный ветер. Я так рада, что я внутри, ведь неизвестно, какая температура сейчас снаружи. Мало сплю этой ночью, потому что все время держусь за палаточные крюки изнутри из страха, что мою палатку сдует ветром. На третью ночь палатка складывается от сильного порыва ветра, но затем возвращает свою прежнюю форму. Проблема заключается в том, что земля промерзла насквозь и я не могу вбить растяжки.

Наутро после этой беспокойной ночи я понимаю, что так идти нельзя. А что, если палатка порвется?

Оцениваю риски: ночная температура может упасть до – 40–45 °C, учитывая ветер. А что, если моя палатка разлетится по швам?

В таких экстремальных условиях я просто умру от переохлаждения. Борьба за выживание предыдущей ночью оставила после себя неприятный привкус – привкус смерти.

Мой взгляд прикован к этой белой пустыне. Я должна принять решение и глубоко внутри себя понимаю, что у меня нет выбора. Мне грустно. Я должна остановиться здесь.

Я разбита, но понимаю, что это правильное решение. Беру спутниковый телефон и звоню Бату, чтобы он смог выслать за мной людей. Даю ему точные координаты по GPS. Затем снова начинаю идти, потому что очень холодно и мне надо двигаться. Я уверена, что он легко найдет меня по красному зимнему костюму North Face.

Мне пришлось готовить свое оборудование, но сама я не адаптировалась к таким низким температурам.

Позже я узнаю, что могла вооружиться длинными трехметровыми палками и большим деревянным молотком. Это помогло бы мне максимально стабилизировать палатку. Иногда снег достигает трех метров в глубину, но это легкий, неутрамбованный снег, у которого слишком малая плотность, чтобы удержать палатку на месте. Потом я прочитала, что в Канаде для этих целей используют большие и легкие шурупы, которые легко вкручиваются в мерзлую землю.

Через несколько часов медленно подъезжает внедорожник. Звуки музыки разрывают тишину белой пустыни. Водитель кивает мне и складывает мои вещи в багажник. В эту ночь я спала в тепле в городе Даландзадгаде после чашки теплого чая. Я до сих пор ношу в себе красоту зимней пустыни. Мысли пробегают в моей голове с головокружительной скоростью, взгляд устремлен в пустоту, пока моя душа получает свой опыт с молниеносной скоростью. Мне придется изменить все свои планы, ведь времена года больше не совпадают с теми, на которые я рассчитывала, ведя подготовку к экспедиции дома в Швейцарии. Все вышло из-под контроля, включая оборудование, которое я так тщательно подбирала.

После долгих раздумий я решила последовать за матушкой-природой. Вскакиваю на ноги и хватаю телефон, чтобы позвонить в Швейцарию и оповестить о дальнейшей судьбе моей экспедиции.

Требуется новое направление

Я вернусь в Гоби в другое время года. Я не приму поражения! Но сейчас мне нужно сотрудничать с природой, а не бороться с ней. Для этого надо следовать за временами года.

Лечение зуба расстроило все мои планы. Поэтому я не отправлюсь на юг Китая, а пройду через Китай на север, чтобы добраться до места, где меня подберет автомобиль.

Ночью я долго общаюсь по телефону со Швейцарией. Начальник экспедиции должен скоординировать мой приезд в Китай со всем необходимым оборудованием, отправить мне визу, документы и так далее. Для этого нужно проинформировать спонсоров и сделать публичное заявление. Я делаю его в форме новости, которую пишу в течение ночи. На рассвете текст с видео и фото уже отправлен на почту Грегори. Он отформатирует и разошлет его как можно скорее. Именно он объяснит ситуацию каждому из спонсоров. Я позвонила своей семье, родные успокоились, все хорошо… и я поговорила с моим любимым Диджоем. Я так сильно по нему скучаю.

Китай

Куньмин – Юньнань, январь 2011 года

Я только что прибыла в Куньмин – город с тремя миллионами перевозбужденных жителей.

Все мои органы чувств перегружены шумом улиц, запахами человеческой деятельности и транспортных средств, старыми дамами за прилавками с красно-золотыми эмблемами. Стройные азиатские силуэты двигаются хаотично и безлико, составляя резкий контраст монгольской невозмутимости и спокойствию.

На пыльной дороге на севере Монголии я встретила Матиаса и Веронику. На их лицах – приятные улыбки и смеющийся взгляд. Мы удивлены тем, что встретились в этой части планеты. Они выехали из Германии и пересекли Восточную Европу, прежде чем оказаться в Азии. Всю дорогу они проехали на велосипедах. Удивительно! Какое непростое путешествие. Мне хватило одного взгляда на их поклажу, чтобы понять, сколько усилий им пришлось потратить. Мы выпили по чашке чая, сидя на обочине дороги, поболтали, а спустя два часа каждый продолжил свой путь, пообещав поддерживать связь по электронной почте.

Приехав в Куньмин, я отправила им письмо и спросила, все ли у них хорошо. Рассказала о том, как прошли последние полгода моего путешествия. Через час получила от них ответ: они написали, что находятся в Куньмине, где восстанавливают силы после долгого и трудного переезда по Китаю. Само собой, им очень хотелось повидаться со мной где-нибудь в городе.

