Zettel

Существенно, что мы не можем вообразить себе общество таких людей.

373. Другие, хотя и родственные нашим, понятия могли бы казаться нам очень странными; то есть казаться отклонением от привычного в непривычном направлении.

374. Четко очерченные понятия требовали бы единообразного поведения. Но там, где буду уверен я, другой будет не уверен. И это факт природы.

375. Это прочные рельсы, по которым катится все наше мышление и, следовательно, все наши суждения и поступки.

376. Там, например, где какой-нибудь тип лица редок, понятие о нем не образуется. Люди не упоминают это как единство, как определенный тип внешнего облика.

377. У них нет образа для такого типа лица, и они распознают его лишь от случая к случаю.

378. Должно ли понятие скромности или бахвальства быть известно всюду, где существуют скромные и хвастливые люди? Возможно, это различие для них просто не важно.

Для нас многие различия также не являются важными, а могли бы и быть таковыми.

379. Другие люди имеют понятия, которые пересекаются с нашими понятиями.

380. Некое племя обладает двумя понятиями, схожими с нашей ‘болью’. Одно применяется при видимых повреждениях и связано с заботой, состраданием и т. д. Другое они используют, например, при болях в животе, и оно связано с подтруниванием над жалобщиком. «Но неужели члены племени не замечают сходства?» – Разве мы всегда имеем одно понятие там, где есть сходство? Вопрос вот в чем: Важно ли для них сходство? И должно ли оно быть для них важным? И почему их понятие ‘боли’ не должно расходиться с нашим?

381. Но не упускает ли тогда это племя что-то важное? – Оно не замечает этого; а почему оно должно замечать? – Однако в таком случае его понятие в корне отличается от нашего. – Отличается в корне? Ну, отличается. – Но тогда всё выглядит так, как если бы это слово могло означать не то же самое, что наше. Или только его часть. – Но, конечно, так это и должно выглядеть, если его понятие отличается. Ибо неопределенность нашего понятия может проецироваться для нас на предмет, который обозначается словом. Так что, не будь неопределенности, не было бы и ‘имелось в виду то же самое’. Картина, которую мы используем, символизирует неопределенность.

382. В философии нельзя покончить ни с одним мыслительным недугом. Они должны протекать своим чередом, и постепенное исцеление – самое важное. (Вот почему математики такие негодные философы.)

383. Представь, что в одном племени люди с ранней юности воспитываются так, чтобы никоим образом не проявлять состояние души. Проявление чувств считается у них каким-то ребячеством, от этого надо как можно быстрее отучиться. Муштра суровая. О ‘боли’ нет и речи; уж тем более не в форме предположения «Возможно у него все же……» Если кто-то жалуется, его осмеивают или карают. Подозрение в симуляции исключено вовсе. Жалобы – это, так сказать, уже симуляция.

384. «Симулировать, – сказали бы те люди, – что за смехотворное понятие!» (Как если бы была какая-то разница между убийством одной пулей и убийством тремя пулями.)

385. Жаловаться – столь дурно, что худшей симуляции вообще не бывает.

386. Один постыдный поступок застилает им другой, который они могут и не заметить.

387. Я хочу этим сказать: абсолютно иное, по сравнению с нашим, воспитание могло бы служить основанием для абсолютно иных понятий.

388. Ибо жизнь протекала бы там совершенно иначе. То, что интересует нас, не интересовало бы их. Иные понятия больше не были бы тут невообразимы. В любом случае сущностно иные понятия представимы только так.

389. Можно было бы научить [одного из них], например, разыгрывать боль (не с целью обмана). Но получилось бы втолковать это любому? Я полагаю: конечно, он мог бы научиться подавать определенные грубые знаки наличия боли, но никогда стихийно не предлагая более тонкую имитацию, основанную на собственной проницательности. (Способности к изучению языков.) (Вероятно, можно было бы обучить смышленую собаку некоему специальному вою, когда ей больно; но это никогда не будет у нее осознанным подражанием.)

