Zettel

Тенденция обобщать ясный случай, похоже, имеет в логике строгое обоснование; кажется, здесь с полным на то правом заключают: «Если одно предложение является картиной, то картиной должно быть всякое предложение, ибо все они должны быть сущностно едины». Ибо мы во власти того заблуждения, что главное и существенное в нашем исследовании состоит в том, что оно схватывает одну всеобъемлющую сущность.

445. Как я могу понять предложение прежде, чем анализ покажет, что я, собственно, понимаю? – Сюда прокрадывается идея понимания как своеобразного душевного процесса.

446. Хотя бы раз подумай о понимании не как о ‘процессе в душе’! – Ведь именно это и есть та самая фигура речи, которая вводит тебя в заблуждение. Но спроси себя: в каком случае, при каких обстоятельствах мы говорим «теперь я знаю, как продолжить», когда нам приходит на ум какая-нибудь формула?[66]

Это та самая фигура речи, которая препятствует нам беспристрастно наблюдать факты. Проанализируй произнесение какого-нибудь слова посредством формы его изображения на письме! Сколь легко можно здесь убедить себя в том, что два слова – например, “für” и “führ”[67] – в повседневном употреблении имеют различное звучание, поскольку их по-разному произносят, когда акцентируют внимание именно на разнице в их написании. С этим сравнимо мнение, что скрипач с тонким слухом, когда в зале холодно, всегда берет ноту фа несколько выше. Обдумай такие случаи! – Может статься так, что способ изображения порождает фантазию. Поэтому не будем думать, что мы обязаны обнаруживать специфический душевный процесс только потому, что здесь стоит глагол «понимать» и потому, что говорят: понимание это некая душевная деятельность.

447. Смятение в философии происходит от того, что мы неверно рассматриваем, неверно видим саму философию, а именно словно разрезанную на (бесконечной длины) продольные ленты, а не на (ограниченные) поперечные полоски. Такая искаженность восприятия создает огромные трудности. То есть мы словно бы стремимся постичь безграничную ленту и жалуемся, что это невозможно сделать постепенно, фрагмент за фрагментом. Конечно, нельзя, если понимать под фрагментом бесконечную продольную ленту. Но, пожалуй, можно, если под ним понимать поперечную полоску. – Но ведь тогда в нашей работе мы снова не доберемся до самого конца! – Конечно, нет. Ибо у нее нет конца.

(Вместо буйного вихря догадок и толкований мы стремимся к спокойному обсуждению языковых фактов.)

448. А разве не говорят о предложении «Идет дождь», что оно сообщает: дела обстоят так-то и так-то? Каково же повседневное употребление этого выражения в обыденном языке? Ведь ты научился ему именно благодаря такому употреблению. Если же ты теперь используешь его иначе, чем его первоначальное употребление, и думаешь при этом, что все еще играешь с ним в прежнюю игру, то это выглядит так, словно ты играешь в шашки шахматными фигурами и воображаешь при этом, что игра еще сохранила что-то от духа шахмат.

449. Расширение понятия в некоторой теории (например, понятия ‘сновидение, в котором исполняются желания’).

450. Кто философствует, тот часто сопровождает речевые обороты фальшивыми, неуместными жестами.

451. (Кто-то произносит банальность, – с фальшивым жестом.)

452. Как получается, что философия оказывается столь сложным сооружением? Она ведь должна быть совершенно простой, если она – то последнее, независимое от какого-либо опыта, за что ты ее выдаешь. – Философия распутывает узлы в нашем мышлении: оттого ее результат должен быть прост, но философствование так же сложно, как и узлы, которые оно развязывает.

453. (Как музыку порой можно наигрывать мысленно, но не насвистывать при этом, поскольку свист сразу заглушит внутренний голос, так и голос философской мысли столь тих, что заглушается шумом произнесенных слов и более не слышен, когда задан вопрос и надо отвечать.)

