Сожженные революцией

суть молитвы – люблю Тебя!

цель молитвы – чудо спасения.

Молитва – сок жизни, как кровь в человеческом теле. Всё живое живёт молитвой. Я жив, пока вижу Спасителя и Творца. Я вижу Его молитвой.

Святой – это тот, кто всё претерпел, и всё перестрадал, и всё преодолел, для того чтобы видеть Бога.

«Слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь»[252].

(На этом рукопись обрывается.)

V

Искушение раем

Итак, отец Александр, двадцатишестилетний священник, служит в храме лейб-гвардии Кавалергардского полка.

Он, безусловно, обладает даром производить впечатление на людей, он импозантен, энергичен и весьма учён. Он, несомненно, скоро добьётся известности как проповедник (хотя в Петрограде ярких проповедников немало). Он может, как Павел Флоренский, удивить мир яркими сочинениями богословско-апологетического содержания. Он может, как Георгий Гапон, стать салонным батюшкой и организатором масс. Если всё будет благополучно, если тучные годы мирной жизни продлятся в России, он, наверное, займёт по достоинству высокое положение в среде формирующейся православной интеллигенции.

Только время нужно, время.

Но времени Бог не дал.

Революция перевернула всё.

Революция создаёт видимость чудотворства. Слепые вдруг массово прозревают, расслабленные выбегают на митинги, хромые идут на приступ, сухорукие поднимают знамёна… И всем бескрылым кажется, что они вот-вот взлетят, что они, собственно, уже в небесах. Пройдёт немного времени, и прозревшие грохнутся в яму, бывшие хромые будут расстреляны у стенки, исцелённые расслабленные спекутся в дрожащую массу перепуганных обывателей, сухие ручонки примутся писать доносы, а видимые небеса превратятся в плакат: «С чистой совестью – на свободу!» Но это – будет, будет, а будущее неведомо…

Отречение императора породило церковную смуту. Вдруг как-то обнаружилось, что Церковь Божия не имеет основания в социальном устройстве обезглавленного Российского государства. На протяжении двухсот лет венценосные особы управляли и русским православным народом, и Русской церковью. Церковь – царство не от мира сего – прижилась под скипетром царей мира сего. Это было неправильно, неканонично, не так, как должно быть, но к этому привыкли. Оспаривали; высказывались против, цитируя Священное Писание; некоторые негодовали; жаждали освобождения от «вавилонского плена», строили планы церковно-государственного переустройства… Но к существующему положению дел привыкли. И вдруг… Не государь император, помазанник Божий, а какой-то князёк Владимир Львов, невский франт с закрученными усами, неведомо с чего назначенный Временным правительством на должность обер-прокурора Синода, оказался командиром над архиереями и всем духовенством.

Началась перекройка церковной жизни: царство не от мира сего – по образу и подобию демократии мира сего. У этого дела нашлись горячие сторонники среди церковной интеллигенции и священнослужителей. Открылось поле деятельности и для искренних церковных реформаторов, и для бойких авантюристов, и для честолюбцев, умеющих нестись в потоке и выныривать на его волнах.

Тут надобно сказать, что вопрос реформы церковно-государственных отношений и внутренней жизни церкви стоял на повестке дня давно – по крайней мере, с 1905 года, когда в императорских манифестах и указах были провозглашены веротерпимость и свобода совести. Для выработки правил жизни в новых условиях предполагалось созвать Поместный собор Русской церкви; было учреждено Предсоборное присутствие, началось обсуждение грядущих преобразований. Церковное сообщество оживилось. Заговорили разные голоса, заварились споры, заскрипели перья учёных и публицистов. Весной 1906 года много шуму наделали две записки, опубликованные в «Церковном вестнике» от имени группы священников (впоследствии их стали называть «группа 32-х», но это условность: ни количество, ни точный поимённый состав неизвестны). Речь в записках шла о том, что Русская православная церковь не участвует в жизни общества, не оказывает влияния на социально-политические процессы и потому в условиях грядущей свободы рискует потерять позиции перед иноверцами. Для лечения сей застарелой болезни выдвигалась программа: увеличить количество епископских кафедр (чтобы свой епископ был в каждом городе); епископов избирать на собраниях духовенства и мирян; регулярно проводить областные и Поместные соборы, формируемые тоже путём выборов, предоставить мирянам право участвовать в управлении… Всё с опорой на опыт церковной истории, на правила и каноны Древней церкви. В общем, программа как программа, не хуже других. У неё были различные достоинства и один маленький недостаток: жизнь Церкви, таинственного тела Христова, предполагалось подстроить под законы общества. Выборы, народолюбие, права… Очень современно. Обновляется общество – обновись и Церковь!