390. ‘В этих людях нет ничего человеческого’. Почему? – У нас не было бы никакой возможности достичь с ними взаимопонимания. Даже не так, как это получается у нас с собакой. Мы не смогли бы к ним приспособиться.

И все же такие, во всех других отношениях человеческие, существа могли бы существовать.

391. Собственно, я хочу сказать, что мыслительные сомнения берут начало в инстинкте (имеют в нем свой корень). Или же так: языковая игра ведет свое происхождение не из размышления. Размышление ‒ это часть языковой игры.

И поэтому понятие родом из языковой игры.

392. ‘Куча песка’ – понятие с нечеткими границами, – но почему же мы не используем вместо него более четко определенное понятие? – Причина кроется в природе песчаной кучи? Что это за явления, чья природа оказывается решающей для образования наших понятий?

393. Можно легко представить себе и изобразить во всех подробностях события, которые, если бы нам довелось с ними столкнуться, оценивались бы нами во всех наших суждениях ошибочно.

Если хоть раз за своим окном вместо привычного вида я обнаружил бы совершенно новые окрестности, с вещами, людьми и животными, ведущими себя так, как они никогда не вели себя прежде, то, по всей вероятности, я выразил бы это такими словами: «Я сошел с ума»; но это было бы лишь выражением того, что я отказываюсь что-либо понимать. Нечто подобное могло бы случиться со мной и в математике. Мне могло бы, например, так показаться, если бы из раза в раз я продолжал совершать ошибки в расчетах, так что никакое решение не казалось бы мне надежным.

Однако главное для меня состоит в том, что между таким состоянием и нормальным состоянием нет четкой границы. [Заметка на полях: Связано с понятием ‘знания’.]

394. Что значит заблуждаться в том, что у него имеется душа, сознание? А что означало бы такое заблуждение относительно себя самого? Что это значит, сказать: «Я без сознания»? – Разве я не знаю, что во мне есть сознание? – То есть я знаю это, и высказывание, что это так, бесцельно?

И как странно, что в таких вещах можно научиться достигать взаимопонимания с людьми!

395. Человек может притворяться, что он без сознания; а притворяться, что он в сознании?

396. Как бы это выглядело, если бы кто-то со всей серьезностью сказал мне, что (действительно) не знает, спит он или бодрствует? –

Возможна ли следующая ситуация: некто говорит «Я полагаю, что сейчас сплю»; и в самом деле он вскоре просыпается, вспоминает то свое высказывание во сне и говорит «Значит, я был прав!» – Из этой истории явствует только одно: кому-то приснилось, будто он говорил, что спит.

Представь, что человек, находящийся без сознания (к примеру, под наркозом), говорит «Я в сознании» – скажем ли мы «Ну, ему лучше знать»?

А когда во сне кто-то произносит «Я сплю», – скажем ли мы «И он совершенно прав»?

Говорит ли человек неправду, когда сообщает мне: «Я без сознания»? (И – правду, когда он говорит это в бессознательном состоянии? И что это, правда или неправда, когда попугай кричит «Я не понимаю ни слова!» или граммофон исторгает фразу «Я лишь машина»?)

397. Представь, я предаюсь грезам и говорю: «Я просто фантазирую». Будет ли это предложение истинным? Положим, я записываю такую фантазию или рассказ, воображаемый диалог, и одна из моих реплик в этом воображаемом диалоге: «Я фантазирую», – но, когда я пишу это, откуда видно, что эти слова являются словами из фантазии, и что я сам не возник из фантазии?

А разве такого не может быть: некто спит и видит сон, потом, так сказать, выйдя из сновидения, но продолжая спать, говорит «Мне снится сон». Вполне представимо, что такая языковая игра существует.

Это связано с проблемой ‘подразумевания’. Ибо в какой-то театральной пьесе я могу написать реплику «Я здоров» и не подразумевать это, пусть даже это истина. Слова принадлежат к этой, а не к той языковой игре.