454. Платон: «– А почему бы, – спросил он, – ей и не быть полезной? Если рассудительность – это наука наук по преимуществу и она руководит другими науками, то, начальствуя при этом и над наукой о благе, она приносит нам пользу.

– Значит, и здоровье нам приносит она, а не врачебное искусство? – спросил я. – И все задачи других искусств выполняет она, а не каждое из них делает свое дело? Но разве мы не засвидетельствовали уже давным-давно, что она – знание лишь о знании и о невежестве и более ни о чем? Не так ли?

– Это очевидно.

– Значит, она не будет творцом здоровья?

– Нет-нет.

– И здоровье – это творение другого искусства? Ведь правда?

– Да, другого.

– Точно так же она не творец пользы, мой друг: ведь мы сейчас отдали эту задачу другому искусству. Или не так?

– Нет, именно так.

– Какая же польза от рассудительности, если она не создает ничего полезного?»[68]

455. (Философ – не гражданин какой-либо общины идей. Именно это делает его философом.)

456. Некоторые философы (мы вынуждены их так называть) претерпевают то, что можно обозначить как “loss of problems”, «утрату проблем». Тогда всё начинает им казаться очень простым, им мнится, что более не существует никаких глубоких проблем, мир – широкий и плоский и лишен какой-либо глубины; и всё, что ими написано, бесконечно поверхностно и плоско. Рассел и Герберт Уэллс подвержены этому недугу.

457… quia plus loquitur inquisitio quam inventio…[69] (Августин).

458. Философские исследования: исследования понятий. Сущность метафизики: она стирает грань между исследованиями вещей и понятий.

459. Фундаментальное, выраженное грамматически: а как насчет предложения «нельзя дважды войти в одну и ту же реку»?

460. В некотором смысле с философскими заблуждениями надо обходиться крайне осторожно, ведь они содержат так много истинного.

461. И все же я хотел бы, чтобы ты сказал: «Да, верно, об этом можно подумать, это вполне могло бы иметь место!» Но пытался ли я обратить твое внимание на то, что ты в состоянии это представить? – Я хотел поместить эту картину перед твоими глазами, и твое признание этой картины состоит в том, что отныне ты склонен рассматривать данный случай иначе: а именно сопоставлять его с этой последовательностью картин. Я изменил твой образ мыслей. (Где-то я читал, что для неких индийских математиков доказательством теоремы служила геометрическая фигура и сопровождающие ее слова: «Всмотрись в это!»[70] Такое всматривание также способствует изменению образа мыслей.)

462. (Классификации у философов и психологов: они классифицируют облака по их форме[71].)

463. К математике: «У тебя ложное понятие. – Однако это обстоятельство прояснится не от того, что я буду метать громы и молнии в отношении твоих слов; но лишь вследствие того, что я попытаюсь отвлечь твое внимание от определенных выражений, иллюстраций, представлений и направить его на то, как используются слова».

464. Генеалогическое древо психологических феноменов: я стремлюсь не к точности, а к наглядности.

465. Обсуждение всех этих явлений внутренней жизни важно для меня не потому, что я гонюсь за полнотой картины. Но потому, что тут, как мне кажется, проливается свет на правильное обсуждение всех явлений внутренней жизни.

466. И дело здесь идет не о симптомах, но о логических критериях. То, что они не всегда строго различались, не противоречит тому, что их следует различать.

467. Наше исследование не стремится найти собственное, точное значение слов; но тем не менее в ходе нашего исследования мы зачастую даем словам точные значения.

468. «Человек мыслит, боится и т. д. и т. п.»: так можно было бы ответить тому, кто спрашивал, какие главы должна содержать книга о психологии.

469. Представь, кто-то говорит: «Человек надеется». Как следовало бы описывать этот общий, относящийся к естествознанию феномен? – Можно наблюдать за ребенком и ждать, пока однажды его не посетит надежда; и тогда можно будет сказать: «Сегодня он надеялся в первый раз». Но как нелепо это звучит! При том что совершенно не режет слух: «Сегодня он впервые сказал ‘я надеюсь’». Почему нелепо? – Не говорят же о грудном ребенке ни «он надеется…..», ни «он не надеется…..», а о взрослых так говорят. – Ну, жизнь постепенно приводит туда, где есть место для надежды.

