Zettel

506. Приветливые уста, дружественный взгляд. Как себе представляют дружескую руку? – Должно быть, как открытую ладонь, а не как сжатый кулак. – А можно ли помыслить себе цвет волос человека как выражение дружелюбия или чего-то обратного дружелюбию? – Но в таком виде этот вопрос, кажется, лишь о том, может ли у нас получиться – помыслить такое. Вопрос же должен ставиться так: хотим ли мы назвать нечто дружелюбным или недружелюбным цветом волос? Если мы пожелаем придать этим словам смысл, то в таком случае должны будем представить себе человека, чьи волосы становятся темными, когда он в ярости. Однако считывание в темных волосах проявления злобы выполняется посредством заранее готовой идеи.

Можно сказать: доброжелательный взгляд, приветливая улыбка, собачье виляние хвостом – все это, наряду с прочими, первичные и независимые друг от друга символы дружелюбия; я хочу сказать: они являются частями феноменов, называемых дружелюбием. Если же в качестве выражения дружелюбия пытаются представить себе другие явления, то в них можно разглядеть те же символы. Мы говорим «Его лицо потемнело»; быть может, поскольку глаза сильнее затеняются насупленными бровями; и теперь мы переносим идею темноты на цвет волос.

507. Тот, кто спрашивает, является ли удовольствие ощущением, вероятно, не различает основания и причины, иначе ему бросилось бы в глаза, что удовольствие находят в чем-то, а это вовсе не означает, что это «что-то» вызывает у нас ощущение.

508. Но удовольствие в любом случае сопровождается соответствующим выражением лица, и хотя мы не видим его на себе, мы все же его чувствуем.

Попробуй поразмышлять о чем-то печальном, излучая лицом радость!

509. Конечно, возможно, что железы у грустного человека работают иначе, чем у веселого; также возможно, что такая секреция является одной из или единственной причиной печали. Но следует ли отсюда, что грусть является ощущением, вызванным этой секрецией?

510. Мысль здесь заключена такая: «Ты же чувствуешь печаль – значит, ты должен чувствовать ее где-то; иначе она окажется химерой». Однако если ты хочешь так думать, вызови у себя в памяти различие между зрением и болью. Я чувствую боль в ране – но чувствую ли цвет в глазах? Поскольку здесь мы склонны пользоваться схемами вместо того, чтобы просто отметить нечто действительно общее, мы видим все упрощенно и в ложном свете.

511. Однако если искать аналог места у боли, то это, конечно, будет не душа (как и местом телесной боли не является тело), но предмет раскаяния.

512. Подумай, кто-то говорит: радость представляет собой чувство, а грусть состоит в том, что некто не радостен. – Разве отсутствие чувства может быть чувством?

513. Говорят о чувстве убеждения, поскольку существует некий особый тон речи, связанный с наличием убеждения. Вообще характерная черта всех ‘чувств’ состоит в том, что для них существует особое выражение, т. е. выражение лица или жест.

514. Ну, можно было бы сказать так: лицо какого-нибудь человека не всегда выглядит одинаково. Каждую минуту оно меняется; порой незначительно, порой до неузнаваемости. И тем не менее ничто не мешает написать его физиогномический портрет. Конечно, изображение смеющегося лица не покажет нам, как оно выглядит плачущим. Но об этом, по крайней мере, можно догадаться. – И таким же образом было бы возможно описать примерную физиогномику (например) верования.

515. Я выражаю знаками восхищение и понимание.

516. Можно ли назвать переживанием ‘хорошо разбираться’? Конечно, нет. Но существуют переживания, характерные для состояния разбираться-в-чем-то и для состояния не-разбираться-в-чем-то. (Не разбираться и лгать.)

517. Однако важно, что существуют все эти перифразы! И что тревогу можно описать такими словами: «Сгустился извечный мрак». Пожалуй, до сих пор я недостаточно подчеркивал значительность этих перифраз.

518. Почему собака может испытывать страх, но не может ощущать раскаяние? Правильно ли было бы сказать «Потому что она не разговаривает»?

519. Только тот, кто может раздумывать о прошлом, в состоянии раскаиваться. Но как показывает опыт, это не значит, что некто способен на чувство раскаяния только в том случае, если думает о прошлом.

520. Нет ничего удивительного в том, что определенные понятия должны применяться только тем существом, которое обладает языком.