398. ‘Истина’ и ‘ложь’ во сне. Мне снится, что идет дождь и что я говорю «Идет дождь», – с другой стороны: мне снится, что я говорю «Мне снится».

399. Есть ли у глагола «видеть сны» [träumen] настоящее время? Как человек учится его употреблять?

400. Положим, у меня был бы такой опыт: я пробуждаюсь и обнаруживаю себя в совершенно незнакомой обстановке, с людьми, которые уверяют меня, что я спал и видел сон. Положим далее, что я настаиваю на том, что сам я не спал и не видел снов, а просто неким образом пребывал вне моего спящего тела. Какую функцию несет такое утверждение?

401. «‘Я обладаю сознанием’ – высказывание, в котором невозможно сомневаться». Почему это не то же самое, что сказать: «‘Я обладаю сознанием’ не является предложением»?

Также можно сказать: Что тут такого, если некто заявляет, будто «Я обладаю сознанием» является высказыванием, которое не оставляет никаких сомнений? Что я нахожу здесь противоречивого? Предположим, кто-то сообщает мне, что обладает сознанием, – почему бы мне не взять за обыкновение отвечать на эти слова молчанием вместо того, чтобы вступать в спор? Почему бы мне не относиться к ним так, словно он попросту насвистывает или напевает?

402. «Нет ничего более достоверного, чем то, что мне присуще сознание». Почему бы на этом не успокоиться? Эта достоверность, словно великая сила, застывшая в бездействии; то есть не совершающая никакой работы.

403. Вспомни: большинство людей свидетельствуют, что под наркозом ничего не чувствуется. Но некоторые все же утверждают: что-то почувствовать можно, только потом это полностью выветривается из памяти.

Следовательно, если здесь есть и те, кто сомневается, и те, у кого не возникает сомнений, то несомненность все же может быть гораздо более распространена.

404. Или сомнение могло бы принять другую, гораздо менее неопределенную форму, чем в нашем мыслительном мире.

405. Никто кроме философа не стал бы говорить «Я знаю, что у меня две руки»; хотя, пожалуй, можно сказать: «Я не в состоянии сомневаться, что у меня две руки»[65].

406. Однако «знать» обычно употребляется не в этом смысле. «Я знаю, сколько будет 97 × 78». «Я знаю, что 97 × 78 будет 432». В первом случае я уведомляю кого-то, что обладаю знанием; во втором я просто утверждаю, 97 × 78 будет 432. Разве «97 × 78 будет непременно 432» не означает, что я знаю, что это так? Первое предложение не является арифметическим или не может быть заменено арифметическим; вместо второго можно было бы использовать арифметическое предложение.

407. Может ли кто-то верить, что 25 × 25=625? Что означает: верить в это? Как обнаруживается, что он в это верит?

408. Но не существует ли феномена познания, так сказать, совершенно отдельного от смысла слов «Я знаю»? Не странно ли, что человек может знать нечто, словно бы обладая этим фактом в себе самом? – Однако это как раз неверная картина. – Ибо считается, что знанием это будет только в том случае, если все действительно обстоит так, как он говорит. Но этого недостаточно. Не должно быть случайного совпадения. Он должен именно знать, что он знает: знание ‒ это его собственное ментальное состояние; он не может – только если его рассудок не помутнен каким-то особым образом – в этом сомневаться или быть неправым. Итак, если знание, что это так, является знанием лишь тогда, когда это действительно так; и если знание есть в человеке, так что он не может заблуждаться в том, является ли это знанием; тогда он (следовательно) также непогрешим в том, что дела обстоят так, как это знает знание; и следовательно, факт, который ему известен, подобно знанию, должен находиться в нем.

И это, разумеется, указывает на возможный способ применения «Я знаю». «Я знаю, что это так» в таком случае означает: «Это так, либо я сумасшедший».

Значит, когда я, не пытаясь при этом солгать, говорю: «Я знаю, что это так», то могу оказаться неправ только в случае какого-то особого помутнения сознания.