Мы решили встретиться в старом чайном магазине возле озера. При встрече я была тронута тем, что вижу их снова: столько дорог было пройдено с момента нашей последней встречи. Мы пили чай с гренками из ячменя и говорили о Китае и своих впечатлениях от этой напряженной страны. На следующий день они пригласили меня к себе в гости. Мы встретились поздним утром. В гостинице всего несколько градусов, потому что помещение не отапливается, и мы решили, что посидим снаружи в маленьком патио. Матиас ремонтировал шину, а Вероника погрузилась в вязание. Мы беседовали, пили чай и безостановочно ели мандарины. Внезапно Матиас встал, потому что вспомнил, что мне обязательно понадобится карта, которую я смогу найти только здесь. Он сказал, что знает, в каком офисе можно купить такую карту. Я не в силах отказаться от его помощи в трехмиллионном городе, где все написано на мандаринском языке. Он быстро собирается. Через несколько часов возвращается с каким-то атласом дорог, полным китайских иероглифов и размером с роман в твердом переплете. Спасибо, Матиас!

Мы расходимся на следующий день, потому что нас ждет дорога. Вероника и Матиас отправляются на юг через Лаос и Таиланд. А мне предстоит пройти через страну, о которой я ничего не знаю: ни культуры, ни языка. Но я уверена в своих силах. В конце концов, что меня может напугать после Монголии?

Судьба свиней на территории Китая

Я иду в привычном ритме, в рюкзаке полно вкусных и свежих продуктов, которых мне так не хватало в Монголии. Углубляюсь в природу Китая, подальше от перенаселенных городов. Мне нужно привыкнуть. Здесь все совсем другое: язык, природа, люди, звуки, запахи, не говоря уже о еде. Хуже, чем в Монголии, быть просто не может, ведь там единственным доступным овощем была картошка. Я вегетарианка и все еще со смехом вспоминаю, как радовалась монгольской картошке, – кто бы мог подумать!

Пробираюсь грунтовыми дорогами, по обочинам которых расположены одинаковые на вид крохотные городки. По обеим сторонам дороги есть канавы, куда стекается мусор со всей деревни. Настоящий рай для уток и толстых свиней. На рассвете, когда на пастбище выводят стада буйволов, те с удивлением таращатся на меня. Простые и банальные бытовые картины, но мне кажется, словно я попадаю в новый мир. Ничто не ускользает от моего взгляда из-под солнцезащитных очков: дети, смотрящие на меня в щелку входной двери, из зарослей кукурузы и с крыш домов; женщина, которая моет свои длинные черные волосы в большом алюминиевом тазу; семейные знаки, выведенные на свежевыбеленных стенах. Эти картинки увлекают меня, как и весь этот сельский мир. Я позволяю детям следить за мной, собакам обнюхивать меня, стройным мужчинам удивленно смотреть на меня.

Земля довольно рельефная, температура идеальна. Я продолжаю двигаться по дороге, которая превратилась в тропу. Долина сужается, и мне приходится наблюдать и следовать своим инстинктам. Все карты, которые у меня есть, – это просто дорожные карты, потому что в Китае запрещено иметь топографические. Я решила довериться своим чувствам. Собираюсь пройти по этой земле, вооружившись компасом и обычной дорожной картой. Около полудня захожу в небольшую деревню, которая растянулась по склону вплоть до самой вершины небольшой горы. И замираю от вида зрелища, которое меня ожидало. В каждом дворе на ветке деревьев, с которых уже облетели листья, висела окровавленная поросячья голова. А на дороге, в отличие от других деревень, я не увидела ни одной свиньи. В придорожных канавах рекой течет кровь. Старухи медленно поднимали в воздух металлические топорики. Они улыбались. А я подпрыгивала от звуков топоров, которые отрубали животным головы. Куда бы я ни посмотрела – везде смерть. Вот пятеро мужчин тащат еще одну свинью, как мешок картошки. Она визжит, словно понимает, что ее ждет кровавое убийство. Я прохожу мимо, не поднимая головы, смотрю себе под ноги и успеваю сделать ровно восемь шагов прежде, чем визг прекращается. Перед каждым домом, на каждой дороге разложен стол. Каждая семья убивает своих свиней. Все покрыто кровью, внутренности выпотрошены и развешены везде, где только можно. Я продолжаю идти, думая о бедных животных, которых приносят в жертву. Пусть покоятся с миром.

Я нахожусь на территории Хан, люди смотрят на меня недобро, подозрительно. Они не говорят со мной, они просто игнорируют меня, и меня это вполне устраивает. Иногда я захожу в деревенский магазин, чтобы купить риса, чеснока, яиц, сладких рисовых булочек, муки, немного масла и сахара.

В отношении свежих овощей мне приходится полагаться на удачу. Овощи продаются только на рынках, которые бывают раз в неделю или раз в месяц.

Я заучиваю несколько бытовых слов. Основное внимание уделяю наблюдению и запоминанию жестов, которые помогут мне на всей территории Китая. Я учу числа на языке жестов. С помощью рук мне удается общаться, не произнося ни слова, с представителями любой этнической группы. Через некоторое время я уже способна безмолвно торговаться со старухами. Они жестикулируют очень быстро, поэтому приходится внимательно за ними следить. Мне больше всего запомнились именно эти «разговоры» с женщинами с добрыми улыбками и морщинистой кожей. Кажется, что они проще и более мудро смотрят на жизнь, чем молодежь.

