Сожженные революцией

…

Чтобы понять, что такое человек, нужно понять сначала, кто такой Бог.

Бог – Тот, Кого нет и Кто есть.

И только Он есть, и Он бесконечно больше, чем есть.

Всё, что начало быть, только от Него начало быть, и в Нём существует, и к Нему уходит. А Он – ни в чём и нигде, но везде, во всём, над всем, вокруг всего. И ничего нет, кроме Бога.

И всё, что начало быть, начало быть Словом, которое у Бога до начала всего, Светом, который от Отца вышел и к Отцу вернулся. Начало быть, потому что Он так сказал. И продолжает быть, потому что Он так хочет.

Вне Бога только смерть: то, чего нет и не может быть. Но и смерть (то, чего нет) Бог заставил служить Своему творению.

Бог сотворил – Бог творит. Прошедшее время равно настоящему, потому что у Бога все живы, и прошлое становится настоящим, и будущее уже есть.

Бог творит всё Словом и Духом.

Действие Его, энергии Его потоками света врываются в кромешную тьму небытия и превращают ничто в бытие. И то, чего не было, начинает быть. И растёт, и изменяется, и достигает полноты, и возвращается к Отцу.

И время сотворено Им. Весь мир, который мы называем природой, естеством, – помещён Им внутрь времени. Для нас время – как бы первое творение Божие. Дальше времени мы не видим. Может быть, ангелы видят, а нам – пока в этом мире – не дано.

Время есть первозданный Космос: сотворён, но не наполнен. Нет отношений, промежутков и расстояний. Точка равенства начала и конца. И Отец Словом и Духом Своим, полнотой действия Своего наполняет время событиями и явлениями, фрагментами бытия, разворачивает точку во все стороны, в бесконечность. Так свет от источника света разрастается во все стороны, преображая тьму.

Бог – бесконечно больше времени. Он – начало и конец, Альфа и Омега.

Бог – Властелин времени. Он делает с ним что хочет. Им сотворено каждое мгновение – небывшее делает бывшим. И бывшее, когда захочет, делает небывшим. Он вне последовательности причин и следствий – причины и следствия в Нём.

Он – Творец и Хозяин истории.

История – непрерывное творение Божие, повесть Божья, монолог Божий. И герои повести – люди, созданные свободными. Автор даёт сотворённым им персонажам делать то, что захотят они. И управляет историей через сердца людей.

Вся наша жизнь написана Им.

Но…

История как путь человека во времени началась с грехопадения.

Грехопадение многосложно. Оно и в том, что нарушили запрет, и в том, что посягнули на «будем как боги», и в жадности, и в обмане, но главное – в том, что подумали, что Бог их обманывает, скрывает что-то от них. Не доверили Богу. Допустили в Создателе своём лукавство, хитрость, обман. И этим предали Его.

Так, через недо-верие – не через то, что есть, а через то, чего нет! – в мир, Богом сотворённый, ворвались грех, смерть, неполнота, несовершенство. Возможным стало уничтожение сотворённого. И сделалась реальной та сила, которая ненавидит Бога и Его творение: так диавол вошёл в мир, чтобы уничтожить всё.

Первоночальное значение слова «диавол» – лжесвидетель. Так называли наёмных лжецов, выступавших в суде. Диавол – клеветник на вечном суде. Всё, что с ним и от него, – ложь. Истина (по-гречески «алифейя», по-еврейски «аминь») – путь вечного бытия. Ложь – путь небытия, вечной погибели. Кто противостоит свидетелю ложному? Свидетель верный и истинный. Именно так называет Себя Сын Человеческий в Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он спасает мир и человека от гибели. Он – Спаситель. Он приходит в мир, принимает в себя всё человеческое, смертное, страдательное – кроме греха, – чтобы свидетельствовать и спасти. И те люди, которые свидетельствуют вместе с ним, – тоже свидетели истинные. По-гречески «истинный свидетель» – «мартис». Этим же словом в Древней церкви именовали тех, кто засвидетельствовал до конца свою верность Богу и Спасителю: мучеников, убиенных за исповедание Христа.