Авторы программы назвали своё сообщество «Братством ревнителей церковного обновления». Так в 1906 году родилось слово «обновленцы».

Однако ж не содержание записок, а тот факт, что приходское духовенство, доселе безмолвное, вдруг заговорило, взволновал и реформаторов, и консерваторов. Последние, по-видимому, взволновались больше. Под их давлением осторожный государь повелел отложить собор. Сейчас не время. А когда время? Да и придёт ли?

Помните? «И Дух и невеста говорят: прииди!»

Совершилась революция. И народолюбцы из Временного правительства в поисках соположенных им церковных сил обратились к обновленцам.

Вообще-то Временное правительство, состоявшее по большей части из людей религиозно тусклых, либералов и социалистов (замеченных и в масонских ложах), с наибольшим удовольствием забыло бы о существовании Церкви вообще. Но сто тридцать миллионов православных, оказавшихся под их властью… С этим надо что-то делать.

И вот в марте 1917 года при покровительстве и, видимо, с санкции князя Владимира Львова (не путать с министром-председателем Евгением Львовым!) создаётся организация с громким и несколько странным названием – Всероссийский союз демократического духовенства и мирян. («Демократическое духовенство». Значит, бывает «аристократическое», «монархическое», «республиканское», «бюрократическое» духовенство? Почему тогда не быть и «анархическому» и «террористическому» духовенству?) Среди организаторов – кое-кто из «группы 32-х» и сочувствующие им, все – уважаемые священники: Иоанн Егоров, Александр Рождественский, Михаил Попов, его однофамилец Дмитрий Попов (депутат Думы). Секретарь союза – их молодой протеже священник Александр Введенский.

Внезапный и стремительный взлёт.

Ещё пару недель назад он – один из многих амбициозных столичных батюшек. Теперь – свой человек в обер-прокурорском доме на Литейном, 62 (заседания союза вскоре переместились на казённую квартиру Львова). Его знают в правительстве. Он выступает на митингах, в столице и на фронте (в столице, правда, куда охотнее и чаще, чем на фронте). Его проповеди быстро входят в моду.

Подчиняя свой смятенный дух судорожному дыханию времени, Александр Введенский увлёкся радикальным социализмом и даже анархизмом. До марта 1917-го не причастный ни к каким партиям, к осени того же года он уже проповедует самые радикальные революционные идеи, вводя их, как инъекцию, в плоть Христова учения.

Из статьи Введенского «Анархизм и религия»:

«…Христианство утверждает бесконечную ценность человеческой личности, как и анархизм. Но оно никогда не скажет: “Как можно больше динамиту!” Оно выведет другое требование: “Как можно больше любви!” Любовь – пусть это будет тот динамит, который взорвёт всю неправду социальной действительности! Любовь – пусть это будет тот огонь, в котором сгорит всё, мешающее подлинной, поистине божественной, свободе человека! Тогда на земле не только будут царить… справедливость и свобода… но будет прямо рай. И анархизм, – поскольку он есть, в лице своих благороднейших представителей, пламенный протест против нынешнего социального – прежде всего, а потом и морального, угнетения человека, – должен всегда помнить, что только христианство даст ему незыблемый фундамент для его высоких требований. Но методы Нечаева, методы “Вора” и т. д. должны быть не только брошены, но бесповоротно, решительно, со всей мыслимой силой осуждены. <…> Не динамит, но любовь. Любовь со Христом. Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё»[253].

