Zettel

За рукой при письме не наблюдают изумленно или с интересом; не пытаются сообразить «Что же она напишет?». Однако не делают всего этого, поскольку как раз и хотели, чтобы она написала именно это. Впрочем, тот факт, что она пишет именно то, что я хочу, вполне может привести меня в изумление.

587. Ребенок учится ходить, ползать, играть. Он не учится играть непроизвольно или по своей воле. Но что превращает его движения в игре в произвольные движения? – Как выглядела бы игра, если бы такое движение было непроизвольным? – Точно так же я мог бы спросить: а что делает это движение игрой? – Его характер и его контекст.

588. Актив и пассив. Можно ли приказать сделать это или нет? Здесь различие может казаться притянутым за уши, но таковым не является. Это напоминает следующее: «Можно ли (логическая возможность) решить сделать это или нет?» – А это значит: Как это окружено мыслями, чувствами и т. д.?

589. «Когда я прилагаю усилия, я ведь что-то делаю, а не просто испытываю некое ощущение». И это так; один велит другому: «Напрягись!» и тот может выразить намерение: «Сейчас я приложу все силы». И когда он говорит «Я больше не могу!», то это не означает «Я не могу дольше терпеть это – например, боль – в своих конечностях». – Но, с другой стороны, люди страдают от напряжения, как от боли. «Я совершенно вымотался» – того, кто так говорит, но при этом двигается так же бодро, что и всегда, просто не поймут.

590. Связь нашей главной проблемы с эпистемологической проблемой воления приходила мне на ум ранее. Когда столь строптивая проблема возникает в психологии, она никогда не сводится к вопросу о фактическом опыте (такого рода вопросы всегда намного проще). Это логическая, а значит, в сущности, грамматическая проблема.

591. Собственное поведение иногда становится объектом моего наблюдения, но это происходит редко. И связано это с тем, что я планирую свое поведение. Даже если актер внимательно наблюдает за своей мимикой в зеркале или музыкант во время своего исполнения внимательно вслушивается в каждую ноту и оценивает ее, это происходит потому, что они могут соответствующим образом направлять свои действия.

592. Что означает, например, что самонаблюдение делает неуверенными мои действия, мои движения?

Я не могу наблюдать за собой ненаблюдаемым. И я наблюдаю за собой не с той целью, с какой наблюдаю других.

593. Когда ребенок в ярости топает ногами и ревет, – кто скажет, что он делает это непроизвольно? И почему? Почему предполагается, что он не может делать это по собственной воле? Каковы признаки произвольного действия? Существуют ли такие признаки? – Тогда каковы признаки непроизвольного движения? Они не следуют приказам, подобно намеренным действиям. Есть приказы «Иди сюда!», «Убирайся!», «Сделай рукой такое движение!», но нет приказа «Заставь свое сердце колотиться!»

594. Существует своеобразная сыгранность движений, слов, гримас – как выражение негодования или покорности, которые характеризуют произвольные движения нормальных людей. Когда мы зовем ребенка, это не значит, что он автоматически подойдет: есть, к примеру, такой жест: «Я не хочу!» А есть возможность весело подбежать, или решение подойти, или испуганное бегство, или воздействие уговоров, а также все игровые реакции, следы размышлений и их последствия.

595. Как я могу доказать себе, что волен двигать своей рукой? Скажем, заявив «Сейчас я пошевелю рукой», и вот она уже движется? Или я должен сказать «Я просто шевелю рукой»? Но откуда я знаю, что именно я двигал ею, что она не сдвинулась случайно? Я это все же как-то чувствую? А что если мои воспоминания о былых чувствах обманывают меня, и в этой сфере вообще не бывает истинных и авторитетных чувств?! (И какими будут истинные чувства?) А как другой человек узнает, я ли по собственной воле пошевелил рукой? Возможно, я скажу ему: «Какое движение ты хочешь, чтобы я сделал, только прикажи, и я сделаю его, чтобы ты убедился». – А что же ты чувствуешь в своей руке? «Ну, ничего необычного». С рукой все как всегда – она, например, не стала вдруг бесчувственной (как если бы ‘онемела’).