521. «Собака нечто подразумевает тем, что машет хвостом». – Как это обосновать? – Говорят же: «Растение, когда оно опускает свои листья, тем самым подразумевает, что ему не хватает воды»? –

522. Едва ли мы стали бы спрашивать, что подразумевает крокодил, когда, разинув пасть, подбирается к человеку. И мы объяснили бы это так: крокодил не умеет думать, и поэтому, собственно, здесь не может быть и речи о каком-либо подразумевании.

523. Забудем полностью о том, что нас интересует душевное состояние боящегося. Несомненно, при определенных обстоятельствах нас может также интересовать его поведение как признак будущего образа действия. Следовательно, почему у нас не должно быть слова для этого?

Теперь можно было бы спросить, в самом ли деле это слово касается лишь поведения, лишь телесных перемен. И это мы могли бы отрицать. Мы абсолютно не заинтересованы в том, чтобы так упрощать употребление этого слова. Это касается поведения при определенных внешних обстоятельствах. Если же мы рассмотрим эти обстоятельства и это поведение, мы скажем, что некто есть….. или обладает…..

524. Можно дать такое понятие страха, которое применялось бы только по отношению к животным, то есть было бы дано только через наблюдение. Ты же не хочешь сказать, что в таком случае понятие не имело бы никакой пользы. Глагол, который приблизительно соответствовал бы слову «бояться», тогда не имел бы первого лица, и никакая его форма не являлась бы высказыванием о собственном страхе.

525. Ну, я хочу сказать, что люди, которые используют такое понятие, могут и не уметь описывать его употребление. Даже если бы они и сделали такую попытку, то, вероятно, они дали бы совершенно недостаточное описание. (Как и большинство людей, когда они пытаются верно описать использование денег.) (Они не подготовлены для такой задачи.)

526. О том, кто в таких-то и таких-то обстоятельствах ведет себя так-то и так-то, мы говорим, что он грустит. (Даже о собаке.) В этом отношении нельзя сказать, что поведение является причиной грусти; оно есть ее признак. Назвать это поведение воздействием грусти также было бы небезупречным. – Когда человек так говорит о себе (что он грустит), он не укажет в качестве причины грусти свое грустное лицо и тому подобное. Но как быть с этим: «Опыт научил меня, что я становлюсь грустным, стоит мне лишь загрустить, и т. д.»? Это могло бы означать двоякое. Во-первых: «Стоит мне, скажем, потакая легкой склонности, позволить себе так-то держаться и так-то вести себя, как я оказываюсь в таком положении, что должен и впредь так себя вести». Ведь может быть так, что зубная боль усиливается от стонов. – Во-вторых, такое предложение, однако, могло бы содержать спекуляцию о причине человеческой грусти, согласно которой тот, кто был бы в силах каким-либо образом вызывать определенные телесные состояния, мог бы заставлять людей становиться печальными. Но здесь трудность состоит в том, что человека, который всегда, в любых обстоятельствах, выглядел бы и вел себя грустно, мы не станем называть грустным. Конечно, если такого человека мы обучим фразе «Я грущу», и он постоянно, с выражением тоски, будет произносить ее, то эти слова – как, впрочем, и остальные знаки – утратят свой нормальный смысл.

527. Разве это не так, как если бы хотели представить себе выражение лица, которое не было бы способно на постепенные, трудноуловимые перемены, но имело бы, скажем, пять фиксированных положений; при перемене одно положение переходило бы в другое рывком. Была бы тогда, например, эта застывшая улыбка действительно улыбкой? А почему нет? – Мы называем «улыбкой» гримасу в обыденной игре гримас. – Возможно, я не смог бы отнестись к ней так же, как к улыбке. Например, она не вызвала бы улыбку у меня самого. Хочется сказать: «Ничего удивительного. У нас это понятие существует в этих обстоятельствах».

528. Вспомогательная конструкция. Племя, которое мы хотим поработить. Правительство и наука уверяют, что у людей этого племени нет души; так что их можно использовать для любых целей. Естественно, мы все равно интересуемся их языком; ведь мы хотим, например, отдавать им приказания и получать отчет об их выполнении. Мы также хотим знать, о чем они говорят между собой, так как это связано с их поведением в иных ситуациях. Но мы также должны поинтересоваться тем, что у них соответствует нашим ‘психологическим проявлениям’; ибо мы хотим, чтобы они были способны выполнять работу; поэтому для нас важно, каким образом они проявляют боль, недомогание, депрессию, жизнерадостность и т. д. и т. п. И вот, мы обнаружили, что этих людей можно успешно использовать в качестве объектов физиологических и психологических экспериментов, поскольку их реакции – включая речевые реакции – во всем подобны реакциям одушевленных людей. Обнаружилось также, что с помощью метода, весьма близкого нашему ‘обучению’, этим существам можно привить наш язык, вместо их собственного.