Здесь могут возразить: Нельзя быть уверенным, что ребенок именно сейчас начинает надеяться, ибо надежда – внутренний процесс. Какой вздор! Как в таком случае вообще узнаюо́т, о чем говорят люди?

470. Или он мог бы предложить этот пример: «Скажем, я вижу, значит, я не слеп»? Это также звучит странно.

Правильно было бы сказать: «Ты и во мне можешь наблюдать явления мышления, надежды, созерцания и т. д.»

471. Психологические глаголы «созерцать», «верить», «мыслить», «желать» не обозначают явления. Но психология наблюдает такие явления, как созерцание, вера, мышление, желание.

472. План рассмотрения психологических понятий.

Психологические глаголы характеризуются тем, что третье лицо настоящего времени можно верифицировать посредством наблюдения, а первое лицо – нет.

Предложение в третьем лице настоящего времени: сообщение. Предложение в первом лице настоящего времени: высказывание. ((Не совсем верно.))

Первое лицо настоящего времени родственно высказыванию.

Чувственные ощущения: их внутренние связи и аналогии.

Все они обладают подлинной длительностью. Возможность указать начало и завершение. Возможность одновременности, хронологического совпадения.

Все чувственные ощущения имеют степень и соединение качеств. Степень: от едва заметной – до невыносимой.

В этом смысле не существует ощущения положения или движения. Место локализации ощущения на теле: отличает вио́дение и слышание от ощущений сжатия, температуры, вкуса и боли.

473. Следует подумать о том, что возможно (и, пожалуй, бывало) такое состояние языка, когда он не обладает общим понятием чувственного ощущения, но все же располагает словами, которые соответствуют нашим словам «видеть», «слышать», «пробовать на вкус».

474. Чувственными восприятиями мы называем «вио́дение», «слышание» и т. д. Между этими понятиями существует аналогия и определенная связь; вот чем мы оправдываем такое обобщение.

475. Следовательно, можно спросить: Что за связи и аналогии существуют между вио́дением и слышанием? А между вио́дением и осязанием? Между вио́дением и обонянием? И т. д.

476. И если поставить вопрос так, то чувства для нас тотчас отодвинутся друг от друга дальше, чем они кажутся на первый взгляд.

477. Что общего у чувственных переживаний? – Ответ, что все они знакомят нас с внешним миром, одновременно и верен, и не верен. Он верен в той степени, в какой должен указывать на логический критерий.

478. Длительность ощущения. Сравни длительность звукового ощущения с длительностью тактильного ощущения, которое сообщает тебе, что ты держишь в руке шар; и с «чувством», которое сообщает тебе, что у тебя согнуты колени.

479. Мы чувствуем свои движения. Да, мы действительно их чувствуем; это ощущение не похоже на вкусовые ощущения или ощущение жара, оно скорее тактильное: ощущение, когда кожа и мышцы сжимаются, вытягиваются, меняют положение.

480. Я чувствую свою руку и, что странно, мне хочется сказать: я чувствую ее в определенном пространственном положении; как будто мое телесное ощущение распределено в пространстве в форме моей руки, и чтобы представить это себе, я должен представить руку, скажем, в гипсе в том же положении.

481. Это странно. Моя рука лежит в горизонтальном положении, и я бы сказал, что чувствую это; но не так, будто имеется чувство, которое всегда сопровождает такое положение руки (как чувствуют, допустим, ишемию или гиперволемию[72]), – скорее ‘телесное ощущение’ руки как бы распределено или упорядочено горизонтально, подобно тому, например, как пар или пылинки на поверхности моей руки распределены точно так же в пространстве. Так что в действительности я чувствую не положение руки, но руку, а это чувство имеет такое-то и такое-то положение. Но это лишь означает, что я просто знаю, как рука лежит, – без знания о том, почему… Так же, как я знаю, где именно чувствую боль, – не зная при этом, отчего она.