Святые – мученики, они же свидетели.

…

История человечества есть борьба святости и греха; борьба, в которой нет пощады и перемирий. Её цель – совершенство в вечности; её цепь – гниение зла. Ежедневно из года в год, из века в век творится неправда: зло перевешивает, грех убивает, смерть торжествует, ложь царствует. Надежды нет. Но Спаситель приходит, Бог воплощается – и разрывает чёрный круг смертного бытия; пройдя через мучения и смерть, выводит всех и всё от смерти к жизни вечной. Всех тех, кто этого хочет, кто небытию предпочитает жизнь. Весть о том, что Богоявление совершилось и путь к спасению открылся, поистине можно назвать «благой вестью» – Евангелием. Она прозвучала в проповеди Христовой две тысячи лет назад; ещё раньше предчувствовали её пророки; эта весть звучит и сейчас, но, чтобы услышать её, нужен особый слух: вера.

Чтобы спастись, нужно хотеть жить. Нужно так хотеть совершенства, чтобы все силы души и тела отдать на преодоление инерции грехопадения и смерти. Войти в свет Божий.

Главное откровение Евангелия заключается в возможности предельного, и даже сверхпредельного, единения человека и Бога. Поэтому и воплощение, поэтому Бог стал человеком, взяв на себя всё человеческое, кроме греха. Отсюда и евангельская любовь: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас» и «как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей»[247]. Любовь есть соединение. Поэтому и человек не только может стать одно с Богом, но и должен это, и границ и пределов такому соединению нет.

А сатана сказал Адаму и Еве: «Будете как боги». И соврал.

Не становясь Богом, человек становится одно с Богом. Как это?

Понять и перевести на человеческий язык – невозможно. Бог Сам являет и отдаёт Себя человекам – не в необъемлемой и непознаваемой сущности своей, а в направленном на нас действии – энергии Божества. Именно Он, именно Бог, сияя, не тускнеет, изливаясь, не уменьшается, отдавая Себя Всего, не умаляется, приближаясь до самого нутра человеческого, становится всё огромнее, таинственнее и дальше. В вечном соединении веры, в обожении, человек вливается в поток этого Света и стремится в нём в бесконечную световую даль богопознания.

Смысл истории – обожение.

…

IV

Продолжение рукописи

Вера, спасение, церковь

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут»[248]. Грех Адама есть грех всех людей. Поэтому невозможно спастись в одиночку. Спасение – в новом человеческом воссоединении, во Христе, умершем и воскресшем. И как всякий человек одновременно духовен и телесен, так и спасение достигается через духовное и телесное воссоединение: в евхаристии, в церковном причащении Христу через принятие великой тайны – вкушение плоти и крови Христа Иисуса. Вера непременно ведёт человека в Церковь и приводит к евхаристии, к Тайной вечере Господней, той самой, которая описана в Евангелии.

Церковь есть воссоздание единства: прошлого с настоящим и будущим, мира с человеком, человека с людьми, людей с Богом – во Христе.

Спасения нет вне Церкви. Но это не значит, что кто-нибудь знает, кто спасён, а кто не спасён.

Где границы Церкви?

Их нет, как нет границы пути. Есть начало и конец. Шаг в сторону не приравнивается к побегу.

Церковь сама по себе есть путь спасения. Поэтому фраза «Спасения нет вне Церкви» верна, как всякая тавтология.

Но нет иного критерия принадлежности к Церкви, кроме веры.

Именно исторический опыт русского православия в XX веке учит тому, что нет иного критерия, кроме веры.

Когда одни иерархи были расстреляны, другие бежали, а третьи пошли на поклон к безбожной и человекоубийственной власти, как можно было понять, где истинная иерархия? Когда сквозь русскую Церковь, как молнии, прошли расколы и предстоятели в Москве и Карловцах, Москве и Ленинграде, в Донском и Даниловом монастырях Москвы запрещали друг друга в служении, как можно было знать, где истинная Церковь?