529. Например, эти существа учатся считать, считать на бумаге либо устно. Но мы каким-то образом добиваемся, что они могут выдать результат умножения, просидев какое-то время в ‘задумчивой’ позе, молча и ничего не записывая. При рассмотрении способа, каким они обучились ‘считать в уме’ и всему, что этому сопутствует, картина напрашивается такая: процесс вычислений идет будто бы под поверхностью воды.

Разумеется, для различных целей нам приходится отдавать приказ такого рода: «Посчитай в уме!»; ставить вопрос: «Ты это посчитал?» или даже: «Как далеко ты продвинулся в вычислениях?»; и получать показания автомата: «Я уже посчитал…» и т. д. Короче, все, о чем мы говорим касательно вычислений в уме, также интересует нас, когда об этом говорят они. И что справедливо в отношении вычислений в уме, также справедливо для других форм мышления. А если кто-то из нас высказывает мнение, что должны же все-таки эти существа иметь какую-никакую душу, в которой происходили бы эти явления, мы поднимаем его на смех.

530. Эти рабы также говорят: «Когда я услышал слово ‘Bank’, оно означало для меня…..» Вопрос: Какая языковая техника стоит за таким высказыванием? Ибо все упирается в это. Чему мы их научили, как они применяют слово «означать»? И что мы извлекаем из их высказывания, ежели вообще что-то извлекаем? Ведь если мы ничего не можем с ним делать, оно будет интересовать нас лишь как курьез. – Представим себе племя человеческих существ, которым не знакомы сны и которые слышат наши рассказы о снах. Кто-то из нас приходит к этим не видящим сны людям и постепенно учится общению с ними. – Можно подумать, что они никогда не поймут слово «снится». Но вскоре они найдут ему применение. И очень может быть, что лекари племени заинтересуются нашими снами и извлекут из снов этих чужестранцев важные выводы. – Также нельзя сказать, что для этих людей «видеть сон» будет означать только «рассказывать сон». Ибо чужак будет использовать оба выражения, «видеть сон» и «рассказывать сон», и людям этого племени не будет позволено путать высказывание «я видел сон…» с «я рассказывал сон…..»

531. «Я допускаю, что ему мысленно представляется некая картина». – А мог бы я предположить, что некая картина мысленно представляется этой печке? – И почему это кажется невозможным? Разве для этого необходим человеческий облик? –

532. Понятие боли характеризуется тем, как оно функционирует в нашей жизни.

533. Боль занимает вот такое положение в нашей жизни, образует такие связи. (То есть: мы называем «болью» лишь то, что занимает такое положение в нашей жизни и образует такие связи.)

534. Только среди неких нормальных жизненных проявлений существует проявление боли. Только среди еще более широких определенных жизненных проявлений существует выражение грусти или симпатии. И т. д.

535. Если я и если кто-то другой можем представить себе боль или если мы лишь говорим, что можем сделать это, – как удостовериться, верно ли мы ее представили и насколько точно мы ее представили?

536. Я могу знать, что он испытывает боль, но я никогда не узнаю точную степень его боли. Здесь, следовательно, есть нечто, что знает лишь он, и его проявление боли не может передать мне этого. Нечто исключительно личное.

Он точно знает, насколько сильны его боли? (Не то же ли это самое, что сказать, будто он всегда точно знает, где находится? А именно здесь.) А разве заодно с болью дается и понятие степени?

537. Ты говоришь, что заботишься о стонущем, поскольку опыт научил тебя, что ты сам стонешь, когда чувствуешь то-то и то-то. Но так как на самом деле ты не прибегаешь к этому умозаключению, такое обоснование через аналогию мы можем опустить.

538. Нет никакого смысла говорить: «Мне нет дела до собственных стонов, поскольку я и так знаю, что мне больно» – или «поскольку я знаю, что чувствую боль».

Но, пожалуй, это верно: «Мне нет дела до моих стонов».