Продвигаюсь вперед вслепую, без карты. Я не могу даже произнести название следующей деревни, потому что оно на мандаринском языке, а я не умею читать. Я даже не могу найти свое местоположение на картах, но уверена, что иду в правильном направлении – на север. Меня вполне устраивает такая ситуация. Мне даже нравится черпать информацию за пределами своих карт. Нравится идти в темноте, не зная, сколько километров осталось до ближайшей деревни или источника. Несмотря на все это, я очень осторожна. Я не в пустыне, но все равно наполняю свои резервуары для воды при любой возможности. Ложусь спать подальше от деревень в лесу или среди рисовых чек. Я стала гуру маскировки. Я никогда не остаюсь на ночь в деревнях, только на природе. На голове ношу шапку и темные очки, волосы прячу под шарфом песочного цвета так, чтобы не было видно ни волосинки. Купаюсь лишь изредка, а такие возможности случаются нечасто, да я и не ищу их, потому что они не являются моим приоритетом. Долины становятся глубже, и в некоторых местах приходится карабкаться вверх по рисовым чекам. Мне приходится тащить свою тележку по любой поверхности. Это настоящее испытание для моего организма, я много потею и продолжаю толкать ее с неимоверными усилиями.

Со вчерашнего утра я поднимаюсь на гору. Мне все время казалось, что я уже почти дошла до вершины, однако этого не случалось. Но теперь победа близка. И вот через десять минут я на вершине. С лица капает пот. Машинально снимаю очки, все еще не в силах отдышаться, и застываю с раскрытым ртом: вдали раскинулась горная цепь с острыми голыми вершинами, которые тянутся до самого горизонта. Прямо передо мной пустота – огромная долина, на дне которой течет непропорционально узкая речушка. На другом берегу реки поднимается этот горный гигант. Каменная скала настолько отвесная, что напоминает мне кусок праздничного торта, отрезанный ножом. Я пытаюсь найти тропинку, которая выведет меня отсюда. Наконец нахожу ее: тонкая, как макаронина, она вьется к подножию долины. Я начинаю головокружительный спуск, который, по моим меркам, насчитывает перепад в 2000 метров в высоту. В лучшем случае я приду к берегу реки завтра к обеду.

С востока я захожу в деревню, которая, кажется, утопает в воде, но зато здесь есть мост. Ноги горят, стопы напоминают желе. Я возвращаюсь на три сотни метров, чтобы снять напряжение с мышц, когда в долине начинают взрываться снаряды. За первым залпом идет следующий, затем еще один и еще, пока вся долина не покрывается облаком дыма или того, что остается от этих сельских фейерверков. Какое-то время я не могу понять, в чем дело, но радость сельских жителей, а также красно-золотые декорации напоминают мне о том, что наступил китайский Новый год, Год Кролика. Сегодня 3 февраля 2011 года. С улыбкой я пересекаю гигантский красно-черный мост над рекой Янцзы. Люди приходят издалека, они идут целыми семьями, иногда приезжают по четыре человека на одном скутере, чтобы отметить Новый год. Дым, люди, фейерверки – все это кажется мне слишком утомительным, поэтому я стараюсь как можно скорее уйти отсюда и начать подъем на 2000 метров. В первый день Нового года я перехожу на другую сторону реки и попадаю в провинцию Сычуань.

В последующие месяцы мне предстоит очень много бороться с горами именно в Сычуане. Я больше двадцати лет живу походами – это долгий срок. Это моя самая большая страсть, походы заставляют мое сердце петь. Деревни становятся все более отдаленными друг от друга, дороги превращаются в тропинки, по которым может проехать только мотоцикл. И вот однажды я оказалась в долине, по которой шла только одна тропинка, одно-единственное направление, и оно, к сожалению, было не северным. Я нагрузила тележку рисом, драгоценными пакетиками с растворимым кофе, благодаря которым я двигаюсь дальше, и мукой, из которой я делаю маленькие блинчики. Некоторое время сижу перед единственным магазином деревни. Светит солнце, которое согревает меня своим теплом. Я благодарна. В общественном источнике до краев наполняю свои резервуары водой. Я не могу больше ждать, до наступления ночи мне нужно отойти подальше от деревни. Я сразу же принимаюсь за дело: ползу на вершину, которая торчит прямо передо мной, – мне нужно осмотреться и выбрать ориентиры. Как только я взобралась на вершину, то сразу же определила, куда пойду дальше. До сих пор я двигалась по маленькой прямой грунтовой дороге, вытоптанной в земле за долгие годы. Я умею адаптироваться и привыкать к вещам, которые меня окружают. Так что я полюбила эту старую тропинку, глубоко прочувствовала ее, даже не зная, куда она меня приведет. На секунду останавливаюсь, чтобы смахнуть капли пота со лба. Тележка тяжелая из-за воды. Тем временем чуть ниже того места, где я нахожусь, какая-то женщина с коромыслом несет два полных ведра. Она наклоняется, не пошатнув при этом свою ношу, и оба ведра одновременно касаются земли. То, как она балансирует с такими тяжелыми предметами, можно назвать настоящим искусством. Она привычно выливает свиные помои, которыми наполнены ведра. Запах непередаваемый. Я устремляюсь вверх по крутому склону и успеваю подняться довольно высоко, прежде чем наконец могу вернуться к прогулочному шагу. Когда достигаю вершины, солнце уже садится за горы. Я ушла от звуков и запахов. Снимаю рюкзак и обрушиваюсь на землю. Я мокрая от пота: подъем потребовал от меня значительных усилий. В конце дня чувствую приятный вкус удовлетворения в собственной слюне. Это неописуемое удовлетворение, которое появляется небольшими дозами от боли и усталости после пройденных километров. Передо мной горы и долины выстроились в парад друг за другом, не подчиняясь никакому видимому порядку. Самые дальние склоны чуть бледнее остальных. Кажется, что все они одной высоты. Удивительно! Если я углублюсь в эти горные джунгли, мне потребуется много недель, чтобы выбраться, и неизвестно, сумею ли я найти там еду. Смогу ли продолжить двигаться на север. У меня столько вопросов… На горизонт ложится туман, температура падает, и я разбиваю палатку. Я не голодна, это большая удача. Спокойной ночи, Китай!