409. Как получается, что сомнение не подчиняется произволу? – И если это так, – не может ли ребенок сомневаться во всем, потому что он удивительно одарен?

410. Можно начать сомневаться, только когда научился несомненному; как и ошибиться в счете можно только тогда, когда научился считать. Тогда это, конечно, непроизвольно.

411. Представь, один ребенок оказался в высшей степени смышлен, столь смышлен, что его сразу можно научить сомнительности существования всех вещей. То есть, с самого начала он учится говорить так: «Это предположительно стул».

Ну, а как он обучится вопросу: «Это действительно стул?» –

412. Не занимаюсь ли я детской психологией? – Я связываю понятие обучения с понятием значения.

413. Один – убежденный реалист, другой – убежденный идеалист. И соответствующим образом они обучают своих детей. Они оба не хотят привить своим детям ложное знание относительно такой важной вещи, как существование или не-существование внешнего мира.

Чему же они станут учить своих детей? Использовать в разговоре фразу «Существуют физические предметы» или прямо противоположному?

Если кто-то не верит в существование фей, то ему не нужно учить своих детей предложению «Феи не существуют», он может просто не учить их слову «фея». В каком случае им придется сказать «Существует…..» или «Не существует…..»? Только если они столкнутся с людьми, которые придерживаются противоположной веры.

414. Но идеалист все же обучит своих детей слову «стул», ведь он стремится научить их делать всякую всячину, к примеру, приносить стул. Так в чем же состоит отличие того, что говорят дети, воспитанные в идеалистической традиции, от того, что говорят дети-реалисты? Не будет ли это отличие лишь разницей между боевыми кличами?

415. Разве не начинается игра «Предположительно это…..» с разочарования? И может ли самая первая установка быть направлена на возможное разочарование?

416. «Получается, что прежде всего ему должны внушить ложную уверенность?»

В их языковой игре об уверенности и неуверенности еще нет речи. Вспомни: ведь они учатся что-то делать.

417. Языковая игра «Что это такое?» – «Стул» – не похожа на такую языковую игру: «Как ты думаешь, что это?» – «Это могло бы быть стулом».

418. Нет никакого смысла начинать обучение кого-то с того, что «Это кажется красным». Это он должен произнести сам, спонтанно, если ранее он узнал значение слова «красный», то есть технику использования этого слова.

419. Фундаментом всякого объяснения является натаскивание. (Над этим стоило бы задуматься воспитателям.)

420. «Это мне кажется красным». – «А как выглядит красное?» – «Так». При этом нужно указать на верный образец.

421. Если сначала он учит названия цветов, – что ему втолковывают? Ну, например, при взгляде на нечто красное он учится восклицать «Красное». – Но будет ли это правильным описанием, или же то, что он сперва учит названия цветов, должно означать: «Он учится называть ‘красным’ то же, что и мы называем ‘красным’»? – Правильными являются оба описания.

Как от этой языковой игры отличается такая языковая игра: «Каким тебе это видится?»

Но кого-то можно было бы обучить названиям цветов, заставляя его глядеть на белые предметы сквозь цветные очки. То, чему я его учу, должно быть навыком. То есть теперь, реагируя на приказ, он сможет принести нечто красное; или упорядочить предметы по их цвету. Но что же такое «нечто красное»?

422. Почему ребенка не учат сразу же языковой игре «Это кажется мне красным»? Потому ли, что он еще не способен уловить тонкое различие между кажимостью и бытием?

423. Красное зрительное ощущение это новое понятие.

424. Языковая игра, которой мы обучаем ребенка в дальнейшем, такова: «Мне кажется, это…… тебе кажется, это…..» В первой языковой игре человек в качестве воспринимающего субъекта не выходит на первое место.

425. Ты добавляешь к языковой игре новое сочленение. Что, впрочем, не означает, что теперь им всегда будут пользоваться.

426. Внутренний взгляд на ощущение – какую связь он должен устанавливать между словом и ощущением; и чему должна служить эта связь? Обучали ли меня этому, когда я учился употреблять это предложение, продумывать эту мысль? (Ведь продумывать эту мысль – вот чему я должен был научиться.)