539. На основании наблюдения за его поведением я заключаю, что ему следует обратиться к врачу; но я не делаю таких выводов относительно себя, исходя из наблюдений над собственным поведением. Или, скорее, так: порой я это делаю, но не в аналогичных случаях.

540. Здесь будет подспорьем размышление над тем, что есть такой примитивный образ действия – поухаживать за другим человеком, полечить его больное место, но не собственное, – то есть обращать внимание на болевое поведение другого, равно как не обращать внимания на собственное болевое поведение.

541. Но что здесь пытается сообщить слово «примитивный»? Пожалуй, вот что. Такой образ действия является доязыковым: языковая игра основана на нем, он является прототипом образа мысли, а не результатом мышления.

542. Мы бы «поставили телегу впереди лошади», если бы дали такое объяснение: мы заботимся о другом человеке, поскольку, движимые аналогией с собственными переживаниями, верим, что он тоже испытывает болевые ощущения. – Вместо того чтобы сказать: узнай из этой поучительной истории о человеческом поведении – из этого использования языка – некоторое новое измерение[73].

543. Мое отношение к этим явлениям есть часть моего понятия.

544. Когда мы сообщаем врачу, что испытываем боль, – в каких случаях полезно, чтобы он представил себе определенную боль? – И не произойдет ли это весьма разнообразными способами? (Настолько разнообразными, насколько можно вспомнить свою боль.) (Знать, как выглядит человек, [испытывающий ту или иную боль].)

545. Предположим, некто следующим образом объясняет, как ребенок обучается употреблению слова «боль»: когда ребенок ведет себя в определенных обстоятельствах так-то и так-то, я думаю, что он чувствует то же, что в таких случаях чувствую и я; а коли это так, ребенок ассоциирует слово со своим чувством и употребляет слово, когда это чувство возникает вновь. – Ну и что объясняет это объяснение? Спроси себя: – Какого сорта незнание оно ликвидирует? – Быть уверенным, что другие испытывают боль, сомневаться, так ли это, и т. д., ‒ все это многообразные варианты естественного и инстинктивного поведения по отношению к другим людям, и наш язык является лишь вспомогательным средством и некоей добавкой к такому поведению. Наша языковая игра это расширение более примитивного поведения. (Ибо наша языковая игра есть поведение.) (Инстинкт.)

546. «Я не уверен в том, что он чувствует боль». – Тот, кто говорит это, всякий раз колет себя булавкой, чтобы слово «боль» наполнялось в его душе живым смыслом (он не должен довольствоваться одним только представлением) и чтобы знать, что именно он ставит под сомнение у другого! – Укрепится ли он тем самым в ощущении осмысленности своего заявления?

547. Итак, он испытывает настоящую боль; и обладание ею как раз и является тем, что он ставит под сомнение у другого. – Но как он это делает? – Это все равно, что сказать: «Вот стул. Ты его хорошо видишь? – Прекрасно; – Ну, а теперь переведи его на французский!»

548. Итак, он испытывает настоящую боль; и теперь знает, что именно должно вызывать его сомнение по отношению к другому. У него есть предмет и нет никакого ‘поведения’ или чего-то подобного. (И вот теперь!) Чтобы сомневаться, испытывает ли боль другой человек, ему нужно понятие ‘боль’, а не сами боли.

549. Называть проявление ощущения утверждением – значит вводить в заблуждение, потому что в языковой игре со словом «утверждение» связываются ‘проверка’, ‘обоснование’, ‘подтверждение’, ‘опровержение’ утверждения.

550. Чему служит высказывание: «Я определенно испытываю нечто, когда испытываю боль»?

551. «Аромат восхитителен!» И никакого сомнения в том, что восхитителен именно аромат?

Так это свойство запаха? – Почему бы и нет? Ведь может быть свойством десяти то, что оно делится надвое и является числом моих пальцев.

Но возможен язык, в котором люди просто закрывают глаза и говорят: «О, этот аромат!», и не существует субъектно-предикатного предложения, эквивалентного этому восклицанию. Это восклицание как раз и является ‘специфической’ реакцией.

552. Хочется сказать: к языковой игре со словами «он испытывает боль» принадлежит не только картина поведения, но и картина боли. – Здесь, однако, следует быть осторожным: Подумай о моем примере относительно приватных таблиц, которые не принадлежат к игре. – В игре впечатление ‘приватной таблицы’ возникает через отсутствие таблицы и через подобие этой игры той, что играется с таблицей[74].

