Битва за Арнем. Крах операции «Маркет – Гарден», или Последняя победа Гитлера

Хоррокс, рано начавший седеть, с обаятельной улыбкой, иным казался не генералом, а епископом. Он никогда не показывал, какую боль испытывал почти непрестанно. На Первой мировой его ранили в живот, но мучила другая рана. Годом раньше, в Италии, он попал под обстрел немецкого истребителя. Одно, сквозное, ранение он получил в ногу, а другая пуля пробила легкие и на выходе повредила позвоночник. Ему чрезвычайно повезло: он не умер и не был парализован. Операции следовали одна за другой, и врачи все как один заключили, что он никогда не вернется к активной службе. Но Монтгомери, питавший слабость к «Йорроксу», как он называл генерала, вызвал его в августе, чтобы поручить командование 30-м корпусом. Это было преждевременно. Хоррокс все еще страдал от тяжелых приступов болезни – они могли длиться до недели, он метался в жару, его терзала дикая боль; последний приступ случился как раз тогда, когда его дивизия готовилась пересечь Сену. Монтгомери догадался, что происходит, явился нежданно-негаданно на командный, заверил Хоррокса, что не отправит его домой, и перевез фургон генерала в свой тактический штаб, куда вызвал лучших медиков армии – заботиться о больном.

Невозможно оценить, в какой мере те осенние приступы повлияли на суждения Хоррокса. Ясно одно: в декабре, в дни масштабного немецкого наступления в Арденнах, он выдвинул идею столь безумную – хотел позволить немцам перейти Маас и победить их на поле Ватерлоо, – что даже Монтгомери настоял на отправке генерала обратно в Англию по причине болезни. В любом случае план Хоррокса в отношении операции «Гарден» был очевиден, учитывая, какие приказы тот получил от Монтгомери и Демпси. Но его критикуют за то, что для атаки на север он выбрал Гвардейскую бронетанковую дивизию, а не 11-ю бронетанковую дивизию Робертса. Позже Хоррокс сказал, что выбрал их «для прорыва, поскольку был уверен, что они смогут прорваться “любой ценой”. У них была лучшая пехота и офицеры, готовые пожертвовать собой без сомнений и колебаний»[236].

Гвардейская бронетанковая дивизия была создана в Англии в июне 1941 года – восполнить нехватку танковых соединений в случае немецкого вторжения. Когда в том же месяце Гитлер напал на Советский Союз, вероятность нападения немцев через Ла-Манш стала менее очевидной, но преобразование продолжили: у пеших гвардейцев и так хватало резервных батальонов. Гвардейцы, извлекая выгоду из близости к королевской семье, долгое время пользовались огромным влиянием и были чуть ли не самим законом. Даже бойцов они вербовали сами: в итоге так называемую Гвардейскую бригаду смогли расширить до двадцати шести батальонов. Но многим показалось странным, что организация, сознательно выбиравшая высоких солдат для плаца, позже заставила их корячиться в танках. Однако в данной ситуации важнее отметить присущий этой бригаде парадокс: гвардейцы так преклонялись перед иерархией в цепочке командования, что напрочь загубили инициативу, жизненно необходимую в стремительной войне бронемашин.

Сэр Майкл Говард, профессор и бывший Колдстримский гвардеец, всегда считал создание Гвардейской бронетанковой дивизии «большой ошибкой»[237]. Гвардейские полки, утверждал он, «очень хороши в обороне, но в наступательных операциях – никогда». Их «учили умирать», но не убивать. «У нас не было инстинкта убийцы». По его словам, инстинкт этот был лишь у Ирландских гвардейцев. Выходит, Хоррокс, а может, и генерал-майор Аллан Адер, командующий дивизии, по крайней мере выбрали правильный полк, возглавивший атаку.

Подполковник Ванделёр, командир 3-го моторизованного батальона Ирландской гвардии, был высоким и крепким, кровь с молоком, настоящий боец. Его предки сражались во многих битвах, включая Ватерлоо, но, узнав, что Хоррокс приказал Ирландским гвардейцам атаковать на севере, он воскликнул лишь: «Господи!»[238] Вечером бригадный генерал Норман Гуоткин довел до сведения офицеров Ирландской гвардии на командном пункте 5-й бригады всю информацию. «Издали приказы о прорыве на следующий день с плацдарма и о продвижении на север к Зёйдерзе [Эйсселмер]»[239]. Ванделёр вряд ли удивился, услышав «скорбный полустон»[240], раздавшийся, когда его офицеры поняли, что их место снова на острие атаки. Они считали, что заслужили передышку после захвата «моста Джо». «У нас 48 часов, чтобы добраться до 1-й вдд в Арнеме»[241], – объявил Гуоткин. Несколько офицеров недоверчиво покачали головами. Они знали, сколь жестоким за последние десять дней стало сопротивление Германии. А до озера Эйсселмер было 145 километров.

В Англии в тот день на совещаниях высказывались разные мнения: от чрезмерной уверенности до откровенного скептицизма. Почти всем десантникам говорили, что «Маркет – Гарден» быстро покончит с войной. Иные офицеры даже пообещали своим бойцам: если все пройдет хорошо, будете дома к Рождеству. На последнем совещании в Мур-парке Браунинг предположил, что удар на севере отрежет столько немецких войск, что шок заставит немцев капитулировать в несколько недель.

Почти все почувствовали облегчение, узнав, что операция будет проходить днем. Ветераны Нормандии не могли забыть о хаосе ночной высадки, когда группы десантников расшвыряло по всему Котантену. Командир одного из взводов 82-й вдд рассказал о совещании с офицерами из транспортно-десантного авиационного командования. Когда полковник ВВС Фрэнк Кребс закончил говорить, подполковник Луис Мендес, комбат 508-го парашютно-десантного полка, встал, медленно огляделся и, тяжело вздохнув, обратился к пилотам: «Господа, мои офицеры знают эту карту наизусть, и мы готовы идти. Когда я привел своих бойцов на инструктаж до высадки в Нормандии, у меня был лучший в мире батальон. Господа, к тому времени, когда я собрал их вместе в Нормандии, половина погибла»[242]. Видимо, к этому моменту он плакал. «Я требую: высадите нас хоть в Голландии, хоть в аду, но высадите ВСЕХ в одном месте, или я буду преследовать вас до тех пор, пока вы не сойдете в могилу». Затем он развернулся и вышел.

Несколько десантников были слегка встревожены кодовым названием операции – «Маркет – Гарден», – звучавшим, словно они шли собирать яблоки или гулять по тюльпанным полям. «Думали, будет… грубее, что ли»[243]. Ветераны Нормандии пропускали мимо ушей обнадеживающие отчеты разведки – эти «байки про то, что у врага одни старики, неспособные спустить курок, да батальоны язвенников»[244], но и они предпочитали верить, что отдел планирования не отправит их в беду. «Мы были чертовски уверены, что генерал Бреретон не позволит пропасть своей новехонькой парашютно-десантной армии»[245], – заявил капитан 82-й вдд.

На нескольких совещаниях в американских воздушных войсках прозвучали сомнения в британских союзниках. Полковник Рубен Такер из 504-го парашютно-десантного полка объявил офицерам: «По идее, мне нужно было бы сказать вам так – я цитирую: “В нашей операции задействовано самое большое количество бронетехники со дня сотворения мира”»[246]. Затем добавил под общий хохот: «Может, БТР дадут с “Брэном”»[247]. 504-й полк под началом Такера десантировался на Сицилии, сражался в Италии, бился на Апеннинах как пехота и даже принял участие в высадках в Анцио. В операции «День “Д”» с 82-й воздушно-десантной дивизией полк не участвовал – были проблемы. Кажется, это породило легкую неприязнь между Такером и Джеймсом Гэвином, командиром 82-й вдд, но она длилась недолго.