Разумеется, мы учимся и тому, чтобы направлять свое внимание и на вещи, и на ощущения. Мы учимся наблюдать и описывать наблюдение. Но как меня обучают этому; как в этом случае контролируется моя ‘внутренняя деятельность’? На основании чего будут судить, куда в действительности я направлял внимание?

427. «Стул остается тем же, смотрю я на него или нет» – это может и не быть истинным. Люди часто смущаются, когда их разглядывают. «Стул продолжает существовать, разглядываю я его или нет». Это может быть эмпирическим предложением, либо его можно рассматривать грамматически. Но, когда его произносят, просто-напросто можно думать о понятийном различии объекта и чувственного впечатления.

428. Но не существенно ли для игры согласие людей? Не должен ли тот, кто обучается ей, прежде узнать значение слов «таким же образом», и не предполагает ли это согласия? и т. д.

429. Ты говоришь «Это красное», но как решить, прав ли ты? Не решается ли это согласием людей? – Но разве я ссылаюсь на это согласие в своих суждениях о цвете? Разве так это происходит: я прошу некоторое количество людей разглядывать некий предмет; при этом каждому из них приходит в голову определенная группа слов (так называемые «названия цветов»); если большинству наблюдателей придет, например, на ум слово «красный», то предмету подобает предикат «красный». Такая техника может иметь свою значимость.

430. Названию цвета обучают так: например, «Это красное». – Наша языковая игра осуществляется, конечно, только если господствует определенное согласие, но понятие согласия не входит в языковую игру. Если бы согласие было всеобщим, его понятие было бы совершенно неизвестным.

431. Решается ли согласием людей, что такое красное? Решается ли это голосованием большинства? Учат ли нас так определять цвета?

432. Языковую игру «Принеси что-то красное» я могу описывать только тому, кто и сам умеет в нее играть. Других я могу лишь обучать этой игре. (Относительность.)

433. «Сейчас я воспринимаю ЭТО —». Ну, потом следует некая форма ОПИСАНИЯ. Слово «это» можно было бы объяснить так: Представим себе непосредственную передачу опыта! Но каков наш критерий того, действительно ли опыт был передан? «Ну, он просто имеет тот же опыт, что и я». – Но как он ‘имеет’ мой опыт?

434. Что значит «обозначать, именовать одно ощущение одним словом»? Разве тут нечего исследовать?

Представь себе, ты начинаешь с языковой игры с физическими объектами, а затем объявляется, что теперь будут именоваться и ощущения. Не получится ли, что сначала говорили о передаче имущества, а потом вдруг о передаче радости от имущества или гордости за имущество? Не должны мы здесь учиться чему-то новому? Чему-то новому, что мы также называем «передачей».

435. Описание субъективно видимого более или менее родственно описанию предмета, но именно поэтому оно функционирует не как описание предмета. Как сравнивают зрительные ощущения? Как мне сравнить свои зрительные ощущения со зрительными ощущениями другого человека?

436. “Verifying by inspection” – выражение, совершенно сбивающее с толку. То есть оно подразумевает, что сначала выполняется процесс, осмотр (это можно сравнить с разглядыванием через микроскоп или с тем, как поворачивают голову, чтобы что-то увидеть). И что затем должно последовать вио́дение. Можно было бы вести речь о «вио́дении через поворот» или «вио́дении через разглядывание». Но тогда именно оборачивание (или разглядывание) является внешним по отношению к вио́дению процессом, который (следовательно) интересует нас исключительно практически. Что хотели бы сказать, так это: «Вио́дение через вио́дение».

437. Причины, по которым мы верим предложению, разумеется, не имеют никакого отношения к вопросу о том, во что мы верим; но не таковы основания, которые грамматически относятся к предложению и говорят нам, чем оно является.