553. Поразмышляй вот над чем: Мы часто употребляем выражение «Я не знаю» весьма причудливым образом; например, когда говорим, что не знаем, в самом ли деле один человек более чувствителен, чем другой, или всего лишь сильнее выражает свои чувства. Неясно, какого рода исследование помогло бы разрешить этот вопрос. Конечно, проявление чувств окажется здесь совсем небесполезным: Мы хотим сказать, что определенно могли бы сравнить между собой чувства А с чувствами В, но условия для сравнения А и С сбивают нас с толку.

554. Мы обращаем внимание не на то, что внешняя очевидность делает чувство другого человека ((то есть внутреннее)) лишь вероятным; но лишь на то, что это принимается за очевидность, доказывающую что-то важное; что мы основываем суждение на очевидности этого рода и, следовательно, такая очевидность имеет в нашей жизни особое значение и проявляется через понятие. ((‘Внутреннее’ и ‘внешнее’, картина.))

555. ‘Неопределенность’ касается как раз не отдельного случая, но метода, правил очевидности.

556. Причина неопределенности не в том, что он не выставляет свою боль напоказ. И вовсе не в неопределенности в каждом конкретном случае. Если бы были спорными границы между двумя государствами, разве следовало бы из этого, что государственная принадлежность каждого отдельного жителя под вопросом?

557. Представь, что люди могли бы наблюдать, как функционирует нервная система другого человека. Тогда они надежно различали бы подлинные и притворные ощущения. – Или же они снова смогли бы усомниться в том, чувствует другой что-либо, когда присутствуют эти знаки? – Во всяком случае, легко можно было бы себе представить, что то, что они наблюдают, вне всяких сомнений определяет его образ действий.

Теперь это можно перенести на внешнее поведение.

Подобное наблюдение полностью определяет их отношение к другому человеку, и сомнения не возникает.

558. Бывают случаи, когда посредством признания некто делится со мной своими давнишними внутренними переживаниями: однако то, что это происходило именно так, не может предложить мне никакого объяснения сущности внешнего и внутреннего, ибо я еще должен поверить этому признанию.

Ведь признание ‒ это опять нечто внешнее.

559. Приглядись к людям, которые в подобных обстоятельствах выказывают сомнение; и к тем, которые не сомневаются.

560. Лишь Бог видит самые сокровенные мысли. Но почему они должны быть столь важными? Некоторые важны, но не все. И все ли люди должны считать их важными?

561. Один вид неуверенности мы проявляем, скажем, по отношению к неизвестному нам механизму. Другой, допустим, мог бы сопутствовать воспоминанию о случае из нашей жизни. Может статься, например, что некто, кто только что пережил страх смерти, побоится убить муху, хотя в иных обстоятельствах сделал бы это не задумываясь. Или, с другой стороны, когда это переживание еще стоит у него перед глазами, он нерешительно делает то, что в иных обстоятельствах сделал бы незамедлительно.

562. Даже когда я ‘не уверен в своем сострадании’, я не должен думать о неопределенности его последующего поведения.

563. Одна неуверенность, так сказать, исходит от тебя, другая – от него.

То есть об одной можно было бы сказать, что она связана с аналогией; о другой – нельзя. Но не так, как если бы я делал вывод из аналогии!

564. Однако если я сомневаюсь, испытывает ли паук боль, то не потому, что не знаю, чего мне ожидать.

565. Мы не можем не создавать картину душевного процесса. Не можем, поскольку знакомы с ним по своему опыту.

566. А вообще могут ли поведение, поступок, доверие быть общими для одной группы людей? Так, чтобы им было совершенно не знакомо сомнение в проявлениях чувств?

567. Как описать человеческий образ действия? Всё же ‒ только изображая поступки различных людей в их переплетении. Наши суждения и реакции определяются не тем, что делает один человек сейчас, но всем мельтешением людских поступков, фоном, на котором мы видим каждый отдельный поступок.

568. Если бы жизнь была ковром, то узор этого ковра не всегда выглядел бы совершенным (например, узор притворства) и многократно варьировался бы. В мире наших понятий мы, однако, видим, как постоянно возвращается одно и то же в разных вариациях. Так это и схватывается нашими понятиями. Ведь понятия не служат для одноразового применения[75].

569. И один узор вплетен в ковер вместе со множеством других узоров.