Длинноносый чернокожий…

Прошло десять дней с тех пор, как я решила углубиться в горы. За это время встретила только несколько человек на мотоциклах. Я распределила свой рацион, потому что боялась не найти магазинов в пути. Мне нравится этот просторный ландшафт. Тропинка вдоль горного хребта отклоняется к востоку прямо под желто-кремовой скалой. С места, где я нахожусь, не видно выхода. Останавливаюсь и готовлю чай, сосны не дают мне возможности прочесть ландшафт. Мне абсолютно бессмысленно идти в этом направлении, особенно если там нет прохода. Мой путь преграждает скала в форме естественного амфитеатра. Пока пью чай, постепенно уверяюсь в том, что у подножия скалы будет развилка или ответвление, которые приведут меня на другую сторону горы. Я продолжаю идти, время около полудня. Дохожу до скалы, к моему великому удивлению, нет никакой тропинки, ведущей на запад. Но передо мной настоящий шедевр, в который я не могу поверить.

Нет ничего невозможного в Китае! В скале выдолблен тоннель, словно гигантский червяк прокопал проход в земле. Медленно захожу внутрь. Земля неровная, тележка шатается и трясется. Рюкзак касается невысокого потолка, поэтому мне приходится подгибать колени. Я продвигаюсь вперед, надеясь, что скала расчищена до самой вершины. Тропа сужается.

Я поражаюсь тем людям, которые проложили этот проход. Это очень трудная задача. Скала, в которой проделан ход, заканчивается через несколько сотен метров. С меня сошло несколько холодных потов, прежде чем я оказалась на другой стороне природного амфитеатра. Оглядываюсь и улыбаюсь, надеясь, что мне не придется идти по этому туннелю в обратную сторону. Отсюда видно, насколько сыра и нестабильна тропа, по которой я шла. Концентрируюсь и продолжаю двигаться, когда тропа внезапно меняет направление и поднимается резко вверх на несколько метров, выходя на плато. Передо мной стоит несколько маленьких восточных домиков, возле очага мирно занимаются своими делами женщины. Опершись о саманную стену, они чистят картошку, тут и там лежат очень худые желтые собаки. Я иду медленно, стараясь не напугать их. Внезапно они оборачиваются и смотрят на меня. Я делаю тихий успокаивающий жест рукой, чтобы показать, что не представляю угрозы, но они начинают вопить от ужаса. Отовсюду выбегают женщины и дети, они бегают и орут, не зная, где спрятаться, словно началось землетрясение. Пересекаю деревню в том же ритме, игнорируя их крики, понимая, что мне понадобилось бы очень много времени, чтобы успокоить их.

Я убираюсь из деревни. Мне очень жаль, что так напугала ее жителей. Отойдя пару километров, разбиваю лагерь на небольшом уступе, на котором с трудом поместилась моя палатка. Начинается ночь. Я сижу перед огнем, скрестив ноги, и готовлю себе рис, когда они появляются, торжественные, как похоронная процессия. Шествие возглавляет лидер, поражающий своей энергией. Он одет в плащ с капюшоном, который застегнут на шее и покрывает все тело. Я рассматриваю этого человека, и мое внимание привлекает его кожа. На ней ужасно много морщин, причем она настолько темная, что ее можно назвать черной. Но еще больше меня поражает его нос, длинный и приплюснутый. Да и другие черты лица не похожи на азиатские, скорее они североафриканские. С подбородка свисает кожаная складка, прикрывающая шею. Он машет мне рукой. Я поднимаюсь, и пятьдесят человек, смотрящих на меня во все глаза, делают шаг назад. Расстояние между нами около ста метров. Лидер группы держится как натянутая струна, со спокойным, но враждебным выражением лица. Хорошо отработанными жестами показываю, почему я здесь. Он не понимает. Я сообщаю ему, что завтра уйду. Он долго смотрит на меня. Мне кажется, что нахожусь в римском Колизее перед ревущими львами. Я жду. Проходит целая вечность в молчании, прежде чем он решает вернуться в деревню со своими подданными, следующими за ним по пятам. Я успеваю съесть рис и выпить чай, когда внизу раздаются голоса. Люди срезают ветки, и хотя я их не вижу, но хорошо слышу удары мачете, и затем все стихает. Через несколько минут слышу знакомый запах, и в мой лагерь проникает едкий дым. Они жгут зеленые деревья, от которых и идет этот дым. Я начинаю кашлять и перестаю видеть. Мне придется идти дальше, несмотря на то что до наступления полной темноты осталось совсем мало времени. Я поняла их стратегию, быстро свернула лагерь и устремилась в ночь, подальше отсюда…

В горах Сычуаня живет около пятидесяти шести этнических меньшинств, включая йи, лису, даи, баи, мяо и другие. У каждого из них свои язык и культура, сильно отличающиеся от представителей китайского большинства хань. Много недель я иду по этим горам и иногда встречаюсь с представителями этих меньшинств. Они живут в изоляции благодаря тому, что от внешнего мира их защищают труднодоступные горы.