Для поляков смысл войны был один: приблизиться к врагу и убивать немцев. Их час настал. «Все настроены всерьез. Знают: мы выступаем, – писал польский десантник. – Зоркий взгляд заметит на лицах бойцов жажду мести и даже страх – и это естественно, мы же не на тренировку собрались, а встретиться лицом к лицу с врагом. Но, несмотря ни на что, душа поет от радости»[248].

Когда он писал «несмотря ни на что», он, конечно, думал о Варшавском восстании: все они хотели сражаться вместе с Армией Крайовой. Когда им показали карты и аэрофотоснимки цели в Нидерландах, Стэнли Носецки, закрыв глаза, представлял «мост Понятовского, колонну Сигизмунда[249], королевский замок и Могилу Неизвестного Солдата»[250]. Он все гадал: «Воюют ли они там, в Варшаве, на Новом Святе и Тамке? А костел Святого Креста, где я по воскресеньям служил алтарником, – он все еще там?»

Британские совещания обычно проходили вокруг макетов из песка. Сержант Роберт Джонс из 2-го батальона Фроста часами работал с фотографиями, сделанными воздушной разведкой, пока не создал на полу библиотеки в Сток-Рошфор-холле – викторианском загородном доме в Восточном Мидленде, неподалеку от Грантема, – семиметровую квадратную копию автомобильного Арнемского моста и подходов к нему.

Некоторым совещание напомнило недавний инструктаж по операции «Комета», после которого прошло недели две, хотя на этот раз войска были усилены двумя американскими воздушно-десантными дивизиями. Предполагали, что в последний момент «Маркет – Гарден» тоже отменят, а приказ «отбой» они получат уже в самолетах. Более опытные десантники из 1-й парашютной бригады, служившие в Северной Африке и на Сицилии, не думали, будто преодолеть сопротивление Германии будет легко, но молчали. Один офицер из 1-го батальона заявил, что он и еще несколько бойцов решительно возражают против определения зоны десантирования так далеко от моста и «сами вызвались спрыгнуть над целью или чуть южнее. Просьбу и ее причины передали вышестоящему командованию и отклонили, объяснив отказ тем, что близость Деленского аэродрома на севере и влажность польдеров на юге могли привести к неприемлемым жертвам. Как оказалось, “безопасная” зона высадки стоила нам бесконечно больших жертв»[251].

Что бы ни тревожило офицеров в плане операции, они знали, что должны справиться, и подали хороший пример. В британской армии это обычно означало возвращение к старым подначкам. Раздавая парашюты десантникам, кладовщик пошучивал: «Не сработает – верните, заменим»[252].

В Нидерландах голландцы пытались заниматься обычной рутиной выходного дня, но везде царили страх и ожидание. Мартейн Луис Дейнум, директор большого концерт-холла De Vereeniging в Неймегене, писал в дневнике, что напряжением охвачен весь город: «Что-то должно было случиться»[253]. В Остербеке, рядом с Арнемом, молодая Хендрика ван дер Влист тайком привезла завтрак брату, решившему залечь на дно. Их отцу принадлежал отель «Схонорд», захваченный немцами. Те развели там страшный бардак и сорвали все цветы, какие могли найти, на украшение своих комнат. Они все еще пытались поверить, что выиграют войну. Один сказал: «Просто подожди, пока не прибудет новое оружие»[254].

Тем утром обергруппенфюрер СС Раутер издал приказ, запрещающий гражданским «останавливаться на мостах или вблизи них, приближаться к мостам любого типа и проходить через подземные переходы на любом командном пункте или в любом учреждении Германии»[255]. Тем не менее штаб генерал-фельдмаршала фон Рундштедта в тот момент был гораздо более озабочен наступлением американской армии на Ахен. Рундштедт отдавал приказы двум дивизиям, 12-й пехотной и 116-й танковой, а также двум бригадам – 107-й танковой и 280-й бригаде штурмовых орудий, прибывшей из Дании.

В Восточной Пруссии, в «Волчьем логове», то был знаменательный день. Гитлер, недавно вставший с постели после приступа желтухи, удивил собравшихся генералов после утреннего совещания, посвященного анализу ситуации. Он перебил генерал-оберста Йодля и объявил о решимости начать массированную контратаку из Арденн на Антверпен в качестве главной цели, о которой грезил в своем наркотическом болезненном дурмане. Их удивление возросло, когда он заговорил о наступлении более чем тридцати дивизий, в то время как им не хватало сил защитить Ахен. Йодль попытался вернуть его с небес на землю, указав на превосходство союзников в воздухе и на тот факт, что в любой день можно ожидать высадки воздушного десанта в Дании, Голландии или даже на севере Германии. Гитлер принял во внимание серьезность положения Ахена, но от своей новой идеи отказываться не собирался.

В тот вечер приказ фюрера передали по радио. «Битва на Западном фронте охватила значительную часть родной Германии. Немецкие города и деревни превращены в зоны боев. Это должно превратить наше военное руководство в фанатиков, и все, кто может держать оружие, должны идти в бой с недрогнувшим сердцем – каждый бункер, каждый жилой квартал в немецком городе, каждая немецкая деревня должны стать крепостью, и пусть либо враг истечет кровью, либо в рукопашной схватке с ним погибнет и гарнизон!»[256]

Для Нидерландов и осажденных портов Ла-Манша уже одобрили тактику выжженной земли. Начальник штаба 15-й армии сообщал: «В гавани Остенде потоплено 18 кораблей»[257]. Обсуждали разрушение портов Роттердама и Амстердама. Тем временем генерал фон Цанген по ночам все возвращал войска и полевые орудия через эстуарий Шельды.

Командир дивизии «Фрундсберг» бригадефюрер СС Хармель в тот же день выехал в Берлин – обсудить перевооружение танкового корпуса Биттриха. Но из-за состояния разбомбленных дорог он добрался туда лишь на следующий день, в середине утра. Времени хуже не могло и быть.

В отличие от Хармеля в Берлине, штурмбаннфюрер СС Йозеф Крафт оказался на месте, когда на следующий день союзники высадили десант к западу от Арнема. Крафт в свои тридцать семь служил офицером полиции безопасности на Восточном фронте. В войска СС его перевели год назад. Высокий, с темно-синими глазами, он был очень амбициозен, хотя и командовал всего лишь 16-м батальоном боевой подготовки и резерва в дивизии моторизованной пехоты СС. Возможно, до высадки воздушного десанта он не считал себя избранником судьбы – но после, несомненно, считал. Еще он был немного параноиком и позже утверждал, что обергруппенфюрер Биттрих считал его «полицейским шпионом Гиммлера»[258]. После сражения при Арнеме Крафт, похоже, полагал, что Биттрих должен рекомендовать его к награде Рыцарским крестом Железного креста[259], и был в ярости, не получив награды. Биттрих несколько высокомерно утверждал: «Я просто не могу вспомнить этого человека»[260].