596. Назовем непроизвольным такое движение моего тела, о котором я не знаю, происходит ли оно или уже произошло. – Но как быть в случае, когда я силюсь толкнуть неподъемный вес, а никакого движения при этом не происходит? Может ли человек непроизвольно стараться поднять тяжесть? При каких обстоятельствах такое поведение мы назовем ‘непроизвольным’?

597. Не может ли покой быть таким же произвольным, как и движение? Не может ли отказ от движения быть произвольным? Что может быть лучшим аргументом против ощущения силы?

598. Какое странное понятие ‘стараться’, ‘пытаться’! ‘Пытаться сделать’ можно все что угодно! (Вспоминать, поднимать тяжесть, подмечать, ни о чем не думать.) Но тогда можно сказать и так: «Какое странное понятие ‘делать’!» Каковы отношения родства между ‘говорить’ и ‘думать’, между ‘говорить’ и ‘говорить про себя’? (Сравни с родственными отношениями у чисел.)

599. Мы делаем разные выводы из движений непроизвольных и произвольных: это характеризует волевое движение.

600. Но откуда я знаю, что это движение было произвольным? – Я этого не знаю, я это выказываю.

601. «Я тяну изо всех сил». Как я это узнаю? Об этом мне сообщают ощущения в мышцах? Слова это сигнал; и у них есть функция.

Но разве я ничего не испытываю? Разве я не испытываю нечто? нечто специфическое? Специфическое ощущение усилия и чувство не-могу-больше, достигнутого предела? Конечно. Но эти выражения говорят не больше, чем «Тяну изо всех сил».

602. Сравни с этим такой случай: некто должен сказать, что он чувствует, когда ему на ладонь кладут груз. Ну, я могу себе вообразить, какой тут возникнет раздор: с одной стороны, он скажет себе, что то, что он чувствует, является давлением на ладонь и напряжением в мышцах его руки; с другой – он захочет сказать: «но это же не всё; я ведь ощущаю тягу, стремление груза вниз!» – Разве он ощущает такое ‘стремление’? Да: в том случае, если он думает о ‘стремлении’. Словом «стремление» здесь сопровождается определенная картина, жест, интонация; и в этом ты видишь переживание стремления.

(Подумай еще вот о чем: Некоторые люди говорят, что от того-то и того-то ‘идут флюиды’ [Fluidum]. – Отсюда и взялось слово «влияние» [Einfluß].)

603. Непредсказуемость человеческого поведения. Если бы ее не было, – продолжали бы тогда говорить, что никогда не известно, что происходит в другом человеке?

604. А как бы это выглядело, если бы человеческое поведение перестало быть непредсказуемым? Что бы это могло собой представлять? (То есть: как это изобразить, какие допустить связи?)

605. Как ни странно, одна из опаснейших философских идей состоит в том, что мы думаем головой или «в голове».

606. Идея о мышлении как о процессе в голове, в совершенно замкнутом пространстве, придает мышлению нечто оккультное.

607. Является ли мышление, скажем так, специфически органическим процессом души – как бы пережевыванием и перевариванием в душе пищи? Можно ли тогда заменить его неорганическим процессом, которой выполнял бы ту же цель, пользуясь, так сказать, протезом мышления? Как следовало бы представлять себе протез мышления?