Меня восхищает их элегантная красота, их мудрый и смеющийся взгляд.

После первой встречи с представителями этнических меньшинств следуют новые встречи и ночевки на высоте 2500–3000 метров над уровнем моря, прогулки по сосновым лесам, трудные переправы через горные реки. У воды, на перевалах и на тропе я иногда встречаю красиво одетых женщин. Одежда отражает их социальный статус, этническую принадлежность и много другой информации, которая ускользает от меня. Бросив на меня один непредосудительный взгляд, они тут же понимают, что у нас есть что-то общее: мы – женщины. И этого достаточно для простого и аутентичного общения. Их жесты, их манера двигаться – все наполнено внутренней грацией. Я поняла, что мое незнание этой культуры стало преимуществом и позволило изучать ее при помощи чувств непредвзято и с азартом первооткрывателя.

Забравшись однажды в горы, выбраться получается не так-то просто. На это у меня ушла не одна неделя. Но вот настал день, когда я стою перед последней деревней на своем пути, которая находится на такой большой высоте. Время близится к полудню. Передо мной небольшая деревня, бурлящая жизнью. Наблюдая издали за этим оживлением, я улыбаюсь. Я знаю, в чем дело: мне подсказали деревянные двухколесные телеги у входа в деревню. Сегодня базарный день! Ура! Я прибавляю скорости. Пожилые дамы продают свежую кинзу, зеленый лук, мандарины, картофель и много других овощей, которые я покупаю, не зная названий, но которые кажутся мне знакомыми, например, эти острые на вкус семена или ферментированный тофу. Я хожу по рынку. Никто здесь не смотрит на меня со страхом. Я веду себя, как все остальные, торгуюсь при помощи выученных мною жестов, которые обозначают числа от одного до десяти.

Сегодня праздник. Я еще не видела такого количества национальных костюмов. Понимаю, насколько мне повезло оказаться здесь в этот день. Смотрю на группу женщин, сидящих в отдалении от толпы. Вместе с ними на телеге в тени сидит молодая девушка. Ее невероятно блестящие черные волосы почти касаются земли, она выглядит как принцесса. Другая женщина расчесывает их. Девушка носит красивый красный наряд. Может быть, она готовится к свадьбе? Я продолжаю делать покупки, мне еще нужен чеснок. Я обожаю цвета, текстуру, звуки того, что мы едим, например, когда откусываем стебель сельдерея. Питание – это трехмерный опыт. Перед тем как купить еду, как собрать урожай или пойти на охоту, я мысленно задаю себе несколько вопросов касательно «до», «во время» и «после».

«До»: откуда появилась моя еда и как она выращена? Нет ли в ней химикатов? Пришлось ли кому-то убить живое существо, чтобы я могла поесть?

«Во время»: как еда приготовлена? Как я собираюсь готовить ее, чтобы сохранить максимум полезных веществ?

«После»: сколько времени и энергии понадобится моему организму, чтобы переварить эту пищу? Часто я решаю не есть то, что называю «мертвой» едой, чтобы не засорять свой организм.

Звуки, чувства, цвета – все это важно, когда вы едите. А желудку, который долгое время пустовал, еда нужна не только для питания, но и для того, чтобы избавиться от этого ужасного чувства голода. Чем вы голоднее, тем более трехмерной будет казаться вам еда. Вот как я пришла к такому способу питания.

За двадцать лет экспедиций я испытала разные стадии голода. Когда я была голодной, то фантазировала и даже бредила едой. В самых экстремальных ситуациях могла воспроизвести запахи, например, свежего хлеба, который только что достали из печи, и даже омлета с вишней, который делала моя мама. Я на самом деле ощущала в воздухе эти запахи. Это всего лишь результат работы моей фантазии. В условиях недостатка еды мой мозг создавал то, что отчаянно требовалось моему желудку!

Вы можете себе представить, как много в нас силы? Я имею в виду не физическую, а ментальную силу. Такие экстремальные ситуации я переживаю, восхищаясь тем, на что способны наш организм и наш дух. Каждый из нас в основе – идеальная машина, которая способна на очень многое. Давайте не будем ограничивать себя! Давайте отправимся в неизведанное путешествие в места, которые всегда рядом, – внутрь самих себя, ведь это и есть наша настоящая цель!

Толпа настолько плотная, что мне приходится пробивать себе путь при помощи тележки. Кроме людей здесь есть мулы, буйволы и собаки. Все это разношерстное население наполняет меня спокойствием и уверенностью. Звуки очень естественные, нет ни безумных сигналов машин, ни агрессивных слоганов, которые обычно разносятся из громкоговорителей в провинции Хан. На самом краю этой маленькой деревушки я нахожу яйца. С большим удовольствием покупаю себе готовый чай, его мне подают в стакане. Мне улыбается пожилая женщина, у которой осталось всего несколько зубов. Она хочет знать, пришла ли я из Найна. Светит солнце, но на этой высоте у самой земли воздух прохладный. Я наблюдаю за тем, как движутся люди: дети воспитаны, собаки блуждают в поисках пищи. Я не мылась много недель, одежда грязная, волосы покрыты потом и пылью. Я не распускала их несколько недель, надежно прикрыв шляпой. В этой пестрой толпе я иду почти незамеченной, потому что все здесь покрыто дорожной пылью.