Батальон Крафта, состоявший из трех рот, раскидали от Арнема до округи Остербека. Тысяча новобранцев, которых ему обещали передать для тренировок, еще не появились. Он пробыл там лишь несколько дней, когда прибывший майор-штабист передал ему приказ оставить район: штаб генерал-фельдмаршала Моделя переезжал в Остербек. В итоге Крафт разместил часть войск в лесу, к северо-востоку от города. Один отряд, близкий к Вольфхезе, стоял почти на краю зон десантирования и сброса груза 1-й вдд.

Вечером 16 сентября Крафт направлялся в Арнем, когда столкнулся с генералом Вальтером Грабманом, ветераном легиона «Кондор» (войска люфтваффе в гражданской войне в Испании, поддерживавшие генерала Франко). Грабман теперь командовал 3-й истребительной дивизией люфтваффе в Делене. Он пригласил Крафта на ужин, чтобы показать новый командный бункер, и там обмолвился, что сам уже на грани. Погода оставалась ясной, а воздушная активность союзников практически прекратилась. «Англичане не могут позволить себе пропустить даже день, и сейчас в большей степени, чем когда-либо прежде»[261]. По его мнению, это предполагало, что они готовят нечто крупное, возможно, даже воздушную операцию. В штабе Моделя он выразил свои опасения начальнику штаба генерал-лейтенанту Гансу Кребсу, но тот лишь посмеялся и сказал, что будет выглядеть нелепо, если повторит подобные предположения. Крафт решил разместить дозорный пункт на башне Вальдфрида, грандиозной виллы, которую он занимал.

В тот субботний вечер люди Крафта отмечали свою удачу – квартировать в таком приятном окружении. «Мы там как сыр в масле катались»[262], – заметил штурмманн СС Бангард. Каждый получил бутылку гольдвассера; кто-то играл на аккордеоне, пел любимые песни, и многие не ложились спать до трех утра.

В тот же вечер в Англии солдаты 82-й вдд слушали оркестр. «Одни бойцы танцевали, другие хлопали в ладоши, отбивая ритм, – записал Дуэйн Бернс. – Кто в мяч играл, кто спал мертвым сном на койке, несмотря на шум и гам. Десантироваться предстояло днем, и мы знали, что это лучше, чем ночью, как в Нормандии»[263]. Группа заядлых игроков резалась в карты, другие точили ножи-стропорезы, шутили, что немцы потравятся свинцом, или обсуждали оружие: о, то была потаенная страсть! Иные десантники даже имя давали винтовке или автомату Томпсона. Не раз они незаконно «подгоняли» свои «томми-ганы»[264] – приклад удаляли или еще что. Однако многие так же страстно ненавидели оружие. «Разочарование одно. Паршивая пушка, – говорил старший сержант Нил Бойл. – Мою заклинило. Я ее больше не возьму»[265].

Той ночью у лейтенанта Эда Вежбовского, командира взвода в 101-й вдд, состоялся тревожный разговор. Между шатровыми палатками в закрытой зоне их дислокации к нему подошел старший сержант Джон Уайт и сказал: «Лейтенант, у меня такое чувство, что я не вернусь»[266]. Вежбовский попытался свести все к шутке, но напрасно. Сержант был спокоен, но по глазам было видно, что он совершенно уверен в своей судьбе. «Потом улыбнулся, попрощался и сказал: “До утра, лейтенант”». Спал Вежбовский очень плохо. Не мог заставить себя не думать о взгляде Уайта.

Глава 8

Воздушное вторжение

Воскресное утро, 17 сентября

В тот весьма нелегкий день, едва рассвело, самолеты 2-й тактической воздушной армии – 84 истребителя-бомбардировщика «Москит» и «средних» бомбардировщиков «Бостон» и «Митчелл» – поднялись в небо и устремились к Неймегену, Клеве, Арнему и Эде, атаковать немецкие казармы. Перед этим, ночью, по аэродромам люфтваффе ударили самолеты командования бомбардировочной авиации и 8-й воздушной армии США. Еще 872 «Летающих крепости» B-17, загруженные осколочными бомбами, объединялись в авиагруппы и летели бомбить обнаруженные позиции зенитных орудий и войск в Нидерландах. Их сопровождали 147 «Мустангов» P-51, летевших с флангов и сверху. Особо напрягаться эскорту не приходилось. «Реакция люфтваффе была нерешительной»[267] – таков был вердикт. Заметили только 15 «Фокке-Вульфов-190» и семь сбили, потеряв лишь один американский истребитель.

Пока самолеты союзников летели к целям, американские и британские десантники строились в очередь на завтрак. Первым давали горячие пирожки с сиропом, жареную курицу со всеми начинками и яблочный пирог. Один сержант отметил, что британские десантники во 2-м батальоне Джона Фроста набивали жестянки копченой пикшей, «и куча ее оказалась на полу самолета».

Сам Фрост ел яичницу с беконом. Он был в хорошем настроении. От операции «Комета» он пришел в ужас, но сейчас, по крайней мере, казалось, что все гораздо лучше. Фрост, возглавлявший весьма успешный рейд на Сен-Жуэн-Брюневаль в феврале 1942 года и захвативший немецкий радар на севере Франции, знал о катастрофах в Тунисе и на Сицилии и не ждал, что предстоящая битва будет легкой, но все же приказал своему ординарцу Уиксу упаковать смокинг, клюшки для гольфа и дробовик и привезти их позже на штабной машине. Затем он проверил снаряжение, двухсуточный паек, кольт и охотничий рожок, которым созывал батальон. Фрост был глубоко верующим. Бойцы им восхищались. «Это наш Джонни Фрост, – говорили они. – В одной руке Библия, в другой – кольт»[268].

К тому времени как три дивизии развернулись на аэродромах – у англичан их было восемь, у американцев семнадцать, – солнце уже засияло сквозь утренний туман, этот день ранней осени обещал быть прекрасным. 1544 транспортных самолета и 478 планеров готовились поднять в небо 20 тысяч солдат. Самолеты, выстроенные на взлетно-посадочных полосах, впечатляли. Готовые к полету буксиры и планеры стояли идеально ровно. «Транспортники» «Дакота» C-47, принадлежавшие транспортно-десантному авиационному командованию, тоже ждали в строю, чтобы в нужное время взлетать с интервалом в двадцать секунд.

Генерал «Бой» Браунинг прибыл на аэродром Суиндона в отличном настроении: наконец-то он вел воздушно-десантный корпус на войну! За штурвалом его планера будет сидеть полковник Джордж Чаттертон, командир полка пилотов планеров. Планер нес генеральскую свиту, включая ординарца, повара и доктора, а также палатку, джип и багаж. По словам его биографа, Браунинг упаковал и трех плюшевых мишек. На первую транспортировку он выделил штабу корпуса по меньшей мере 38 планеров, а учитывая, что 1-й воздушно-десантной дивизии урезали ресурсы, этот тщеславный жест многих поразил. Трем дивизиям предстояло действовать независимо, и в штабе корпуса надобности как-то не было, особенно в тот крайне важный первый день.

Уркварт уже на аэродроме внезапно осознал, что не уточнил, кому из бригадиров принимать командование, если он выйдет из строя и окажется, как говорится, hors de combat[269]. Он отвел начштаба в сторонку и сказал: «Послушайте, Чарльз, если со мной что случится, иерархия такова: Латбери, Хикс, Хакетт»[270]. «Есть, сэр», – ответил Маккензи, даже не помыслив, будто до такого дойдет. Позже оба пожалеют, что Уркварт ничего не сказал бригадирам.