438. Нет ничего более обыденного, чем такое колебание значения выражения, когда один и тот же феномен рассматривается то как симптом, то как критерий некоего положения дел. И чаще всего в таком случае перемена значения не замечается. В науке это обычное дело – приравнять феномены, которые можно точно измерить, к определяющим критериям выражения; и затем полагать, что собственное значение обнаружено. Таким образом возникло множество недоразумений.

Существуют, например, степени удовольствия, но глупо говорить об измерении удовольствия. Верно, что в некоторых случаях измеримый феномен занимает место, которое перед ним занимал феномен неизмеримый. Слово, которое обозначает это место, тогда изменяет свое значение, и его старое значение более или менее выходит из употребления. После этого успокаиваются на том, что одно понятие является более, а другое – менее точным; и не замечают, что здесь в каждом особом случае имеются иные отношения между ‘точным’ и ‘неточным’. Это старая ошибка – не проверять частные случаи.

439. Достаточная очевидность, не имея четких границ, переходит в недостаточную. Должен ли я сказать, что естественное основание этого образования понятий состоит в сложном характере и многообразии обстоятельств человеческой жизни?

Тогда при гораздо меньшем многообразии более четко ограниченная понятийная структура казалась бы естественной. И почему кажется столь нелегким представить себе упрощенный случай?

440. Как мы должны были бы мыслить себе полный перечень правил использования какого-нибудь слова? – Что понимают под полным перечнем правил использования какой-нибудь фигуры в шахматах? Не могли бы мы всегда конструировать сомнительные случаи, в которых нормальный перечень правил ничего не решает? Подумай, к примеру, о таком вопросе: как установить, кто ходил последним, когда достоверность воспоминаний игроков подвергается сомнению?

Регулировка движения на улице разрешает и запрещает определенные действия водителей и пешеходов; но она не пытается управлять посредством предписаний совокупностью всех их действий. И было бы бессмысленно говорить об ‘идеальном’ упорядочении движения, которое бы так действовало; прежде всего, мы понятия не имеем, что мы должны понимать под таким идеалом. Если бы кто-то пожелал в каких-то пунктах строже упорядочить движение, то это не означало бы, что он пожелал приблизить его к идеалу.

441. Проанализируй также такое предложение: «Правила игры могут оставлять некоторую свободу, но все же они должны быть вполне определенными правилами». Это все равно что сказать: «Хотя ты и можешь предоставить человеку в четырех стенах некую свободу перемещения, стены должны оставаться совершенно неподвижными», – а это неверно. – «Ну, стены могли бы быть и эластичными, но тогда они имели бы вполне определенную упругость». – Что это добавляет? Кажется, это сообщение о том, что должна существовать возможность предоставить сведения о такой упругости, но это опять-таки неверно. «Стена всегда имеет определенную упругость – знаю я об этом, или нет»: то есть это заявление о соблюдении формы выражения. Той, которая употребляется как форма идеала точности. Словно некий параметр изложения.

442. Приверженность какой-то форме выражения, когда она проявляется в виде предложения, имеющего дело с предметами (а не знаками), должна быть ‘a priori’. Ведь ее противоположность действительно невообразима, поскольку ей соответствует форма мысли, форма выражения, которую мы исключили.

443. Представь себе, что люди имели бы обыкновение указывать на предметы так, что пальцем описывали бы вокруг предметов круг. Тогда можно было бы представить себе и философа, который вещал бы: «Все вещи суть округлые; ибо стол выглядит так, печь – так, лампа – так» и т. д., описывая всякий раз около вещи в воздухе круг.

444. У нас есть теория; ‘динамическая’ теория предложения, языка, но она предстает для нас не как теория. Ведь характерным для такой теории является то, что она рассматривает частный, яркий и наглядный случай и утверждает: «Это свидетельствует, что так вообще обстоят дела; этот случай ‒ прообраз всех случаев». – «Разумеется! Так и должно быть», ‒ говорим мы и этим удовлетворяемся. Мы приходим к той форме изложения, которая убедительна для нас. Но это так, словно теперь мы увидели нечто лежащее под поверхностью.