Введенский вдохновенен, слова его благородны… – и нам давно знакомы. Как Савинков, он измеряет любовь килограммами динамита, как Блок, видит Христа впереди шагающих переустроителей мира, как Лопатин, воюет с наследием Нечаева. Но Лопатин иссох в послетюремной свободе и вскоре увидит над своим смертным одром обновлённое мурло нечаевщины. Но Савинков сгорит в динамитном огне, утащив за собой тех, кого наделял любовью. Но Блок, узрев за красными флагами Христа, задохнётся от невозможности дышать воздухом революции.

Что же ждёт отца Александра? К чему он так неудержимо стремится?

Да вот же, написано: «Тогда на земле… будет прямо рай».

Но рай на земле – обман, искушение, отвергнутое Христом, и стремление к нему – стремление к гибели.

Несозревшая ягода кисла. Недостойное счастье – несчастье. Блаженные блаженны в Царстве Небесном, а не в земном. В земном – всё неполно, недоделано, изменчиво и неспело. Съешь неспелый плод – отравишься.

Когда Введенский писал о христианской любви, взрывающей Бастилию социального зла, любезный ему анархо-коммунистический рай уже готов был обернуться адом. Дьявольские рожи высовывались то там, то сям из-за расписного занавеса «Великой бескровной революции».

VI

Врата адовы

В императорской России религиозная принадлежность записывалась в паспорт. Все православные обязаны были раз в год исповедоваться и причащаться. В армии таинства сии совершались в Великий четверг перед Пасхой; солдаты и офицеры чуть ли не строем шли к полковому батюшке и на литургию. За гражданским населением уследить было труднее, даже и притом, что о совершении таинств выдавалась соответствующая справка. По сведениям Святейшего синода, количество православных (по паспорту), уклоняющихся от исповеди, росло с каждым годом, достигая на некоторых приходах половины и даже двух третей зарегистрированных прихожан.

Временное правительство отменило духовную обязаловку. (И правильно сделало; это – одно из немногих разумных решений Временного правительства. Хлеб духовный нельзя насильно впихивать в неголодные рты.) Пасха в том году предстояла ранняя: 2 апреля. 30 марта, в Великий четверг, в казармах перед церквами и на фронтовых позициях возле походных алтарей впервые не видно было длинных очередей. Из всех православных военнослужащих исповедаться и причаститься пришло лишь десять процентов. Один из десяти. Сто из тысячи.

А остальные?

Христос сказал: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нём»; «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек»[254].

Стало быть, остальные девяносто процентов не захотели жить вовек. От предложенного Христом – от вечной жизни – отказались. Значит, что выбрали? Жизнь временную? То есть в итоге – смерть?

Ну кто-то, конечно, (и многие) поступили так по неведению, по лени, под влиянием революционной моды. Но тенденция налицо: миллионы вооружённых мужчин выбирают смерть.

Так осуществились первые свободные выборы в свободной стране. Подавляющее большинство – против Бога и за диавола.

Совсем немного пройдёт времени – и они кинутся с остервенением выполнять программу диавола: убивать друг друга и сами себя, жечь усадьбы, рушить храмы, грабить дворцы, вытаптывать и выжигать поля, бить фонари и разламывать мостовые…

Но это – ещё будет.