Когда 1-я вдд перед посадкой выстроилась за чаем и бутербродами, некоторые бойцы, похоже, выказывали нарочитый оптимизм. Сержант принес спущенный футбольный мяч – поиграть, когда захватят мост. Другой на вопрос, зачем ему дартс, ответил, что так легче «коротать скучные вечера»[271]. А капитан из штаба 1-й парашютной бригады настоял на том, чтобы взять бутылку хереса – распить после взятия моста. Те, кто летел на планерах, исписывали фюзеляж, затянутый камуфляжным брезентом, всякой похабщиной и состязались, у кого получится хлеще. Генерал Уркварт заметил на планере Horsa надпись: «Слава юбкам юных фройляйн!»[272] Царил юмор висельников. «Парни есть парни, – записал планерист в дневнике. – Один принимает ставки на то, сколько из нас помрет. Интересно, он сам-то за платой вернется? Или как он будет платить?»[273]

Оптимизм американцев, казалось, состоял в основном из фантазий об очередной чужой стране. Молодой лейтенант вспомнил, как удивлялся: «Все эти блондиночки реально были в деревянных башмаках, а в глазах – мельницы»[274]. Несколько десантников слышали, что Нидерланды – страна алмазов, и мечтали о том, как вернутся домой с полными карманами добычи и ну просто шикарно заживут.

Близость смерти при этом будила мысли о религии. Католики искали духовного утешения когда только могли. В американских воздушно-десантных дивизиях служило множество представителей различных католических культур: испанцы, немцы, поляки, ирландцы, итальянцы… На личную исповедь времени не было, и отец Сэмпсон из 101-й вдд отпустил грехи группе людей, стоявших с непокрытой головой на коленях у края аэродрома. «Облачение священника, белое и золотое, казалось неуместным на фоне этой тусклой серости»[275], – писал очевидец.

Были среди юных десантников и те, кто не испытывал никакой радости. Ими владел смертный страх. За день до вылета, после совещания, двое пропали без вести. Перед самой посадкой, когда 101-я вдд забиралась на грузовики – ехать на аэродром, – один боец выстрелил себе в ногу из винтовки М-1. Его примеру последовал другой – уже у взлетной полосы, ускользнув за «транспортник». «Кто-то ушел в самоволку, и много у кого, уже в самолетах, как-то “случайно” раскрылись парашюты», – признавал позже бригадный генерал Маколифф. Испорченный парашют означал, что десантироваться боец не мог, но, если это было преднамеренно, его ждал военный трибунал за трусость. Многие боялись, что не совладают со страхом в самый последний миг и откажутся прыгать.

Десантники оказались так сильно нагружены, что едва могли двигаться. При посадке в самолет их приходилось подталкивать или поднимать по ступенькам. На них были каски, накрытые камуфляжной сеткой и застегнутые под подбородком; разгрузочный жилет; вещмешки с личными вещами, тем же набором для бритья и сигаретами. Кроме того, они имели при себе пайки на трое суток; дополнительные патроны в патронташах из некрашеной шерсти; ручные гранаты и пластичную гранату Гэммона против танков; винтовки М-1 или пистолеты-пулеметы Томпсона, а также минометные снаряды, пулеметные ленты, противотанковые мины общего назначения; и, конечно, каждый нес за спиной парашют. Гранатометчики, минометчики, пулеметчики и связисты тащили свое оружие или радиостанции – все целиком или по частям. В среднем каждый нес эквивалент своего веса. Мало кто мог достать сигареты, и сержант, проходя по самолету, раздавал их и прикуривал.

Перед посадкой бригадный генерал Джеймс Гэвин беседовал с прикомандированным голландским офицером, капитаном Ари Бестебрёртье. Тот сказал, что никогда не десантировался из C-47. Он прыгал только из люка в полу из британских самолетов, и Гэвин дал ему урок на месте. «Да выходите как из автобуса»[276], – сказал он. Капитан, метр девяносто два ростом, выше Гэвина, носил зеленый берет коммандос и британскую походную форму с нашивкой на плече – оранжевый лев и подпись «Нидерланды». Он входил в «команды из Джедборо»: их прикрепляли к каждой воздушно-десантной дивизии и к штабу корпуса. Эти команды, сформированные британским Управлением специальных операций в сотрудничестве с американским Управлением стратегических служб, представляли собой небольшие многонациональные десантные группы, в задачу которых входило присоединиться к местному Сопротивлению и создать хаос на немецком фронте. Их главной миссией в Нидерландах была связь с подпольем и организация акций в поддержку союзных сил.

В самолете, стартовавшем первым, летели команды наведения транспортно-десантной авиации для каждой дивизии. Они должны были приземлиться в зонах десантирования и сбрасывания груза, отразить, если придется, атаку немцев, установить приводные радиомаяки «Эврика», указывающие курс самолетам с десантниками, и запустить цветные дымовые гранаты при их приближении. Двенадцать «Стирлингов» Королевских ВВС из Фэрфорда в Глостершире приняли на борт 21-ю отдельную парашютную роту, которая должна была отметить зону десантирования 1-й вдд. В этой роте воевали по меньшей мере два десятка немецких и австрийских евреев, перешедших из саперно-строительной службы. На случай пленения в их жетонах и документах значились шотландские или английские имена, обычно с пометкой «англиканство» в графе «вероисповедание» – чтобы не опознали. Бились они яростно, насмехаясь над врагом на его родном языке.

Следующими ушли буксиры и их 320 планеров с 1-й воздушно-десантной бригадой, штабом дивизии и полевыми машинами скорой помощи. Наряду с личным составом, провизией и боеприпасами планеры Horsa несли джипы, трейлеры, мотоциклы и 6-фунтовые противотанковые орудия, а более крупные «Гамилькары» взяли на борт бронетранспортеры, оснащенные пулеметами «Брэн», и 17-фунтовые орудия. Буксиры начинали двигаться медленно, натягивая трос; вслед за ними по взлетной полосе катились планеры. В тот миг планеристы должны были кричать, обернувшись через плечо: «Пристегнуть ремни, трос закреплен… выбирают слабину… держитесь!»[277] И потом, как вспоминал некий второй лейтенант[278]: «Хвост задирается, нос клюет, скрипит фанера, и мы с грохотом несемся по взлетке. Задолго до того, как самолет-буксир оторвется от земли, хлипкий планер на скорости взлетает в небо».

Наконец настала очередь «транспортников», С-47. С оглушительным ревом их двигатели внезапно ускорились, порывы винта пригнули траву у взлетной полосы, и тяжело нагруженные самолеты, набирая скорость, поехали вперед. В огромном металлическом брюхе фюзеляжа десантники, втиснутые в алюминиевые сиденья-ковши по обе стороны узкого прохода, сидели лицом друг к другу, почти не глядя в глаза сидящим напротив, – пока самолет не достиг крейсерской высоты.

В Бельгии генерал Хоррокс попросил офицера связи 101-й вдд полковника Ренфро еще раз проинформировать его о плане. «На сколько дней у них пайки? – спросил он. – Как долго они смогут продержаться?»[279] Эти вопросы слегка удивили Ренфро, ведь на совещании Хоррокс заявил, что Гвардейская бронетанковая дивизия займет Эйндховен через несколько часов. Затем Хоррокс и его начальник штаба бригадный генерал Харольд Пиман спросили у Ренфро, что он думает об их плане. «Нормальный», – сухо ответил тот. Хоррокс, видя его колебания, рассмеялся. Ренфро не мог сказать, был ли смех нервным или притворным.