608. Мне кажется в высшей степени правдоподобным предположение, что развитию ассоциаций или мышлению никакой процесс в мозге не соответствует; так что невозможно вывести мыслительные процессы из нервных процессов в головном мозге. Когда я говорю или пишу, то, предположим, из моего мозга исходит система импульсов, скоррелированная с моими высказанными или записанными мыслями. Но с какой стати эта система должна продолжать развиваться централизованно? Почему бы этому порядку не развиваться, так сказать, из хаоса? Это напоминало бы размножение с помощью семян некоторых видов растений, у которых размножение происходит, например, так, что семя всегда порождает растение того вида, которым оно само порождено, – но ничто в семени не соответствует растению, которое из него произрастает; так что на основании свойств или структуры семени невозможно что-либо заключить о структуре растения, которое из него получится, – это можно сделать, только изучив историю семени. Так что организм может появиться из чего-то совершенно аморфного, так сказать, без всякой на то причины; и нет никаких оснований, почему бы так на самом деле не обстояло дело и с нашими мыслями, а следовательно, и с нашей речью или письмом и т. д.

609. Вполне вероятно, что некоторые психологические феномены не могут быть исследованы физиологически, поскольку ничто физиологическое им не соответствует.

610. Я видел этого человека много лет назад; теперь я снова вижу его, узнаю, вспоминаю его имя. А почему в моей нервной системе должна существовать причина для этих воспоминаний? Почему там должно что-то такое храниться – всегда, в какой-нибудь форме? Почему он должен был оставить след? Почему не могут существовать какие-нибудь психологические закономерности, которым не соответствуют никакие физиологические закономерности? Если это опрокидывает наши понятия о причинности, то самое время их опрокинуть.

611. Предрассудок психофизического параллелизма является плодом примитивного понимания наших понятий. Ибо когда мы допускаем причинную связь между психологическими явлениями, не опосредованными физиологически, мы признаем тем самым, кроме тела, еще и существование души как некоей туманной сущности.

612. Представь себе такое явление: если я хочу, чтобы кто-то взял на заметку тот текст, который я ему надиктую, чтобы потом иметь возможность повторить его мне, я должен дать ему бумагу и карандаш; и пока я говорю, он делает пометки и рисует значки; когда приходит время воспроизвести текст, он следует взглядом за своими пометками и пересказывает текст. Но я полагаю, что его наброски не являются письмом, они не связаны со словами этого текста никакими правилами; и тем не менее без этих записей он не в состоянии воспроизвести текст; и если что-то в них изменить или часть их уничтожить, то при ‘чтении’ он начнет запинаться, или пересказывать текст неуверенно, или вообще не найдет нужных слов. – Такое же можно представить себе! – То, что я называю ‘записями’, в этом случае не является воспроизведением текста, не является переводом текста, так сказать, в иную символическую систему. Текст не будет изложен в этих записях. Так почему он должен быть каким-либо образом зафиксирован в нашей нервной системе?

613. Почему начальное и конечное состояния системы не могут быть связаны естественным законом, который, однако, не охватывает промежуточных состояний? (Только не думай о воздействии!)

614. «Как получается, что я продолжаю видеть дерево стоящим вертикально, даже если наклоняю голову набок, а значит, на сетчатке отображается образ наклонившегося дерева?» То есть как получается, что даже в этих обстоятельствах я говорю, что дерево стоит вертикально? – «Ну, я осознаю наклон своей головы, так что вношу необходимую коррекцию в восприятие своего зрительного впечатления». – Но не означает ли это путаницу между тем, что первично и что вторично? Представь, что мы абсолютно ничего не знаем о внутреннем устройстве глаза, – всплывет ли вообще эта проблема? В действительности мы не вносим здесь никакой коррекции, это просто пустое объяснение.

Хорошо, – но теперь, когда структура глаза известна, – как получается, что мы так действуем, так реагируем? А обязательно здесь давать физиологическое объяснение? Что если мы просто оставим это занятие? – Но ты никогда так не скажешь, если речь зайдет о контроле над поведением машины! – Ну, а кто говорит, что в этом смысле живое существо, тело животного, является машиной? –

615. (Мне еще никогда не доводилось читать о том, что если «смотреть только одним глазом», то мрак (черноту) не видно закрытым глазом.)

616. Безграничность поля зрения наиболее заметна, когда мы ничего не видим в полнейшей темноте.

617. А как с этим дело обстоит у слепца; можно ли ему не объяснять часть языка? Или, скорее, не описывать ее?