Когда крестить детей стало опасно – порой даже до смерти, своей и близких, – и верующие стали крестить втайне, бывало, и без священника, не зная обряда, не ведая нужных молитвословий, по памяти, по внушению сердца, – как можно было понять, какое крещение истинное? И был ли ты крещён истинным крещением?

Когда в среду духовенства и активных мирян были внедрены осведомители и провокаторы, когда, идя на исповедь, верующий не знал, кто таков человек, говорящий ему: «Се бо Господь зде с нами невидимо стоит», – пастырь, полагающий душу свою за овцы, или Иуда; когда слова, сказанные втайне на исповеди, могли стать кирпичиками следственных дел, орудием очередного человекоубийства – как можно было с чистым сердцем приступать к чаше, к единению всех верных в причастии Тайн Господних?

Когда в стране, на её громадных пространствах, одновременно с введением свирепого паспортного режима было уничтожено до девяноста пяти процентов приходских храмов и когда миллионы православных оказались физически лишены возможности хотя бы раз в несколько лет, хотя бы в последний раз в жизни исповедаться и причаститься – как можно было оставаться уверенным, что ты ещё в Церкви, что не отпал от Неё?

И когда каждое внутрицерковное решение – от патриархии до приходов – вступало в силу, лишь будучи проштамповано советским служащим из комитета, – как можно было быть уверенным, что, идя в дом Божий, ты будешь служить Богу, а не махинациям безбожной власти?

Во все эти годы принадлежность к Церкви истинной, к Церкви Христовой не определялась в полной мере никакими формальными критериями, никакими внешними признаками, даже никакими видимыми миру действиями, а только собственным внутренним состоянием – верой.

Верую, потому что люблю Христа.

Верую, потому что противостою миру.

Верую, потому что не могу не веровать.

И в силу этой моей веры я в Церкви. (Такова правда советского времени.)

Но вера – по слову апостола Павла, «уверенность в невидимом» – не даёт человеку уверенности в видимом мире, уверенности житейской. Наоборот, именно истинная вера, задавая высший, но невыразимый в словах и действиях критерий истины, заставляет человека постоянно сомневаться во всех малых, временных, неустойчивых правдах и неправдах меняющегося мира.

Верую и потому сомневаюсь.

И в силу этого нет возможности, придя в Церковь и даже соблюдя правила её, сказать себе: «Я в Церкви, я спасён!»

Вера, которая в человеке от Бога, неминуемо приведёт человека в Церковь, к евхаристии, к причащению тайн тела и крови Христовых. Причащение – дверь спасения.

Вера равно жизнь. Вера равно молитва

Кто я такой, чтобы говорить о вере и о Боге? Я никто и ничтожен, но я верую, и вера даёт мне возможность говорить.

Апостол Павел про Авраама: «Он, сверх надежды, поверил с надеждою, через что сделался отцом многих народов»[249].

То есть надежда была и до Авраамовой веры, надежда была у человеков всегда… И эта надежда вела человеков к погибели. Убегая от архангелова меча, Адам и Ева надеялись на возвращение в рай. Совершая убийство брата, Каин надеялся, что Бог не заметит преступления или, по крайней мере, не придаст ему большого значения. Надежда – когда она сама по себе живёт в душе человека – имеет две стороны, две спутницы: самонадеянность и слабость. Я плох, я несовершенен, я негодяй, я ничтожество – но я же хороший, сам собой любимый, так кто же посмеет нанести мне последний удар? Я – такой – буду всегда, Бог смирится со мной, я на это надеюсь. Такую надежду ничем не вытравишь из души, потому что всякая душа любит себя и находит себе оправдание. Но эта же надежда отнимает силы действовать, бороться с тем злом, которое царит и внутри человека, и во внешнем мире.

Надежда без веры заставляет примириться со злом.

Надежда без веры ведёт к смерти.

Но – «Авраам поверил с надеждой». Когда надежда даётся как продолжение веры, она превращается в несокрушимую силу.

Мне плохо. У меня нет служения и денег. Всё, что ценно и важно для меня, подвергается посмеянию и унижению от окружающих меня людей. Меня бросили домашние и предали друзья. Я оторван от своих детей[250]. Мне кругом все чужие, и я для всех чужой. Мир холоден вокруг, а впереди холодная немощь и ледяная смерть. И смерть, которой не миную, есть самое страшное, больное, унизительное, нестерпимое, такое нестерпимое, что и словами этого не скажешь.