482. Боль для нас буквально обладает телом, словно она вещь, словно она тело с формой и цветом. Почему? Обладает ли она формой части тела, которая болит? Например, склонны говорить: «Я мог бы описать боль, будь у меня подходящие слова и простейшие понятия». Чувствуется: недостает только обязательной номенклатуры. (Джеймс.) Как будто можно нарисовать ощущение, лишь бы другие понимали этот язык. – И даже дать пространственное и временно́е описание боли.

483. (Если ощущения характеризуют положение конечностей и их движение, то уж во всяком случае местом их локализации не является сустав.)

Положение конечностей и их движение известно. Можно, например, указать на них, когда об этом спросят. Так же, как известна точка на теле, где локализуется ощущение (боль).

Реакция при касании больного места.

У ощущения нет никакого признака привязки к месту. Так же, как нет никакого признака времени в воспоминании. (Признаки времени на фотографии.)

Боль отличается от других чувственных ощущений характерным проявлением. И этим она схожа с удовольствием (которое не является чувственным ощущением).

484. А не будет ли это буквоедством: «– удовольствие, наслаждение, восторг не являются ощущениями»? – Для начала спросим себя: какие аналогии существуют между восторгом и тем, что мы, например, называем «чувственным ощущением»?

485. Связующим звеном между ними могла бы быть боль. Ибо понятие боли похоже, например, и на осязательное ощущение (такими своими признаками, как локализация, реальная длительность, интенсивность, качество), и в то же время на понятие эмоции – своим выражением (гримасы, жесты, вскрики).

486. «Я испытываю очень приятное чувство». – Где? – Вопрос звучит бессмысленно. А ведь говорят: «Я чувствую приятное волнение у себя в груди». – Но почему удовольствие не локализуется? Потому ли, что оно распределяется по всему телу? Оно не локализуется и тогда, когда то, что его вызывает, является каким-то чувством; допустим, когда мы радуемся аромату цветка. – Удовольствие проявляется в выражении лица, в поведении. (Но мы не скажем, что наше удовольствие находится «в лице».)

487. «Но ведь я испытываю настоящее чувство радости!» Да, когда ты радуешься, ты действительно рад. И конечно, радость не является ни радостным поведением, ни чувством где-нибудь в уголке рта или в глазах.

«Однако же ‘радость’ указывает на нечто внутреннее». Нет. «Радость» вовсе не означает ничего такого. Ни внутреннего, ни внешнего.

488. Продолжение классификации психологических понятий.

Эмоции. Общим для них является наличие настоящей длительности и протекания. (Гнев вспыхивает, ослабевает, исчезает; равно как и радость, депрессия, страх.)

Отличие от ощущений: они не локализованы (но и не рассеяны!).

Общее для них: они обладают неким характерным, выражающим их поведением. (Выражение лица.) И отсюда же следует: они также обладают характерными ощущениями. Так, скорбь часто сопровождается плачем и характерными для нее ощущениями. (Голос, полный слез.) Однако эти ощущения не являются эмоциями. (В том смысле, в каком цифра 2 не является числом 2.)

Среди эмоций следует различать направленные и ненаправленные. Страх перед чем-то, радость от чего-то.

Такое нечто – это объект, а не причина эмоции.

489. Языковая игра «Мне страшно» уже содержит объект.

Ужас можно было бы назвать ненаправленным страхом, поскольку его проявления сходны либо тождественны с проявлениями страха.

Содержание эмоции – под этим понимается нечто вроде картины или нечто, что может быть изображено на картине. (Мрак депрессии, в который погружается человек, или всполохи гнева.)

490. Можно было бы назвать такой картиной человеческое лицо и посредством перемен на лице изобразить течение страсти.