Пока шла беседа, корпус и дивизионная артиллерия возле канала готовились к поддержке атаки Гвардейской бронетанковой дивизии. Один полк тяжелой, три – средней и десять полков полевой артиллерии в полной готовности стояли на позициях в ожидании приказа обеспечить шквал заградительного огня, катящийся вперед со скоростью более 188 метров в минуту. Они получили приказ ни в коем случае не стрелять по дороге: к счастью, та была довольно прямой. А офицеры по обеспечению перевозок и военная полиция тем временем формировали в тылу огромную автоколонну, которая должна была следовать за Гвардейской бронетанковой дивизией.

Бомбардировщики и истребители-бомбардировщики атаковали зенитные позиции в Неймегене и Арнеме незадолго до 10.30. Электричество на всей территории отключилось практически сразу из-за повреждений на электростанции PGEM на берегу реки Ваал. Умные люди тут же начали заполнять ванны и ведра на случай, если встанет и насосная станция. Те, у кого были бинокли или старые подзорные трубы, забирались на крыши, чтобы наблюдать за происходящим. Им пришлось поторопиться. Истребители-бомбардировщики «Москит» с пронзительным ревом пронеслись над Арнемом на малой высоте, ударив по главным казармам и заодно по ресторану «Ройял» напротив. Продавец из букинистической лавки неподалеку видел, как «немцы, шатаясь, выходили из превращенных в руины казарм Вильгельма; от сотрясения у них кровили уши и нос»[280]. По ошибке бомбардировщики союзников попали в дом престарелых при больнице Святой Екатерины, стоявший рядом с немецким складом, которым вермахт, по сути, уже и не пользовался. Обитателей приюта погребло под завалами. Истребители атаковали с бреющего полета, и сестра Кристина ван Дейк видела, как немцы прячутся за деревьями, спасаясь от пулеметного огня.

Голландцы обычно шутили, что в часы налета безопасней всего на вокзале, ибо его авиация так и не смогла разбомбить. Но в некоторых районах Арнема было не до смеха. Вокруг казарм полыхали дома, и никто не мог ничем помочь. «Пожарные машины не могут работать: по ним стреляют немцы»[281], – сообщал анонимный репортер. Так те в первый раз отомстили голландцам за поддержку атаки союзников, хотя в налете погибло около двухсот мирных жителей. Основной целью Королевских ВВС были зенитные батареи у автомобильного моста в Арнеме, однако в штабе Моделя по неведению предположили, что «авианалеты на позиции зенитных орудий у Арнема устроили ради разрушения моста»[282].

В то воскресное утро, когда началась бомбардировка, юный сторож Арнемского зоопарка Тон Гилинг возвращался домой. Перед кафе на Блумстрат лежали мертвые и раненые немецкие солдаты. Затем, к его удивлению, «обгоревший кролик пронесся <…> по дороге и исчез»[283]. Потом он увидел, как тяжелораненого укладывают на носилки. Гилинг, крепкий и сильный, ухватился за один конец, и они понесли раненого в больницу Святой Елизаветы, но тот умер по дороге. Как и многие другие, он остался в больнице волонтером Красного Креста, чтобы помочь. Эде, городок, лежавший к западу от Арнема, был разнесен воздушной атакой, хотя там находилось всего 180 немецких солдат.

В 11.40 – по запросу генерала Уркварта – также нанесли сильный удар и по Вольфхезе. К несчастью, одна из бомб попала прямо в склад боеприпасов, временно устроенный под деревьями, и мощный взрыв, нанеся огромный урон, убил нескольких человек. От бомбардировки пострадало и местное Общество слепых. Смотрительница очень организованно эвакуировала всех в заранее подготовленное убежище в лесу. Но в соседней больнице для психически больных, где было 1100 пациентов, взрывы искалечили многих. Медсестры начали выкладывать на земле белые простыни в форме огромного креста – чтобы предотвратить новые бомбардировки. Когда доктор Мариус ван де Бек и другие врачи приступили к операциям, раненых было около восьмидесяти. В пятницу столько же – даже больше – пришлось хоронить: погиб 81 человек.

В то воскресное утро католическая и голландская реформатские церкви были не столь полны, как обычно: за редчайшим исключением, приходили только женщины и дети. Мужчины «ушли в подполье»[284], спасаясь от плена или расстрела в наказание за разрушение путепровода. От взрывов тряслись окна, свет погас, и церковные органы, издав последний стон, затихли. В иных церквях священник благословлял паству, и все быстро уходили. Голландская реформатская конгрегация в Остербеке предположила, что нападения означают неизбежное освобождение. Спонтанно они запели национальный гимн «Песнь Вильгельма» – о Вильгельме I, принце Оранском, лидере нидерландского восстания XVI века против испанской оккупации.

В Бетюве, низменности, лежащей между Арнемом и Неймегеном, люди спешили взобраться на дамбы, чтобы лучше рассмотреть столбы дыма, накрывавшего оба города. В самом Неймегене жители по понятным причинам – после катастрофической американской бомбардировки 22 февраля, о которой уже шла речь выше, – были встревожены, но вскоре успокоились, увидев, что основными целями «Тайфунов» и «Москитов» были зенитные батареи у мостов на севере и оборонительные порядки немцев на Хазенкампсвег к юго-западу. Как только стих шипящий свист ракет и самолеты скрылись из виду, люди вышли на улицы. Наконец, после всех преждевременных слухов о наступлении союзников, можно было надеяться на скорое освобождение.

Генерал-оберст Штудент и штаб его 1-й парашютной армии находились к югу от Вюгта, недалеко от печально известного концлагеря. Штудент сражался с горой бумаг на вилле, занятой его штабистами. «И тут, на поле боя, проклятая канцелярщина, – сетовал он. – В моей комнате были распахнуты окна. В конце полудня авиация противника вдруг резко оживилась. Над нами постоянно летали колонны истребителей и строи малых бомбардировщиков. Где-то вдалеке рвались бомбы, трещали авиационные пулеметы и зенитки»[285]. В то время он не придал этому значения.

На железнодорожном вокзале Арнема солдаты дивизии «Гогенштауфен» грузили оружие и технику в поезда: они возвращались в Германию, где их формирование должны были реорганизовать. Кое-что уже отдали дивизии «Фрундсберг», и, хотя часть дивизии «Гогенштауфен» отбыла за последние два дня, в районе оставалось все еще довольно много бойцов: те же танкисты 9-го танкового полка СС, оставшиеся без танков; два батальона пехоты, артдивизион, 9-й танковый разведбат СС у аэродрома Делена, саперная рота, рота сопровождения дивизии и пара тягачей со счетверенными 20-мм зенитками.

В 10.30, как только начались бомбардировки, штандартенфюрер Харцер в сопровождении двух офицеров из дивизии «Гогенштауфен» направился к базе разведбата, в Хундерло, на северную окраину аэродрома Делен. Батальон численностью примерно 500 человек, которым командовал штурмбаннфюрер СС Виктор Гребнер, стоял на площади в парадном строю в окружении четырехосных бронемашин и тягачей. Харцер обратился к бойцам с речью и вручил Гребнеру Рыцарский крест Железного креста за храбрость и умение руководить бойцами, проявленные в Нормандии, а когда церемония закончилась, вместе с Гребнером и его офицерами отправился на обед.