Я ухожу с улыбкой на губах по единственной дороге, которая соединяет деревню с окружающим миром. Я узнала, что эта дорога идет в Найн, от женщины, которая продала мне чай. Наконец-то название, которое легко произнести! Само собой, Найн становится моей следующей целью.

День за днем я иду по долинам, дорога все еще грунтовая, но мне легко катить по ней свою тележку, ведь до нее здесь проехало не одно транспортное средство. Наконец пытаюсь узнать дорогу, ведь я знаю, куда иду: я иду в Найн. Я уже привыкла к неизвестности, с которой мне приходится мириться здесь. И так рада, что отправилась в эти горы, не зная, где я. Так я пережила новый уровень умения отпускать. Нужно иметь стальные нервы, чтобы отправиться в такие горы без карт и GPS, без знания правил и обрядов. Я прошла горы и получила в награду глубокое умиротворение, более сильное, обширное и яркое, чем раньше. Я отказалась от всех источников информации и отдалась на волю времени, делая шаг за шагом. Мне приходилось останавливаться, наблюдать, выбирать направление. Я рисковала и постоянно ощущала тонкий аромат приключений.

Определение приключения: «любое предприятие, риск которого очевиден, а успех сомнителен».

Найн, я поймаю тебя…

Когда я прибыла в Найн, меня тут же атаковали агрессивные представители народности хань. Они требовали ответа, пользуюсь ли я презервативами! По всему Китаю считается, что если женщина путешествует одна, то она – проститутка.

Мужчины с черными прилизанными волосами строго на меня смотрят, затем тихо отворачиваются и исподтишка следят за мной. Я ухожу из Найна, приняв хороший душ и понимая, что за мной наблюдают. Это чувство идет за мной по пятам вплоть до того дня, когда я встречаю фермера, который пашет поле на буйволе, и вдруг достает из кармана новейшую цифровую камеру, чтобы сфотографировать меня. По всему Китаю меня фотографировали мотоциклисты в кожаных куртках, используя ту же модель. Дни становятся психологически напряженными. Я прячусь, сплю под мостами. Дети бросают в меня камни каждый раз, как я прохожу через деревню. Все это очень меня расстраивает и крадет мою энергию. Культура, которую я открываю, построена на мусоре, окружающая среда ужасно загрязнена: земля пересохла, водные источники превращены в свалку. На поверхности воды плавает пурпурно-голубой налет от химических выбросов. Сельское хозяйство основано на ночном освещении, которое обманывает природный цикл растений, заставляя их расти круглосуточно. Я словно в другом мире. Бытовые сцены жизни разбивают мне сердце. Животных перегоняют на рынок ради мяса. Часто можно видеть, как люди привязывают по две жирных черных козы с каждой стороны багажника мотоцикла так, что веревки впиваются им в плоть. Кабанов крепят вниз головой к задней части мотоцикла. А под самим багажником в сумке из-под риса сидит собака, которая визжит каждый раз, когда водитель наезжает на кочку, сдавливая животное между дорогой и колесом. Список жестокости по отношению к животным просто бесконечен. Меня все еще преследуют их крики агонии.

Я каждый раз замираю от ужаса, когда вижу подобное транспортное средство. Такой Китай навеки изменил меня, он заставил меня, как жителя планеты, поменять свое мировоззрение.

Я видела это своими глазами, чувствовала все и плакала перед бесчестьем людей и страданиями животных.

Дети, которые ведут себя не как дети…

Я отдыхаю под деревом вдали от дороги, на которую только что вышла. Школьники с улыбками наблюдают за мной. Они такие веселые, и я рада видеть их такими. Во-первых, они не бросают в меня камни. Я продолжаю свой путь, а они сопровождают меня, прыгают и хихикают. Мы немного разговариваем, им понравилась моя тележка. Через пару километров осталось только трое детей от шести до восьми лет. Надвигается ночь, но они следуют за каждым моим шагом. Мне нужно разбить лагерь. Поэтому я отхожу от дороги метров на пятьсот и устраиваюсь в укромном месте за огромной скалой. Дети все еще со мной. Я устала. Решаю спеть, пока расставляю палатку, чтобы и дети смогли принять в этом участие. Не знаю, что делать с этими парами глаз, которые окружают меня. Они счастливы, и их очень впечатлила палатка. Я тщательно закрываю тележку. И в тот момент, когда начинаю по-настоящему удивляться, как странно, что эти милашки сидят возле меня, хотя уже почти стемнело, очаровательная девочка бросает на меня косой взгляд. Улыбка исчезла с ее лица, а глаза сузились. Это кажется мне очень странным. В мгновение ока она вскрывает маленький черный неопреновый карман, прикрепленный к правой лямке моего рюкзака, и берет в руку мой телефон BlackBerry. Тут же, словно по какому-то сигналу, все трое растворяются в темноте. Я сижу с открытым ртом. Они не только украли мой дорогой телефон, но и разбили мне сердце, которое поверило в то, что наконец встретились дети, которые были… детьми.

Я злюсь на себя, что поверила этим детям. Затем улыбаюсь своему гневу. Меня обнадеживает то, что после всех моих приключений в Монголии и Китае я все еще способна доверять людям. Ложусь спать без ужина и не зажигая горелку. Я просто хочу спать. Но сначала звоню Грегори в Швейцарию по спутниковому телефону, чтобы сообщить о пропаже моего мобильного BlackBerry. Он напоминает, что у меня есть второй телефон с предоплаченной китайской SIM-картой. Я вешаю трубку, пообещав, что впредь буду осторожнее. Залезаю в спальник, откуда весь мир кажется чуточку лучше. Спокойной ночи!