618. Слепой может говорить, что он слеп, а люди вокруг него зрячие. «Да, но не подразумевает ли он под словами ‘слепой’ и ‘зрячий’ нечто иное, чем тот, кто видит?» На чем основывается подобное высказывание? Ну, даже не зная, как выглядит леопард, кто-то мог бы, тем не менее, сказать и понять, что «Это место очень опасно, здесь водятся леопарды». Вероятно, возразили бы, что он не знает, что такое леопард, следовательно, не знает или лишь в общих чертах знает, что означает слово «леопард», пока ему однажды не покажут этого зверя. Нам кажется, это в точности напоминает случай слепца. Он, так сказать, не знает, на что похоже «смотреть». – А сходно ли выражение ‘не знать страха’ с выражением ‘никогда не видеть леопарда’? Естественно, я буду это отрицать.

619. Разве я не мог бы предположить, например, что слепой видит нечто красное, когда я бью его по голове? Конечно, это могло бы соответствовать опыту зрячего.

Даже если предположить, что это так, то для практической жизни он остается слепым. То есть он реагирует не как нормальный человек. Если же некто, будучи слепым, напротив, ведет себя так, что мы вынуждены признать, что он видит ладонями (такое поведение можно легко представить), то мы стали бы считать его зрячим, а также посчитали, что в этом случае можно объяснить ему слово ‘красный’ с помощью табличек с образцами цвета.

620. Ты посылаешь кому-то сигнал, когда нечто себе представляешь; ты используешь различные сигналы для различных представлений. – Как вы договариваетесь, что должен означать каждый сигнал?

621. А как звуковые и визуальные представления, чем они отличаются от ощущений? Уж точно не «живостью».

Представления не говорят нам ничего о внешнем мире, ни верного, ни ложного. (Представления не являются ни галлюцинациями, ни фантазиями.)

Когда я смотрю на предмет, я не могу его себе представлять.

Различие языковых игр: «Взгляни на фигуру!» и «Представь себе фигуру!»

Представление подчиняется воле.

Представление – это не картина. Я не сужу о предмете, который представляю, по сходству между ним и представлением.

На вопрос «Что именно ты себе представляешь?» можно ответить при помощи картины.

622. Кто-то сказал бы: Представленный звук располагается в другом пространстве, чем звук услышанный. (Вопрос: Почему?) Видимое – в другом пространстве, чем представляемое.

Чтобы услышать – прислушиваются; когда представляют себе звук – нет.

Поэтому-то слышимый звук и существует в другом пространстве, чем представляемый.

623. Я читаю рассказ и в процессе чтения воображаю себе, внимательно вглядываясь и ясно различая, все возможные образы.

624. Могли бы существовать люди, которые никогда не употребляют выражения «видеть нечто внутренним взором» или чего-то подобного; и тем не менее они могли бы рисовать и лепить ‘из головы’ или по памяти, подражать другим и т. д. Кто-то из них мог бы, прежде чем нарисует нечто по памяти, закрыть глаза или, как слепой, смотреть перед собой отсутствующим взглядом. И все же он будет отрицать, что при этом видел перед собой то, что позже нарисовал. Но чего стоит это высказывание? Следует ли мне судить на основании этого, что он обладал визуальным представлением? (И не только на основании этого. Подумай о таком выражении: «Сейчас я вижу это перед собой – а вот уже не вижу». Здесь имеет место чистая длительность.)

625. Раньше я мог бы также сказать: Существует тесная взаимосвязь между представлением и видением; но сходства между ними нет.

Языковые игры, которые пользуются этими понятиями, в корне различны, – но взаимосвязаны.

626. Различие между ‘стремиться нечто разглядеть’ и ‘стремиться нечто представить себе’. В первом случае говорят что-то вроде «Смотри внимательнее!», во втором «Закрой глаза!»

627. Именно поскольку представление ‒ это произвольное действие, оно ничего не сообщает нам о внешнем мире.