Харцер хорошо знал, что Гребнер, не желая передавать свои машины в дивизию «Фрундсберг», заставил солдат снять многие из орудий, гусениц и колес и объявить их «непригодными к использованию»[286]. И казалось, выдвигаться этим бронемашинам незачем: ближайшие вражеские силы находились как минимум в 90 километрах южнее.

Группа Ирландских гвардейцев перешла «мост Джо» и заняла позицию на плацдарме в километре к югу от границы. В бинокль они могли запросто разглядеть пограничный пост. У многих сводило живот от близкой и неизбежной опасности. Джо Ванделёр, некогда, до травмы ноги, бывший неплохим жокеем, подумал: «Словно начало скачек. Мы в очереди на линии старта, а финиш – Зёйдерзе. Девяносто миль»[287]. Его несколько успокоило обещание заградогня и «Тайфунов»-ракетоносцев, пикирующих на вражеские позиции. В следовавшей за ним машине ехал передовой наблюдатель от Королевских ВВС, а с артиллерией держали прямую радиосвязь.

Ванделёр надел обычную десантную куртку, изумрудно-зеленый ирландский шарф и вельветовые брюки. Хорроксу, которого едва ли можно было критиковать, нравилось дразнить его за неподходящую гвардейцу «экипировку». Ванделёр ехал в разведывательном броневике, за второй танковой ротой; а его пехота – на «Шерманах» 2-го бронетанкового батальона Ирландской гвардии под командованием подполковника Жиля Ванделёра. Они приходились друг другу кузенами, но были ближе, чем родные братья.

Пока С-47 кружили, ожидая сбора их соединений, некоторых бойцов укачало. Лейтенант из 82-й вдд словно в трансе смотрел сквозь открытую дверь вниз, на монастырь, а группа монахинь во дворе в изумлении глядела на них. Другие не сводили глаз с «крошечных клеточек-полей» английской глубинки[288].

Легкий планер всегда летел выше буксира, и те, кто сидели внутри, видели «небо в самолетах». Но хрупкость конструкции делала планеры опасными. К ужасу экипажа одного «Стирлинга», от планера Horsa, который он буксировал, отломились крылья, и фюзеляж рухнул на землю; погибли все. Над Восточной Англией одного из солдат 101-й вдд, летевшего в планере Waco, внезапно охватила паника. Он «вскочил и высвободил механизм, связывающий планер с буксиром. Планер упал в Англии»[289]. Солдата ждал военный трибунал и долгий тюремный срок. Пилот британского планера, оглянувшись через плечо, поразился, увидев, что группа шотландских пограничников заваривает чай в грязной банке на фанерном полу. Он заорал на них, придя в ярость от такого безрассудства, но они просто спросили: что, тоже хочешь чашку? Другой пример вопиющей бестолковости явил недавно прибывший второй лейтенант из 82-й вдд. На нем был белый шелковый шарф, и он, видимо, считал, что это стильно. Ему посоветовали: сними, по белому всегда легче целить, – но он этого не сделал и вскоре после приземления получил серьезное ранение в голову.

Береговая линия опустилась на 300 метров. Под ними простиралось Северное море. «Заливчик»[290], – шутили американские пилоты. После всех отмененных операций кто-то пошутил: «На этот раз отменят чуть позже»[291]. Глядя, как по водной глади скользят тени самолетов, пилоты заметили, что пара планеров Horsa и C-47 с размаху ударились о воду. Бойцы стояли на крыльях, а к ним мчалось спасательное судно Королевских ВВС. Один планер «держался на плаву два с половиной часа, и его пришлось потопить огнем корабельной артиллерии»[292]. Через несколько дней установили рекорд: планер оставался на плаву семнадцать часов. Время от времени с него замечали какой-нибудь чудной военный корабль, но самым впечатляющим зрелищем была воздушная армада, сопровождаемая эскадрильями «Тандерболтов», «Мустангов», «Спитфайров» и «Тайфунов». «Вау! – сказал десантник из Огайо. – Кливленд бы душу продал за такое авиашоу»[293].

Во время переправы один из рядовых бойцов Парашютного полка наблюдал за спутниками. Одни «держались дерзко и уверенно, другие – тихо и задумчиво, а иные боялись и злились. Как ни странно, в основном в числе последних оказались ветераны жестоких сражений в Северной Африке. Они знали, что ждет впереди»[294]. Другой десантник заметил: «Мы пытались притворно улыбаться друг другу, но говорили мало»[295]. На некоторых самолетах десантники – обычно новобранцы, присланные на замену, – пытались хором петь десантные песни. Самой любимой была песня на мелодию Боевого гимна Республики – «Тело Джона Брауна»: «Море, море, море крови, как нелепа смерть твоя… Соскребали его с асфальта, как клубничный конфитюр…»[296] «И не прыгать мне уже…» – затягивали похожий напевчик американские десантники.

Иные спали или, по крайней мере, делали вид, закрыв глаза. Подполковник Патрик Кэссиди, летевший в том же самолете, что и генерал-майор Максвелл Тейлор из 101-й вдд, вспоминал, что командующий «спал почти всю дорогу. Раз проснулся, съел паек и снова задремал». Неудивительно, что в его самолете не пели. «Почти все солдаты тоже спали, и разговоров было мало»[297].

Пилоты нервничали. Нидерланды называли «зенитной аллеей» из-за массированной немецкой ПВО, охранявшей кратчайший путь, по которому бомбардировщики союзников могли пролететь в Германию. Планеристы, едва управлявшие своим хрупким аппаратом, чувствовали себя особенно уязвимыми, когда навстречу им лениво устремлялись трассирующие пули. Мысль о шрапнели, летящей снизу, заставила многих сесть на бронежилеты, защищая драгоценные части тела. Иные пилоты даже сидели на прихваченных мешках с песком, но это не особо помогало. Им не давали парашютов просто потому, что их не давали и пассажирам.

Близость опасности обостряла страх смерти, веру в сверхъестественное. Одни читали отрывки из Библии, желая найти указание на свою вероятную судьбу. Рядовой Белчер, гранатометчик 82-й вдд, казалось, был уверен, что умрет. Он попросил товарища, Патрика О’Хэгана, убедиться, что его подруга получит его кольцо и Библию. «Его застрелили в воздухе, когда он спускался»[298], – писал О’Хэган. Впрочем, почти все, кто предсказал собственную смерть и выжил, потом забывали об этом. И все же у ветеранов Северной Африки, Сицилии и Италии, начавших верить, что их удача на исходе, была некая логика. Один из сержантов говорил, что он – «беглец от закона больших чисел»[299].

На голландском побережье их встретила линия стоявших на якоре барж с зенитными батареями. «Мы видели трассы от пуль, – писал капеллан Кель из 504-го парашютно-десантного полка, – и знали, что между ними много невидимых пуль. Мы увидели, как солдаты выпрыгнули из одного самолета на нашем фланге, и пришли в ужас, ведь внизу была только вода. Потом заметили, что их самолет горит»[300]. Один десантник описал огонь, идущий по дуге – видимо, пулеметный, – как «мячики для гольфа с красными трассерами»[301].

Немцы намеренно затопили большую часть земли от побережья, взорвав дамбы. Тем, кто в июне десантировался в Нормандии на базу на полуострове Котантен, с болью вспоминали утонувших друзей. Угнетал вид опустевших затопленных деревень, где над водой виднелись лишь крыши, церковные шпили или случайное дерево. Только на суше десантники наконец скинули свои «Мэй Уэсты» – надувные спасжилеты.