В августе 1917-го в Москве начал работать Поместный собор Русской церкви. Собор был созван не по воле Временного правительства (оно поморщилось, но стерпело), однако выборы его участников проходили вполне демократически, в духе времени, хотя и осторожно, по многоступенчатой системе. К выборным членам присоединились члены по должности (главным образом епархиальные архиереи). Всего по списку 564 человека: 80 архиереев, 165 представителей белого духовенства, 20 человек от монастырского монашества, 299 мирян. Представители Союза демократического духовенства были на соборе, но Введенский в их число не попал: молод ещё. Первый среди первейших вопросов – о высшем церковном управлении. Восстанавливать ли патриаршество? Соратники Введенского против: патриаршая власть – порождение монархии; в наши республиканские времена церковное управление должно быть коллегиальным. Однако большинство собора считало необходимым возродить упразднённый Петром I сан главы русской церковной иерархии. Дискуссия развернулась бурная, долгая. Пока спорили, совершилась драма корниловской диктатуры, сменился состав Временного правительства, в Петрограде большевистский Петросовет полным ходом готовил захват власти. 25 октября в столице совершился переворот. В Москве набухало свинцом и кровью вооружённое противостояние сторонников и противников Советов. 27 октября начались бои, кровь хлынула.

28 октября вопрос о патриаршестве был вынесен на голосование.

Из стенограммы заседаний собора 28 октября 1917 года (по всей Москве идёт стрельба, происходят боестолкновения).

Председатель [митрополит Московский Тихон]. Нет нужды, возлюбленные отцы и братия, подробно говорить о том, что ныне совершается перед нашими глазами. Могу только сказать, что в настоящее время сбываются слова возлюбленного нашего Спасителя: наступят брани, восстанет брат на брата, родители на чад и чада на родителей. Наступило время, когда можно сказать: горы, падите на нас, и холмы, покройте нас. <…>

Протоиерей П. Н. Лахостский. <…> Жизнь идёт так скоро, события развиваются так быстро, что мы должны измерять даже важнейшие из них не месяцами и днями, а часами и минутами. <…> Моё предложение – прекратить прения и голосовать ту формулу, которая выработана после многих трудов Отделом о высшем церковном управлении. <…>

Председатель. Ставлю на голосование предложение, которое поступило за подписью более чем шестидесяти членов Собора[255].

<…>

Председатель. Итак, все четыре положения [о патриаршестве] приняты. <…> Призываю собор принести Господу Богу благодарение.

Собор воспевает Великое славословие[256].

30 октября (перестрелки продолжаются; сотни убитых и раненых, юнкера сдаются красным солдатам) был составлен первичный список кандидатов в патриархи. 31 октября из этого списка путём поэтапного голосования избраны трое: митрополит Харьковский Антоний (Храповицкий), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) и митрополит Московский Тихон (Белла-вин). Итоги голосования были оглашены около трёх часов пополудни. В это время далеко от Москвы, на краю аэродрома в Царском Селе, земля уже багровела запёкшейся кровью. Тело убитого красными солдатами священника Иоанна Кочурова лежало неубранным. С этой бессудной расправы началось гонение, какого христианский мир не знал со времён императора Диоклетиана. Первая строка в бесконечном списке новомучеников Русской церкви была заполнена. Члены собора об этом ещё не знали.

5 ноября (в Москве поутихло, но семена смуты разлетаются по всей стране) литургия в Успенском соборе Московского Кремля совершалась при огромном стечении православного народа. На престол был водружён ковчежец с тремя жребиями. По окончании литургии двое пресвитеров подвели к престолу старца Зосимовой пустыни, слепого схимонаха Алексия. Схимонах, помолившись, вынул из стоящего на престоле ковчежца один жребий и передал его митрополиту Киевскому Владимиру. Выйдя на амвон, митрополит Владимир провозгласил:

– Тихон, митрополит Московский и Коломенский!

Воля Божья совершилась: при начале времён страшных, буйных, злобных, кровавых во главе Русской церкви стал человек великой тишины и доброты – Тихон. Окажись на его месте кто-либо, наделённый чуть большим честолюбием и горячностью, чуть меньшим смирением и терпимостью, – и Церкви Христовой не выжить бы в Советской России. Даже от его фотографий исходит излучение доброты и любви. Как будто бы это о нём слова Введенского: «Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё».