Света нет, пути нет, тепла нет, всюду пустота и осознание уходящей, исчезающей, теряющейся жизни. Драгоценной жизни.

Передо мной на столе икона. Я смотрю в лик Спасителя. Чудная это икона, лик Света. И у меня есть вера. Во мне вера, и я в вере. Вера, собственно, – это и есть я.

От меня можно отщипывать по кусочку – душу и тело. Меня можно избить, унизить, замучить, разбить на тысячу частей – и вот, в одной из этих частиц сохранится необъятная жизнь, жажда жизни. Эта частичка, как бы жалка она ни была, – неуничтожима. В ней светит свет, и свет этот вберёт в себя мир, и восстановит меня, и возродит. Вы убивали, резали, разбивали меня на куски – и ничего у вас не вышло! Нате! Вот я, снова живой, целый, вечный! И дети мои придут ко мне, и любимые мои со мной воссоединятся, и радость наша будет так велика и вечна, что не вместится в словах.

Вот это и называется – поверить с надеждой.

Верой Авраам и Сарра родили сына Исаака, когда быть этого с ними уже не могло. Верой они только и жили, когда три ангела пришли сообщить о будущем чуде. Но услышать ангелов они смогли, потому что в ушах их (и в душах их) пряталась надежда. Будет так, как не может быть по закону жизни, но как должно быть по вере.

Истинная надежда – это вера, достигшая бесконечности во времени.

Поэтому вера есть осуществление ожидаемого. Не мечты, не настроение ума, не набор философских теорем и вероучительных формул, а осуществление. Не было, но стало так. Вот оно, потрогай. Вложи персты.

Вера – абсолютная форма бытия, не зависящая от времени и расстояния. Потому она и делает человека бессмертным, что не зависит от времени, расстояния и прочих условий, и соединяет мир с Богом через человека.

Вера – состояние и духовное, и физическое, общее человеку и Богу.

Поэтому живая вера есть постоянная молитва.

Я знаю, и знаю точно, что, о чём бы в молитве ни попросил человек Бога, всё получит, если молитва его – с верой и смирением.

Потому что молитва – лишь на малую долю – слова, а во всей своей сути – способ существования, единственный, ведущий к умножению жизни, света, истины и любви, единственный возможный. Только молитвой и живёт человек. Вне молитвы – всё смерть в разных её фазах.

Вера и дело

Не может произойти спасение ни от каких дел человеческих, потому что все дела – порождение воли человеческой, той воли, которая первым своим актом, ещё в первозданном раю, отвергла веру, обманула доверие, выбрала запретный плод. Совершила предательство. Родила в мир грех, а грехом – смерть. Не может эта воля от смерти спасти, как вытащить себя за косу из болота. Никакие самые распрекрасные дела не спасут от смерти, вечной и безысходной.

Человек может всё, кроме двух вещей. Человек не может изменить прошлое. Человек не может знать будущее. Человек поэтому не может уничтожить грех, совершённый Адамом, как и каждое самое малое зло, совершённое им самим. И человек не может знать, что он будет спасён в свете вечной радости.

Бог может всё. Он знает будущее, ибо творит его. Он может сделать бывшее небывшим, ибо прошлое – в Его руке, как горсть глины. Он пишет, и Он стирает написанное. Только Его воля уничтожает совершённый человеком грех – обращает в ничто. И вот оно: то, чего не может быть, – спасение. Спасение человека от самого себя, от всего смертоносного, им, человеком, сделанного, задуманного, подуманного. Принять благодать спасения, услышать волю Бога можно только верой. Поэтому спасение – по вере, а не от дел; выслужить спасение невозможно.

Но вера – не умонастроение, не образ мыслей. Вера – это весь человек, вторая, обновлённая и спасённая природа человеческая. В человеке теперь две природы – спасённая и проклятая. Природа веры и природа без веры. Все действия человека – либо дела его веры, либо дела его безверия.