Капитан Бестебрёртье, голландец, прикомандированный к штабу 82-й вдд, был растроган, увидев знакомые равнины оккупированной родины, которую не видел четыре года. «На сердце словно стало теплей, – объяснял он позже. – Я видел поля, фермы, мельницы-ветряки. Помню ясную мысль: “Вот, несчастные мои Нидерланды, мы и пришли вас освободить”»[302].

Выбрав более южный маршрут, 101-я вдд летела над Бельгией. Когда самолет с группой 502-го парашютно-десантного полка на малой высоте прошел над Гентом, ликующие местные высыпали на улицу и все как один показывали V – «Победа!». Циник бросил взволнованному рядовому: «Видишь, дают два к одному, что мы не вернемся»[303]. Военкор Би-би-си, поднявшийся в небо над Бельгией в самолете разведки, заметил воздушную армаду. «Небо потемнело от транспортных самолетов, летевших в идеальном строю, – писал он. – Их окружали истребители: “Тайфуны”, “Спитфайры”, “Мустанги”, “Тандерболты”, “Лайтнинги”. Просто летающий слоеный торт… Мой пилот прокричал: “Не бывать тут немцам!”»[304].

Иные в этой армаде никогда прежде не видели зенитных орудий. С-47 с генерал-майором Максвеллом Тейлором нес на борту и полковника ВВС США, прибывшего как наблюдатель. «Это что за хрень?» – спросил он, указывая на черные клубы дыма. «Полковник, – ответил второй пилот, – будьте уверены, это не хрень»[305]. Десантники ненавидели зенитки, под их огнем они чувствовали себя беспомощными и «не могли дать отпор»[306]. Тех, кого зенитки ранили в самолете, помешав десантироваться, заталкивали назад и доставляли в Англию – лечиться. Некоторые офицеры, как только начался зенитный огонь, заставили свои группы встать и построиться – выпрыгнуть сразу, если самолет вдруг загорится.

Планеристы чувствовали себя еще более уязвимыми. Когда группа из 326-го воздушно-десантного саперного батальона летела над побережьем, шрапнель пробила пол, ранив планериста в ногу, в грудь и в руку. Второго пилота не было. Место планериста занял сапер Мелтон Стивенс, и пилот смог дать ему «инструкции по полету и посадке планера до того, как потерял сознание»[307]. Они проделали весь путь до зоны посадки и каким-то образом выжили при приземлении, даже несмотря на то что «планер зарылся носом в грязь по лобовуху». Стивенс и его спутники смогли погрузить раненого пилота на патронную двуколку и дотащить его до врача.

Британские саперы, стянутые ремнями в планере, почти весь полет нервно оглядывали начиненный взрывчаткой джип, стоящий прямо перед ними. Даже промах от зенитного снаряда мог много чего учинить, и утешало лишь то, что смерть будет мгновенной. Альтернативы «воспарить над зениткой» не было[308]. Надеялись лишь на эскорт. Как только немецкая артиллерия открывала огонь, «Спитфайры», «Тайфуны»-ракетоносцы и «Тандерболты» P-47 кренились и круто пикировали, стреляя из всех орудий. Летевшие на одном из планеров солдаты неожиданно увидели рядом «Мустанг» P-51. Пилот качнул крыльями, приветствуя своих, спикировал на атакующую зенитку, подбил ее, поднялся, еще раз покачал крыльями и улетел.

Грозный полковник Роберт Синк, командир 506-го полка парашютной пехоты, стоял у двери C-47 и смотрел, как зенитки бьют по другим самолетам в их формировании. Внезапно рвануло уже их самолет, и он увидел, что взорвалась часть крыла. «Все, хана крылу!»[309] – сказал он всей группе. Пилот явно совершил чудо, доставив их в зону десантирования к северо-западу от первой цели, моста через Сону. Не раз пилоты «транспортников» проявляли самоотверженную храбрость и держали ровно загоревшийся самолет, давая всем десантникам на борту шанс прыгнуть.

Подполковник Кэссиди смотрел, как пламя пожирает летевший поблизости самолет. Пилот мужественно удерживал его, позволяя десантникам выпрыгнуть, зная, что он и его команда потерпят крушение. Увлеченный драмой, он не увидел, как загорелся зеленый свет. «Кэссиди, зеленый»[310], – спокойно сказал генерал Максвелл Тейлор. «Так точно, сэр», – ответил тот и, не сводя глаз с горящего самолета, выпрыгнул вместе с командиром дивизии. Как ни странно, вслед за генералом Тейлором, впоследствии председателем Объединенного комитета начальников штабов при Кеннеди, прыгнул его телохранитель Стефан Дедьер, выпускник Принстона и югослав по рождению, и, по его словам, кричал: «За Сталина!»[311]

Не обходилось и без паникеров. По словам подполковника Хэнка Ханны, офицера по эксплуатации 101-й вдд, один десантник в его самолете «неожиданно струсил и, дернув вытяжной трос парашюта, сказал: “А я не могу прыгать, вот!”»[312]. Ханна наорал на него и рявкнул, что прыгать все равно придется. Затем самолет сбили, и нервный десантник радостно выскочил на запасном парашюте. Другой совершенно случайно зацепился вытяжным тросом за какой-то выступ, парашют раскрылся, и ему, сгоравшему от ярости и стыда, пришлось вместе с самолетом вернуться в Англию.

Когда самолеты приблизились к назначенным зонам, офицеры стали высматривать ориентиры. Капитан Бестебрёртье разволновался, увидев лесистый хребет от Неймегена до Грусбека, куда десантировали Гэвина и его штаб. После знаменитой вспышки полковника Мендеса – выбросьте нас хоть в Голландии, хоть в аду! – иные офицеры подшучивали над пилотом, напоминая, как далеко от намеченных зон их сбросили в Нормандии. Но подполковнику Уоррену Уильямсу из 504-го парашютно-десантного полка пришлось умолкнуть: пилот высадил их в двух сотнях метров от школы, выбранной в Англии как командный пункт полка.

Журналист Эдвард Мэрроу, летевший на одном из «транспортников», записал для радио то, что видел своими глазами: «Мы близимся к зоне высадки. Я оглядываю дальнюю часть фюзеляжа. Командир экипажа, на коленях, стоит позади всех, говорит по интеркому с пилотами… Видим первую ракету. Думаю, она из той деревушки у канала. Теперь еще больше трассеров, проходят наперерез, прямо у нас перед носом. Все в очереди у двери, ждут команды прыгать… вы, наверное, слышите щелчки, это проверяют крепление на вытяжных стропах… слышите, кричат: 3–4–5… 10–11–12… 16–17–18… пошли, все пошли!»[313] К счастью для слушателей Мэрроу, все прошло по плану, а вот в 506-м полку двое десантников погибли ужасной смертью. Их пилот высадил всю группу правильно, но «по ним ударил падающий самолет, из которого все уже выпрыгнули, и их покрошило винтом на куски»[314].