628. Представленное не располагается в том же пространстве, что и увиденное. Вио́дение связано с процессом созерцания.

629. «Видеть и представлять ‒ это различные феномены». – Слова «видеть» и «представлять» имеют разные значения! Их значения касаются массы важных способов и типов человеческого поведения, феноменов человеческой жизни.

630. Когда кто-нибудь настаивает, что он называет «визуальным представлением» нечто подобное визуальному впечатлению, – повтори себе еще раз, что он, вероятнее всего, заблуждается! Или: А что если он заблуждается? То есть: Что тебе известно о сходстве его визуального впечатления и его визуального представления? (Я говорю о другом человеке, поскольку то, что относится к нему, относится и ко мне.)

Итак, что тебе известно об этом сходстве? Оно проявляется лишь в высказываниях, которые он склонен употреблять; а не в том, что он этими высказываниями говорит.

631. «Нет сомнения: визуальное представление и визуальное впечатление – одного рода!» Это ты можешь узнать из своего собственного опыта; а значит, это может быть верным для тебя, но пустым звуком для других. (И конечно, раз я это говорю, это также относится и ко мне.)

632. Когда мы представляем нечто, мы не наблюдаем. Приходящие и уходящие образы не есть что-то, что происходит с нами. Мы не удивляемся этим образам и не восклицаем «Смотри-ка!..» (В противоположность остаточному образу на сетчатке глаза.)

633. Мы не ‘прогоняем’ визуальные впечатления, как прогоняем представления. И о впечатлениях мы не говорим также, что не могли бы их прогнать.

634. Если кто-то всерьез утверждает «Я не знаю, вижу ли я сейчас дерево или представляю его себе», то прежде всего я сочту, что он имеет в виду: «…или лишь воображаю себе, что там стоит дерево». Если бы он имел в виду не это, то я вообще не смог бы его понять – но если бы кто-то решил растолковать мне этот случай и сказал: «Он обладает столь живыми представлениями, что может принять их за чувственные впечатления» – понял бы я его тогда?

635. Однако не следует ли здесь различать: (а) мне представляется, например, лицо одного друга, но не в пространстве, которое меня окружает, – (b) мне представляется, что вот тут, на этой стене, висит картина?

По требованию «Представь себе вот там круглое пятно» можно было бы вообразить себе, что в самом деле видишь там пятно.

636. ‘Представление-картина’ вступает в языковую игру не там, где предполагаешь.

637. Я обучаюсь понятию ‘видеть’ вместе с описанием того, что я вижу. Я учусь наблюдать и описывать наблюдаемое. Я обучаюсь понятию ‘представлять’ в несколько иных сочетаниях. Разумеется, описания увиденного и представленного – одного и того же рода, и одно описание может служить и для того, и для другого; но в остальном это совершенно различные понятия. Понятие представления скорее является понятием деяния, чем восприятия. Представление можно было бы назвать творческим актом. (Так его и называют.)

638. «Да, но само представление, так же как и визуальное впечатление, является внутренним образом, и ты лишь говоришь о различиях в порождении, формировании, обработке образа. Ни ‘представление’, ни ‘впечатление’ не являются понятиями образа, хотя в обоих случаях имеет место связь с образом, и оба раза – разная.

639. Что ты называешь «содержанием переживания» вио́дения и что ‒ «содержанием переживания» представления?

640. «А мог бы я представить себе содержание переживания того же рода, что и визуальное представление, но не подчиненное при этом воле и потому подобное в этом отношении визуальному впечатлению?»

641. (Ясно, что волевой акт формирования представления нельзя сравнивать с движением тела; ведь о последнем всегда кто-то в состоянии судить, имело оно место или нет; в то время как при движении моих представлений всё зависит только от того, что, по моим утверждениям, вижу я, – независимо от того, что видит кто-то другой. Следовательно, реальные движущиеся предметы можно исключить из рассмотрения, так как от них ничего не зависит.)