Около полуночи по моей палатке начинают шарить два луча света. Я сразу просыпаюсь. Приближаются голоса. Я открываю палатку, надев налобный фонарик, который кажется детской игрушкой по сравнению с мощными прожекторами, которые освещают меня. Я быстро натягиваю куртку Gore-Tex и шляпу. Два крепких загорелых мужчины набросились на меня, крича что-то по-мандарински. Я ничего не понимаю. Жестом прошу их сесть. Они соглашаются, мне приятно слышать, как под ними трещит гравий. Прошу, чтобы они убрали свои огромные фонари. Зажигаю горелку и готовлю чай. В свете горелки я могу рассмотреть их лица. Они пялятся на меня с открытыми ртами, словно увидели редкого зверя или жирафа. У меня только одна чашка, поэтому решаю пожертвовать двумя пустыми пластиковыми бутылками, которые ношу с собой на всякий случай. Я отрезаю от них горлышки и наполняю хорошим дымящимся чаем. Мне кажется, что в такой ситуации больше полезен дипломатический подход. Я очень спокойна.

Едва я успела подать чай, как они снова стали приставать ко мне со своей непонятной болтовней, сопровождаемой разбрызгиванием слюны, которая падает на мою горелку. Я объясняю им, что не понимаю. Они в отчаянии качают головами. Кажется, что они говорят: «Она совсем глупа. Она даже говорить не умеет!» Затем один из них вытягивает из кармана кусок бумаги, покрытый иероглифами. Я поясняю, что читать тоже не умею. Они поднимают глаза к небу. Я беру бумажку и решаю рассказать им мою историю. Жестами рассказываю о своем происшествии с телефоном, как вдруг один из мужчин достает из кармана мой BlackBerry и возвращает его мне. Оба встают и исчезают в темноте, выключив лампы. Я сижу в полном шоке от такого окончания этого визита. Замечаю, что они даже не притронулись к чаю. Выключаю горелку, чтобы никто не обнаружил меня среди ночи. Я так счастлива, что мой телефон вернулся! Залезаю в спальник, вокруг полная темнота. С улыбкой на губах засыпаю.

На рассвете, разбирая палатку, я нашла бумажку с китайскими иероглифами. Делаю фото и отправляю его моему советнику в Пекине, чтобы он перевел текст. Через несколько минут получаю такой перевод: «Мы – школьные учителя, один из наших учеников принес телефон, который вы потеряли». Еще очень рано, и я тороплюсь вернуться на дорогу, потому что мне не хочется оставаться здесь. Пройдя десять минут, встречаю двух джентльменов, которых видела ночью, но на этот раз они ведут в поле быков. Это точно не школьные учителя. Их выдал загар на лице. Я смотрю на них, находясь в шаге от этих людей. Они не здороваются со мной. Все это очень странно и нелогично.

В замешательстве проверяю, работает ли еще мой телефон. Я ввожу код доступа и решаю, что они не могли включить его. Захожу в раздел фото, где сохраняла типичные фото горных пейзажей Монголии во время своего похода. Я поставила слайд-шоу и обнаружила, что все фото Китая были тщательно удалены, остались только фото Монголии. Я не могла в это поверить!

Хлюпанье и брызганье

Скрежет поднятия железных занавесей стал привычным утренним ритуалом. В шестиметровых комнатах живут целые семьи. Взрослые выходят наружу и энергично моют голову, шумно брызгаясь и проливая воду на тропинку, которая выходит на тротуар. Затем следует тщательное и продолжительное отхаркивание с всасыванием слизи в рот через носовые пазухи, чтобы проглотить ее. Последняя фаза: закрывание одной ноздри и резкое выдыхание, подобное тому, к которому прибегают женщины при схватках. Нужно сказать, что китайцы не боятся бактерий. Однажды в одной из внутренних провинций Хан я наблюдала необычное использование мокроты. Если вы хотите оставить отзыв о блюде в ресторане, длинный желтый плевок – лучший вариант. Это будет означать, что клиенту понравился обед, это настоящая похвала для повара.

В числе привычек тысяч этих людей есть звук, который я расшифровала как «шлурп».

Этот звук они издают, когда что-то пьют, например извечный бульон. В их диете очень мало хрустящих продуктов, таких, как крекеры, печенье и так далее. Консистенция еды либо жидкая, либо вязкая. Поэтому каждая попытка поесть была для меня настоящей битвой. Я стала мечтать о маленьком круглом сухом печенье, которое очень сильно люблю!

Я не рассказываю о том, что мне пришлось сделать для получения виз для своей экспедиции, потому что об этом можно написать целую книгу. Иногда я с грустью вспоминаю «мягкую» коррупцию в Южной Америке, где для пересечения границы достаточно протянуть зажатую в кулак банкноту. И даже долгие вечера на таможенном контроле в горах в ожидании момента, когда начальник соизволит хоть на миг посмотреть на меня, а затем вдруг решает рассказать историю своей жизни, попивая свой любимый напиток. Почти всегда такие разговоры заканчивались объятиями, обменом адресами и широкими улыбками, не говоря уже о щедром патронаже с его благословения и адресах всех членов семьи, которых я просто обязана посетить. Я научилась ценить такой подход.