491. К различию ощущений: они не информируют нас о внешнем мире. (Грамматическое замечание.)

Любовь и ненависть можно было бы назвать эмоциональными диспозициями: в некотором смысле, как и страх.

492. Одно дело – ощущать острый приступ страха, и совсем другое – чего-то ‘хронически’ бояться. Однако страх не является ощущением.

‘Смертельный ужас’: это ощущения столь ужасны?

Типичные причины боли, с одной стороны, и типичные причины депрессии, тоски, радости – с другой. Их причина одновременно и есть их объект.

Поведение, вызванное болью, и поведение, вызванное печалью. – Их можно описать лишь посредством того, что является для них внешним поводом. (Когда мать оставляет своего ребенка одного, он может заплакать от горя; если он упадет – заплакать от боли.) Поведение и тип внешнего повода составляют единое целое.

493. Бывают мысли полные страха и мысли полные надежды, бывают мысли радостные, гневные и т. д.

494. Эмоции оставляют след в мыслях. Человек говорит гневно, робко, печально, весело и т. д.; но он не говорит так, словно его речь пропитана болью в пояснице.

Мысль внушает мне эмоции (страх, грусть и т. д.), а не физическую боль.

495. Я почти готов сказать: грусть в своем теле чувствуют не больше, чем видение – в глазу.

496. ((Ужасающим в страхе является не ощущение страха.)) Это напоминает о шорохе, который слышится из определенного места. Как если бы от направления страха сосало под ложечкой или перехватывало дыхание. То есть, собственно говоря, фраза «Мне худо от страха» не указывает на причину страха.

497. «Где ты чувствуешь горе?» – В душе. – Какого рода следствия мы выводим из этого указания места? Вывод первый: мы говорим не о телесном местопребывании горя. И все-таки мы указываем на тело, словно горе заключено там. Потому ли, что чувствуем физический дискомфорт? Я не знаю причины. И почему я должен полагать, что это физический, телесный дискомфорт?

498. Задай себе следующий вопрос: Можно ли вообразить боль, скажем, со свойством ревматической боли, но без пространственной локализации? Можно ли представить ее?

Если ты начинаешь об этом думать, то замечаешь, сколь велико у тебя стремление превратить знание о месте боли в характеристику того, что ты чувствуешь, в характеристику данных, предоставленных органами чувств, во внутренний, свой собственный объект, стоящий перед моей душой.

499. Если страх ужасен, и если в страхе я осознаю свое прерывистое дыхание и напряженное лицо, – значит ли это, что меня страшат именно эти переживания? А что если они приносят облегчение? ((Достоевский.))

500. Почему одно и то же слово «страдать» используется и применительно к страху, и применительно к боли? Ну, связей между ними предостаточно. –

501. На высказывание «Я не могу без страха думать об этом…..» отвечают примерно так: «Это не причина для страха, поскольку…..» Во всяком случае, это одно из средств ликвидировать страх. В противоположность боли.

502. То, что имеет место конгломерат страха, состоящий (к примеру) из ощущений, мыслей и т. д., не означает, что страх является конгломератом (синдромом).

503. Сидя в своем рабочем кабинете и имитируя горе, конечно, легко осознать мимику и напряжение своего лица. Но когда действительно горько, или когда ты следишь за печальными событиями в кино, спроси себя, способен ли ты в этот момент контролировать свое лицо?

504. Любовь это не чувство. Любовь познается постепенно, а боль – нет. Так ведь не говорят: «Это не была подлинная боль, иначе она не утихла бы так скоро».

505. Связь между настроениями и чувственными впечатлениями заключается в том, что мы используем понятия, относящиеся к настроениям, для описания чувственных впечатлений и представлений. О мелодии или пейзаже мы говорим, что они печальные, радостные и т. д. Но, разумеется, куда более важно, что с помощью всех этих понятий для обозначения настроения мы описываем человеческое лицо, поступок, поведение.