Вера – жизнь, безверие – смерть.

Все дела человеческие – дела вечной жизни или дела вечной погибели.

Без дел вера мертва: её нет.

Но то, что кажется добрым и хорошим среди людей, – таково ли оно для Бога? Кто может знать это? Добро – то, что соответствует замыслу Божию о мире; зло – то, что стремится разрушить задуманное Богом, обратить бытие в небытие. Кто, кроме Бога, может решить, что служит его замыслу? Поэтому дела веры – не те, которые заслуживают одобрения людского, а те, которые вдвинуты в волю человека Богом, вдунуты Духом Его, приняты волей человека и совершены.

Поэтому свят равноапостольный император Константин, виновник гибели жены, сына и многих тысяч других людей. За грехи свои он даёт ответ Богу. Но в главном он смог принять волю Божию и выполнить её. Он открыл путь свету Христову в тёмный лабиринт людского зла и безумия, именуемого государством. Им государство впервые освятилось. И потому перед вечным судом грехи его не вменились – были стёрты, как небывшие. И когда мы умрём, и явимся перед Престолом, и увидим всё таким, каким всё является по высшей истине, то узнаем, что не было убийства Криспа и Фаусты[251], не было измен и вероломств, что все грехи отпадают, как излеченные коросты. И остаётся человек в его первозданной чистоте. Дела его были делами веры.

Поэтому свят Симеон Столпник, отвергнувший плачущую мать, и Александр Невский, без пощады казнивший новгородцев, и равноапостольный Владимир, завоеватель и многожёнец. Но свят и Николай Мирликийский, приносящий тайком подарки детям бедняков, и Сергий Радонежский, делящийся одеждой с нищим, а куском хлеба – с медведем. У всех у них главные дела были те, что вложены, втиснуты в сердце Духом Святым: дела веры.

И главное дело веры – покаяние. От него все остальные, и без него не может совершиться ничто истинное.

Покаяние – дело веры, в котором воля человека соединяется с волей Бога, отдаёт себя воле Бога. Покаяние отменяет совершённый грех: действие Божье входит в человека и делает бывшее небывшим. Вхождением Божьим покаяние изменяет самую природу человека. Покаяние – начало всякого воссоединения человека с Богом, начало всякой молитвы.

Оправдание

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» Действительно, приблизилось: оно уже тут!

Страшный суд не где-то там, вдали, тёмной фреской на западной стене храма. Он уже идёт, он здесь, передо мной, и я перед ним. Здесь и сейчас решается дело моего спасения – бесповоротно. И ужас мой оттого, что я не могу спастись – так же как не могу взлететь, не могу перепрыгнуть море, не могу вынуть из себя свою душу.

Не протиснуться в узкие двери, не сделаться тьме светом: несовершенство моё!

Глаз вырвать, руку отсечь – страшно, больно – но могу, а спасти себя не могу.

Что бы я ни делал, что бы ни кричал на этом суде – ни дела, ни крики не спасут меня. Я сам осудил себя – слабостью своей, бессилием, неволием перед смертью. Смерть, увы, не небытие: она – вечная погибель. Замкнётся миг – и я останусь в вечности смерти, в последнем мучении и страхе – навсегда.

И ещё больший ужас оттого, что я не могу спастись в одиночку. Грехи всех людей мира, от Адама до нынешних миллиардов, – на мне и во мне. Все мы-они в Адаме согрешили, все мегатонны людских грехов висят на мне, тянут меня-нас в чёрную бездну. И каждый мой грех убивает других людей. Моих близких. Мою мать, моего сына, мою дочь. Каждый мой грех – наша общая смерть; каждый их грех – удар молота по мне, тонущему. И я понимаю, что спастись мы можем только все вместе – с Адамом, с отцом моим, с мамой, с детьми моими, со всеми миллиардами. Потому что мы – одно. И это – невозможно.

И вот тогда одно – молитва.

Ты, Христе Боже, можешь всё, и Ты – только! – можешь меня спасти. Спаси меня и их!

Вся молитва – в этом:

исток молитвы – ужас погибели;