В Китае все далеко не так весело, если можно так сказать, и все очень сильно отличается от Южной Америки, где люди поддерживают с властями отношения от романтических до драматических. В Китае прежде всего нужно уметь сохранить лицо спокойным, неподвижным и ничего не выражающим. Независимо от страны и языка мне всегда удавалось общаться с юмором, даже в Монголии после некоторых усилий я могла рассмешить кочевников своими мимическими сценами со звуковыми эффектами, которые описывали мое путешествие.

Но здесь, в Китае, больше всего поражает нехватка пластичности: они не понимают простейших мимических жестов. Я стала размышлять и пришла к выводу, что это связано с китайскими иероглифами. Они выражают не одно действие или движение, а группу вещей, целую ситуацию. Китайский иероглиф словно полная сцена, словно фотография или картина. Возможно, из-за этого они и не могут отделить один жест от ситуации, потому что такого не существует в их языке.

Я шла не один месяц, но все никак не могла восстановить или заново обрести ту магию, которую подарили мне горы с разными этническими народами и людьми в ярких нарядах и со щедрыми улыбками. Я углубилась в провинцию Хан. Я установила очень специфические правила выживания, чтобы избежать проблем, а именно: если белая женщина идет одна, то должна избегать всех людей.

Сегодня иду по узкой горной тропе, мелькают километры, а я все взбираюсь на горный склон. Внизу пустота, а вверху, на вершине горы, лишь голая гладкая скала без намека на какую-либо растительность. Уже вторая половина дня, поэтому начинаю подыскивать место для стоянки. Тропинка справа оплетена корнями вперемешку с голыми камнями, а слева от меня пустота. Мне придется идти, пока не найду небольшое расширение, где можно поставить палатку, а небо уже стемнело. Но я не собираюсь включать налобный фонарь. Луна высоко в небе, и ее света достаточно, чтобы найти дорогу и остаться незамеченной.

Из расщелины в форме буквы «V» течет ручеек, который спускается к двум небольшим рисовым чекам, притаившимся внизу. К ручейку ведет грунтовая дорожка шириной с мою палатку.

Решаю остановиться здесь. Мне не очень нравится это место, потому что оно близко к дороге. Сегодня я думаю поставить растяжки, которых у моей палатки целых двенадцать. Когда я их натягиваю, палатка становится похожей на паука, раскинувшего ноги. Устанавливаю растяжки не для того, чтобы укрепить палатку, а для того, чтобы обнаружить возможных гостей. Эти линии служат продолжением палатки. Если человек или животное приблизится к ней ночью, он не увидит веревок и запутается в них, разбудив меня.

В час, когда ночь начинает отступать, а воздух снова кажется чистым, но все еще спят, включая меня, моя палатка вдруг начинает двигаться, и я просыпаюсь: кто-то попался в мою ловушку. Я вскакиваю, надеваю налобный фонарь и с натренированной скоростью открываю палатку. И вижу женщину с глубокими морщинами, ее лицо изъедено временем. Серые волосы собраны назад и уложены в низкий красивый узел. Уважительно приветствую ее на ее языке. Она останавливается, безразлично смотрит на меня и продолжает свой путь к источнику, всматриваясь в дорожку, поскольку еще темно. На правом плече она несет грабли, которые слишком тяжелы для ее хрупкой фигуры. Она останавливается у ручья, быстрым движением руки набирает воду, подносит ее к губам и переходит с одной террасы на другую при помощи большого камня, установленного на первой террасе.

Я возвращаюсь спать в палатку: опасности нет. В идеале я хотела бы поспать еще часок. С удовольствием забираюсь в спальник и тут же засыпаю. Мне снятся сны, в которых я плаваю, но они размыты вплоть до того момента, когда я просыпаюсь. Я вскрикиваю от страха: все в палатке плавает, а мой спальный мешок находится под водой. Все намокло. Я не понимаю, что случилось. Выпрыгиваю из палатки, чтобы узнать, что происходит, и для этого мне хватает одного взгляда! Ах ты, подлая старая карга!

На рисовых плантациях устанавливают небольшие каналы для распределения воды. Как раз над моей палаткой расположен такой крохотный канал, сделанный из глинистой земли. Старуха перекрыла ручеек так, чтобы вода текла по каналам, включая и тот, что находится над моей палаткой. Затем она старательно подвела канал к входу в мою палатку и спровоцировала наводнение. Я не могу в это поверить, мне придется провести несколько ночей в мокром спальнике. Температура слишком низкая, он не успеет высохнуть. Я стою босиком перед палаткой, спасая вещи от этого умышленного вредительства, когда мимо меня тихо и с незаметной улыбкой в уголках рта проходит старая карга и скрывается в ранних часах нового дня, который уже оказался для меня ужасным.

Мне понадобится больше десяти дней, чтобы просушить спальник и остальные вещи, потому что температура всего 10 °C, а максимальная около 17–20 °C. Решаю удалиться в горы как можно дальше от этих людей. Смотрю на свои «туристические» карты и вижу аннотацию в изолированной зоне. Там написано: «Заповедник панд». Это открытие придает мне силы, и я решаю идти в сторону заповедника. Что собой представляет заповедник панд? Даже не представляю себе, но он находится на севере, а это нужное направление. Вперед…

С такой мотивацией начинаю набирать высоту, толкая тележку по грунтовой дороге. Я трачу очень много сил, все тело болит.