Именно против патриарха Тихона (не сейчас, потом, почуя благоприятный момент) направит Введенский всю свою энергию, весь свой талант, всю страсть своей раздвоенной и неугомонной души.

Впоследствии он будет говорить трепетно внимающему ему юноше Левитину: «Я шёл в Церковь с твёрдым намерением сокрушить казённую церковь, взорвать её изнутри»[257]. (Чем взорвать? Каким динамитом?)

Соборному решению об избрании патриарха (принятому к тому же безукоризненно демократическим путём) он и его соратники не думали покориться. Но их было ничтожно мало. Православный народ принял патриарха. Голоса нескольких десятков своевольных попов и недовольных интеллигентов не могли быть услышаны на фоне общенародного одобрительного гула.

Так было поначалу. Так казалось.

Никто не знал, что готовится в ближайшем будущем. Где дно той пропасти, в которую падает Россия.

Не знал никто, что у этой пропасти нет дна.

За убийством отца Иоанна Кочурова последуют новые жертвоприношения, и число их умножится, как умножаются капли начинающегося ливня.

19 января 1918 года в Александро-Невской лавре солдатским выстрелом в лицо смертельно ранен протоиерей Пётр Скипетров.

25 января в Киеве убит то ли красногвардейцами, то ли бандитами митрополит Киевский и Галицкий Владимир (тот самый, что служил литургию в день избрания патриарха).

22 февраля того же года в городе Солигаличе Костромской губернии какими-то красными (по свидетельству очевидцев, матросами, прибывшими из Петрограда) расстреляны настоятель городского собора Иосиф Смирнов, священник Владимир Ильинский, дьякон Иоанн Касторский, смотритель духовного училища Иван Перебаскин и вместе с ними семнадцать мирян.

В марте того же года священник станицы Барсуковской (на Кубани) Григорий Златорунский убит за то, что служил молебен об избавлении от красных. Ту же участь разделили священники станиц Должанской и Новощербиновской Иоанн Краснов и Алексий Малютинский.

Несколькими месяцами позже священник станицы Владимирской Александр Подольский зарублен за то, что служил молебен перед выступлением своих прихожан-казаков против красных. Прихожанин, застигнутый при попытке тайно предать его тело земле, был зарублен также.

В Петрограде первой же судорогой красного террора погублены настоятель Казанского собора Философ Орнатский с сыновьями Николаем и Борисом и бывший царский духовник (смотри вступление) протоиерей Александр Васильев.

30 сентября 1918 года близ Сольвычегодска на островке посреди реки Вычегды чекистами расстреляны: архимандрит Сольвычегодского монастыря Феодосий (Соболев), архимандрит Коряжемского монастыря Павел (Моисеев), иеромонахи этого же монастыря Никодим (Щапков), Серафим (Кулаков) и мирянин Павел Ганичев.

Осенью 1918 года в селе Дегтяном Спасского уезда Рязанской губернии расстреляны священник Павел Алфеев и с ним несколько прихожан.

Той же осенью в той же губернии на берегу реки Цны расстреляны священник села Агломазова Николай Про-батов и ещё двенадцать человек…

Пора остановиться. Мы выбрали несколько фактов из множества. Список бессудных убийств православных священнослужителей и мирян, совершённых за один только год – после смерти отца Иоанна Кочурова, – растянулся бы на десятки страниц. Впрочем, списка такого нет, ибо убитых никто не считал. И это было только начало.

Врата адовы распахнулись перед Церковью Христовой.

VII

Всё готово к полёту

А что же Александр Введенский? Ему повезло: его имя не значится в списках пострадавших. Впрочем, в чём человеку на самом деле повезло, а в чём нет, знает только Бог.