642. Итак, если скажут: «Представления являются внутренними образами, напоминающими или в точности похожими на визуальные впечатления, только подчиненные моей воле», – то пока еще это не имеет никакого смысла.

Ибо если некто учится рассказывать о том, что он там видит, или о том, что ему кажется, будто он там нечто видит, то все же ему не совсем ясно, что будет означать, если ему прикажут там видеть это или прикажут, чтобы ему казалось, что теперь он видит там это.

643. «Приводить в движение усилием воли», что это значит? Ну, что образы представления всегда в точности следуют моей воле, в то время как моя рисующая рука, мой карандаш этого не делают? На худой конец, всегда можно сказать: «Обычно я представляю себе в точности, что я хочу; сегодня вышло по-другому». Разве бывает ‘неудавшееся представление’?

644. Одна языковая игра охватывает использование нескольких слов.

645. Нет большей ошибки, чем сказать, что вио́дение и представление являются различными видами деятельности. Это как сказать, что играть в шахматы и проигрывать в шахматы – это различные виды деятельности.

646. Когда в детстве мы учимся употреблять слова «видеть», «смотреть», «представлять», то в этом обучении играют роль волевые действия и приказы. Но для каждого из трех слов – своя роль. Языковая игра «Посмотри!» и языковая игра «Представь себе…..!» – как мне их сравнить? – Если мы хотим научить кого-то реагировать на приказ «Посмотри…..!» и понимать приказ «Представь себе…..!», мы должны учить его совершенно по-разному. Реакции, которые свойственны одной языковой игре, не свойственны другой. Да, тесная взаимосвязь между ними безусловно имеется, но подобие? – Фрагмент одной языковой игры похож на фрагмент другой, но эти похожие фрагменты не однородны.

647. Я могу придумать себе нечто похожее для реальных игр.

648. Одна языковая игра аналогична части другой. Одно пространство проецируется на ограниченный фрагмент другого. ‘Дырявое’ пространство. (К проблеме «внутреннего и внешнего».)

649. Подумаем о таком варианте игры в теннис: правилами предписывается, что игрок при определенных игровых действиях должен то-то и то-то представлять себе! (Цель этого правила – усложнить игру.) Первое возражение: в такой игре слишком легко сжульничать. Но ему противостоит предположение, что в эту игру играют только честные и внушающие доверие люди. Итак, здесь мы имеем игру с внутренними игровыми действиями. –

Какого же рода это внутреннее игровое действие, в чем оно состоит? В том, что игрок – в соответствии с правилом – представляет себе нечто. – Однако нельзя ли также сказать: «Мы не знаем, какого рода то внутреннее игровое действие, которое он выполняет, руководствуясь правилом; нам известно только его проявление»? Внутреннее игровое действие является неким X, чья природа нам неизвестна. Или: «Здесь также существуют только внешние игровые действия; извещение [другого игрока] о правилах и то, что называется ‘проявлением внутренних процессов’». – Ну, а нельзя ли описать эту игру всеми тремя способами? С этим ‘неизвестным’ X – тоже вполне допустимый способ описания. Один говорит: так называемое ‘внутреннее’ игровое действие нельзя сравнивать с игровым действием в обычном смысле, – второй говорит: они сравнимы, – третий: ‘внутреннее’ игровое действие может быть сравнимо только с таким действием, которое совершается украдкой, и которое в качестве произведенного действия никому не известно, кроме игрока.

Для нас важно, что мы видим опасности выражения «внутреннее игровое действие». Оно опасно, поскольку приводит к путанице.

650. Воспоминание: «Я все еще вижу нас сидящими за тем столом». – Но действительно ли у меня перед глазами такой зрительный образ – или один из тех, которые были у меня тогда? Определенно ли я вижу стол и моего друга с той же точки, что и тогда, а самого себя не наблюдаю? – Мой образ-воспоминание не является свидетельством прошлой ситуации, подобным фотографии, которая была сделана тогда и убеждает меня теперь, как тогда обстояли дела. Картина в памяти и высказывание о воспоминании стоят на одном уровне.