570. «Так притворяться нельзя». – Это может быть вопросом опыта, – а именно: никто из тех, кто ведет себя так, позднее не будет себя вести так-то и так-то; но возможно и соглашение относительно понятий («Отныне это не является притворством»); и они оба могли оказаться взаимосвязаны.

Отныне это нельзя назвать «притворством».

(В самом деле, речь никогда не шла бы о том, что планеты должны вращаться по кругу, если не было бы так, что они вращаются по кругу.)

(Сравни: «Нельзя говорить так, не подумав», «Нельзя поступать так не по своей воле».)

571. «Можешь ли ты придумать обстоятельства, в которых и это было бы истолковано как притворство?» Не следует ли так истолковывать всякое поведение?

Но что это значит: что любой поступок мог бы быть притворством? Разве опыт учит нас этому? А как иначе мы могли бы узнать, что такое притворство? Нет, это замечание о понятии ‘притворство’. Но ведь в таком случае это понятие было бы непригодно, ибо притворство не имело бы никакого критерия в поведении.

572. Нет ли здесь чего-то подобного отношению евклидовой геометрии к чувственному опыту? (Я имею в виду: здесь налицо глубинное сходство.) Ведь евклидова геометрия также соответствует опыту лишь определенным образом, который совсем нелегко понять; а не просто как что-то более точное – менее точному.

573. Бывает же по отношению к поведению доверие и недоверие!

Например, если некто жалуется на недомогание, то при наличии полной уверенности я могу реагировать доверительно или же сомневаться и действовать как тот, кто подозревает. Для этого не нужны ни слова, ни мысли.

574. То, что, по его словам, есть у него, и то, что, по моим словам, есть у меня, хотя мы не выводим этот факт из какого бы то ни было наблюдения, ‒ совпадает ли это с тем, о чем мы делаем вывод исходя из наблюдения за поведением кого-то другого и из его выражения убежденности?

575. Можно ли сказать: Я заключаю, что он будет вести себя так, как он намеревается это делать?

((Случай фальшивого жеста.))

576. Почему я никогда не заключаю от своих слов к возможным действиям? По тем же причинам, по которым я не заключаю от выражения своего лица к своему возможному поведению. – Интересно не то, что я не делаю заключений о своих эмоциях на основании того, как я их выражаю, но то, что по выражению собственных эмоций я не делаю заключений о своих дальнейших поступках, как это делают те, кто наблюдает за мной.

577. Произвольными являются определенные движения с их обычным окружением из намерений, обучения, попыток, действий. Движения, о которых имеет смысл говорить, что они порой произвольные, порой невольные, – это движения в особом окружении.

578. Если некто скажет нам, что он ест непроизвольно, – какие доказательства заставят меня в это поверить?

579. Мы можем вызвать у себя чихание или приступ кашля, но не произвольное движение. И воля не вызывает чихания, как не вызывает и ходьбу.

580. Мой способ выражения[76] вызван тем, что я представлял себе воление как достижение чего-либо, – но не как причинение, а – я хотел бы сказать – как непосредственное, не-каузальное достижение. И в основании этой идеи лежит представление, что причинная связь подобна соединению двух деталей машины в одном механизме, скажем, в последовательности двух шестерен.

581. Является ли предложение «Я делаю все, что в моих силах» выражением переживания? – Одно из различий: говорят «Сделай все, что в твоих силах!»

582. Если кто-то встречает меня на улице и спрашивает «Куда ты направляешься?», а я отвечаю «Не знаю», то он предположит, что у меня нет определенного намерения; а не то, что я не знаю, смогу ли выполнить свое намерение. (Хебель[77].)

583. В чем различие между этими людьми: один проводит линию непроизвольно; другой – с определенным намерением.

А каково различие этих двух случаев: провести линию осторожно и чрезвычайно внимательно; внимательно наблюдать, как моя рука проводит линию.

584. Некоторые различия указать легко. Одно из них состоит в том, что я заранее знаю, как будет двигаться рука.

585. Опыт: обрести новый опыт. Скажем, при письме. В каких случаях говорят, что получают новый опыт? Как употребляется такое предложение?

586. Письмо, несомненно, является произвольным движением, и все же автоматическим. И речь здесь, естественно, не о чувствовании каждого движения при письме. Что-то чувствуется, но это чувство проанализировать невозможно. Рука пишет; она пишет не потому, что хотят, но хотят того, что она пишет. –