Как ни странно, о жизни Введенского в годы Гражданской войны известно очень мало, едва ли не меньше, чем о его юности. От Левитина мы узнаём о его занятиях науками, о том, что он получил дипломы по шести специальностям, от юриспруденции до физики (в царстве голода и разрухи всякие чудеса возможны). Узнаём и о том, что он – приближённый петроградского митрополита Вениамина. Это неудивительно: владыке так необходимы учёность, красноречие, леворадикальные взгляды отца Александра для того, чтобы вести диалог с красной властью.

Вроде бы оставаясь на виду, он как-то ушёл в тень. Он писал статьи и брошюры, он служил и проповедовал, полемизировал на диспутах с безбожниками, но это всё – в стороне от главных течений того сумасшедшего времени. Да и вправду, не его это было время, а Железнякова, Дыбенко, Слащова, Маруси… В треске выстрелов и звоне шашек плохо слышны слова проповеди, даже если кричать.

Однако же за эти годы созрела ещё одна церковная напасть: раскол.

Собственно говоря, избежать расколов в условиях смуты было невозможно. Анархия повсюду. Даже у политических вождей, опирающихся на армии, не было сил держать под контролем всякие углы и закоулки России; что уж говорить о церковных властях, не имеющих в руках ни винтовок, ни гранат. Повсеместная атаманщина, размахивавшая чёрными, красными и разноцветными флагами, явила себя и под церковными хоругвями.

В Царицыне свою лжецерковь (наподобие банды) сколотил скандально знаменитый ещё по распутинской истории иеромонах Илиодор, он же расстрига Сергей Труфанов. В Лебедине Харьковской губернии только что рукоположенный священник Константин Смирнов (из гимназических учителей) принялся самодеятельно реформировать богослужение и церковные обряды, а в ответ на запрещение заявил о непризнании патриарха и Синода. В Пензе поднял мятеж против патриаршей власти архиепископ Владимир (в миру Всеволод Путята). Ещё с дореволюционных времён за ним тянулся шлейф неблаговидных дел, и хотя обвинение в совращении несовершеннолетней доказано не было, Поместный собор в октябре 1917 года отстранил его от управления епархией за тщеславие, высокомерие, деспотизм, а также за «соблазнительное обращение с женщинами». Постановление соборной комиссии архиепископ выполнять отказался и в феврале 1918 года организовал в Пензе собственные выборы: несколько сотен его сторонников, собравшись в городском театре, провели голосование. Уникальный случай: громогласное «аксиос» («достоин», возглашение, которым церковный народ приветствует рукоположенного архиерея) прозвучало не под храмовыми сводами, а над театральной рампой.

Пензенский инцидент не только породил раскол в епархии, но имел и иные, куда более мрачные последствия. В борьбе против патриаршей церкви Путята и путятинцы не усомнились прибегнуть к помощи местной советской власти. Власть эта, тогда ещё не вполне безбожная и не стопроцентно большевистская, склонялась на сторону путятинцев по причине их раскольничьего демократизма. Дабы упрочить складывающийся альянс, приверженцы архиепископа Владимира принялись деятельно обряжать свой раскол в революционные одежды. Образованный ими «Христианский союз» заговорил митинговым голосом на языке анархо-коммунистических резолюций.

Из листовки пензенского «Христианского союза», выпущенной в ответ на послание патриарха Тихона об отлучении Владимира Путяты от церкви:

«…Сущность религии, в частности христианства <…> заключается не в догматических школах, а тем более не в канонах и церковных правилах, имеющих преходящее значение, а в религиозной настроенности, религиозном чувстве, не поддающемся даже определению… Кто живёт таким религиозным чувством, для того не играют существенной роли выработанные Церковью правила дисциплины, такой человек в упоении религиозным чувством способен на отмену даже догматических истин Церкви, если они ему помешают в его религиозной жизни»[258].