651. Пожатие плечами, качание головой, кивок и т. д. мы называем знаками прежде всего потому, что они включены в употребление нашего словесного языка.

652. Если считают само собой разумеющимся, что человек наслаждается в своих фантазиях, то следует помнить, что фантазия соответствует не нарисованному изображению, скульптуре или кинофильму, но образу, составленному из гетерогенных частей – знаков и картин.

653. Некоторые люди вспоминают музыкальную тему таким образом, что перед ними всплывает образ партитуры, и они его читают.

Можно представить, что «воспоминание» некоего человека состоит в том, что он будто бы обращается к книге в своей душе и что вычитанное там и есть воспоминание. (Как я реагирую на воспоминание?)

654. Можно ли описать переживание воспоминания? – Конечно. – Но можно ли описать компонент собственно воспоминания в этом переживании? – Что это означает? ((Неописуемый аромат.))

655. «Картина (представление-картина, воспоминание-картина) тоски». Думают, что отсылкой к ‘картине’ уже все сказано; ибо тоска и есть содержание сознания, и картина этого содержания есть нечто (весьма) похожее на него, пусть даже менее четкое, чем оригинал.

Пожалуй, можно было бы о ком-то, кто изображает тоску на сцене, сказать, что он переживает (или имеет) картину тоски: а именно не чтобы объяснить его поведение, а чтобы его описать.

656. Стыдиться мысли. Стыдимся ли мы, когда мысленно произносим такую-то фразу?

У языка корень разветвленный; у него корни, а не один корень. [Заметка на полях: ((Вспоминать мысль, намерение.)) Семя.]

657. «На вкус это точно как сахар». Как получается, что я могу быть настолько уверенным в этом? То есть что если потом выяснится, что это неправда. – А что меня в этом удивляет? То, что я устанавливаю столь жесткую связь между понятием сахара и вкусовым ощущением. То, что мне кажется, что я способен распознавать субстанцию сахара непосредственно на вкус.

Но ведь вместо выражения «На вкус это точно…..» я мог бы просто воскликнуть «Сахар!» Разве можно сказать, что при этом звуке ‘передо мной явилась субстанция сахара’? И как же она это сделала?

658. Могу ли я сказать, что именно этот вкус настоятельно обязывает называть себя «сахаром»; или же образ кусочка сахара? Скорее, ни то и ни другое. Да, конечно, существует настоятельная потребность в понятии ‘сахара’, такая же, как в понятии ‘красный’, когда мы используем его для описания того, что видим.

659. Я вспоминаю, что сахар обладает именно таким вкусом. Так в сознание возвращается переживание. Однако: откуда я знаю, что это переживание, имевшее место ранее? Память мне здесь более не помощница. Нет, эти слова – «переживание возвращается…..» – лишь иносказание, а не описание воспоминания.

Но когда я говорю «На вкус это точно как сахар», здесь не происходит, в некотором важном смысле, никакого воспоминания. Следовательно, свое суждение или свое восклицание я никак не обосновываю. Тому, кто меня спросит «Что ты подразумеваешь под ‘сахаром’?», – я, разумеется, постараюсь продемонстрировать кусочек сахара. А тому, кто спросит «Откуда ты знаешь, что сахар такой на вкус?», я, конечно, отвечу «Я уже тысячу раз ел сахар» – но это не то объяснение, которое я даю самому себе.

660. «На вкус как сахар». Отчетливо и уверенно вспоминается, каков сахар на вкус. Я не говорю «Я полагаю, сахар на вкус таков». Какой удивительный феномен! Это просто феномен памяти. – Но правильно ли называть его удивительным?

В нем нет ничего удивительного. Эта уверенность ни в коем случае (ни на йоту) не более удивительна, чем неуверенность. Что же тут удивительного? То, что я с уверенностью говорю «Это на вкус как сахар»? Или то, что это потом действительно оказывается сахаром? Или то, что другие считают так же?