В 501-м полку выпускающий стоял в дверях самолета и махал голландцам, которые прыгали от волнения там внизу, в нескольких сотнях футов ниже. Некоторые десантники были почти удивлены, обнаружив, что сельская местность под ними – это именно то, что они ожидали: дамбы, ветряные мельницы и пышная зеленая трава. Старший офицер обычно прыгал первым, а следующий по старшинству играл роль «толкача»: поднимал сидевших сзади и выпихивал любого, кто медлил. Капитан Фергюсон из 82-й вдд стоял в открытом проеме, ожидая, пока загорится зеленый; «ветер визжал, бил по лицу, когда я выглядывал и смотрел вниз»[315], вспоминал он. Самолет вздрагивал от каждого взрыва, и, когда наконец-то зажегся зеленый свет, у всех словно камень с души свалился. В стремлении выбраться группа десантников двигалась по линии так быстро, как могла, пытаясь не поскользнуться на заблеванном и зассанном полу. Пилоту еще требовалось не забыть потянуть рычаг и высвободить парашютные ранцы с тяжелыми грузами, закрепленными под брюхом самолета. У одного груза противотанковых мин не раскрылся парашют, и тот рухнул как камень, вызвав огромный взрыв.

«Готовься, отрыв!»[316] – крикнул пилот планера Waco, швырнув нейлоновый буксирный канат. Планер закладывал виражи, снижая скорость, но все равно ударился о землю на скорости в шестьдесят миль в час и, расшвыривая грязь, пропахал полосу в поле. «Пошли!» – раздался крик, когда он наконец замер, и все толпой кинулись с борта. Посадка на мягкое, распаханное поле была для десантников подарком судьбы, но планерам, не сумевшим сесть в борозду, грозила катастрофой, и они переворачивались вверх тормашками.

«Санитары, – писал доктор из 101-й вдд, – пытались вытащить сломанные и окровавленные тела из обгоревших обломков»[317]. Хуже всего было, когда два планера 506-го полка столкнулись в воздухе, убив нескольких солдат на борту и рухнув на зону высадки градом разбитой фанеры. «Джип подлетел, и все кинулись прочь»[318], – вспоминал солдат. «Среди сотен планеров, застывших в неуклюжих позах, – писал один офицер 82-й вдд, – один зажало в ветряной мельнице, и хвост у него торчал под углом градусов в шестьдесят пять»[319].

Британская 1-я воздушно-десантная дивизия, летевшая по северному маршруту, прошла над фруктовыми садами и польдерами Бетюве, между Ваалом и Недер-Рейном. На подлете к зоне десантирования все были уже на грани. «Явная неискренность улыбок, – писал полковник Фрост, – и яростные затяжки в последнюю минуту напомнили мне, что весь этот полет и выброска далеко за линией фронта врага стали немалым испытанием для нервов»[320].

Начав с задних рядов, группа выстроилась вдоль прохода, и каждый положил левую руку на плечо стоящего впереди. C-47, в котором летели капитан Эрик Маккей и 1-я парашютно-десантная рота Королевских инженеров, подбили на подходе, когда снаряд, почти наверняка 20-миллиметровый, потушил красные и зеленые огни над дверью, и Маккею пришлось следить из открытой двери, когда прыгнут парашютисты на другом самолете, и просто последовать их примеру.

Вероятность выживания планера была невелика, если его поражало нечто сильнее пулеметной очереди. Недалеко от зоны высадки экипаж буксира «Стирлинг» ощутил внезапный толчок. Зенитка оторвала хвост планера Horsa, который они тянули на буксире, разломала крыло и порвала буксирный трос. Позже пилот самолета, летевшего рядом, рассказал им, как из разрушенного планера падали тела.

Один планерист описал, как они подлетали к Недер-Рейну: «Мы находились почти над зоной высадки, и внизу все выглядело как на снимках со вчерашнего инструктажа. По правому борту я видел главную цель – мост через Рейн»[321]. Впереди царил хаос: груда планеров пыталась приземлиться на пустоши к северо-западу от Вольфхезе. Воздушным движением никто не управлял. Второй пилот, если он был, следил за другими планерами, первый думал лишь о посадке. Еще одной проблемой были коровы. Сержант Рой Хэтч чуть не взбесился от отчаяния, пока одна обезумевшая буренка, вместо того чтобы отскочить в сторону, бросилась прочь от планера и неслась прямо перед ним. Даже если планер удавалось посадить, это еще не обещало безопасности солдатам. Всегда был риск, что с ним столкнется, выйдя из-под контроля, другой планер. Снаружи было безопасней, чем внутри, а двери часто заклинивало, и солдаты рубили их или проламывали себе путь с борта фюзеляжа.

Генерал Хоррокс поднялся по железной лестнице и занял позицию на крыше фабрики у «моста Джо». Как только группы «транспортников» и планеров 101-й вдд прошли над ними, он передал приказ связисту: назначить «Час “Х”» на 14.35. 350 орудий Королевской артиллерии, стоявшие позади, открыли огонь ровно в 14.00, и под прикрытием бомбардировки боевая группа Ирландских гвардейцев перешла на окончательные позиции исходного рубежа. До «Часа “Х”» оставались минуты. Артиллеристы продолжали обстреливать передовые немецкие позиции. Затем раздался приказ: «Мехводам – ехать!»[322], и ведущий танк под командованием лейтенанта Кита Хиткотта двинулся в путь.

В первые минуты все шло хорошо, но, когда проходили пограничный пост в Нидерландах, враги начали подбивать один танк за другим, и вскоре пылали девять машин. Ванделёр вызвал Королевские ВВС. «Я первый раз видел “Тайфуны” в действии, – писал он позже, – и, Господи, я был поражен смелостью пилотов. Они шли строем, “головой к хвосту”, прямо сквозь наш заградогонь. Один разлетелся на куски прямо надо мной. Грохот стоял дикий. Стреляли орудия, вверху пронзительно гудели самолеты, ругались солдаты. Приходилось орать в микрофон, чтобы меня услышали»[323]. Посреди всего этого хаоса штаб дивизии спросил по рации, как проходит битва. «Мой заместитель, Деннис Фицджеральд, только и поднял микрофон, сказав: “Слушайте!”» В какофонии взрывов и криков один офицер весьма обрадовался тому, что сам в своих наушниках слышал одни лишь «помехи»[324].

Сразу за разведывательным автомобилем Ванделёра шли две машины Королевских ВВС. В них ехали передовые артиллерийские наблюдатели: майор авиации Макс Сазерленд и капитан авиации Дональд Лав. Лав увидел, как с обеих сторон поля боя, обезумев от страха, носились кругами коровы. На пограничном посту, «в одной из этих полосатеньких будочек»[325], он заметил «отрубленную голову немца в паре метров от обезглавленного тела». К своему ужасу, Лав осознал, что у некоторых пилотов «Тайфунов» нет карты с верной координатной сеткой, и, когда Сазерленд давал им цели, те мало что могли сделать: им приходилось использовать горящие танки как «ориентир, показывающий позиции передовых войск».

«Тайфуны» были уже так близко, что Сазерленд хотел обозначить позиции своих желтыми дымовыми гранатами, но это было опасно: немецкие артиллеристы тут же нацеливали по ним орудия. Ванделёр сперва решил, что «Тайфуны» обстреляли его Ирландских гвардейцев по ошибке, но понял, что это не так. Танкисты думали, что по башням их танков стреляют патрули врага, а оказалось, что снаряды по ним с небес выпустили «Тайфуны».

Лейтенант Джон Куинан оставил пылающий «Шерман» и встал рядом с солдатом, которого снайпер убил выстрелом в сердце. «Падая, он очень ясно произнес: “О Господи!” – вспоминал Куинан. – Я часто думал: неплохо бы богословам порассуждать, до смерти он это сказал или после»[326].