В этой листовке содержится рецепт уничтожения Церкви: полная дезинтеграция в индивидуалистическом своеволии. У каждого своё чувство, своя религиозная волна. Нет признанных правил (без которых невозможно делать общее дело); нет согласного понимания истины, а значит, нет человеческого единства. Каждый сам за себя и сам по себе. Но тогда и Христос не приходил, и апостолов не было, да и Бога нет, потому что у каждого свой бог, каждый сам себе бог.

«Будете как боги».

С адептами такой веры властям справляться легко и удобно, потому что они не способны к организованному и согласованному сопротивлению.

Пензенское противостояние не обошлось без доносов и без вмешательства ЧК, впрочем, весьма умеренного. Большевистская власть, окружённая со всех сторон врагами, предпочитала тогда не ввязываться в религиозные споры. Но те, кому надо, сделали выводы. С этого времен и в ЧК, и в окружении Троцкого и Ленина начинает вызревать стратегия грядущего уничтожения Церкви – по-нечаевски циничная, по-азефовски действенная.

Стратегию эту можно назвать так: управляемый раскол. Главный враг – патриаршая церковь, ибо только она цельна, только она способна объединять миллионы. Нанести ей удар надо от имени Христа, руками тех людей, которые имя это призывают. Из их числа отобрать талантливых, деятельных, неудовлетворённых, верящих в свою звезду и не допускающих мысли, что их кто-то (с рогами или без) может объегорить. И, конечно, жаждущих власти над душами людей. Таковых надо всемерно поддерживать, поощрять их тайную гордость, манить их всеми приманками, а попутно и незаметно для них самих замарать всеми видами человеческой грязи. Окрылённые и ободрённые, они внесут смуту в плоть и кровь Церкви. А когда они выполнят свою задачу – выбросить их, как мусор.

Введенский был талантлив, деятелен, неудовлетворён… В общем, подходил по всем параметрам. Он, надо сказать, изрядно скучал в опустевшем и опустившемся Петрограде. Он ждал времени, чтобы взлететь. И красная власть ждала: когда настанет время для нанесения удара.

Время настало, когда поугасло пламя Гражданской войны. Большевики победили врагов земных; теперь настала пора расправиться и с врагом Небесным.

План использования обновленцев для разделения и уничтожения по частям Православной церкви был приведён в действие в 1922 году. Поводом избран голод, страшный голод 1921–1922 годов. Но это был только повод. Не случись голода – нашлось бы что-нибудь другое.

Да, кстати, а каким был наш герой в это время? Как выглядел, какое впечатление производил? Ему вот-вот исполнится тридцать три…

Николай Чуковский, писатель. Образ священника из романа «Юность» – портрет Александра Введенского. Время и место – Петроград, 1919 или 1920 год:

«…Очень худ, высок, слегка сутул. <…> Красивое, молодое, нерусское лицо. Армянин, что ли, или грек? Острая подстриженная бородка чрезвычайной черноты. Горбатый, изогнутый нос, очень тонкий. Смуглые щёки, большие зеленоватые глаза с необыкновенно ярким белком, в котором было что-то женственное и вместе с тем баранье. Чёрные длинные вьющиеся волосы из-под серой шляпы»[259].

Два других свидетеля, наши знакомые Левитин и Свенцицкий, впервые увидели Введенского несколькими годами позже, уже в роли вождя совершившегося раскола. Характерные детали: священническая борода сбрита; на голове женатого (и даже вторым браком) мистагога – архиерейский клобук. Время и место: Москва, середина 1920-х.

Анатолий Левитин:

«…В кадильном дыму, под белым клобуком, – актёрски бритое лицо, с огромным, чисто еврейским носом с горбинкой (доставшимся ему от деда – псаломщика из крещёных кантонистов), отвислая нижняя губа»[260].

Анатолий Свенцицкий:

«Стройный, высокого роста, бритый, с необычайно крупным горбатым носом Александр Иванович Введенский очень походил внешностью на кавказского еврея»[261].