Zettel

298. Отсюда не следует, что процесс понимания – это деятельность, посредством которой мы предъявляем сам факт своего понимания. Вопрос, является ли понимание этой деятельностью, ошибочен. Он должен формулироваться не так: «Является ли понимание этой деятельностью – не есть ли оно другая деятельность?» – Но скорее так: «Используется ли ‘понимание’ для обозначения этой деятельности – не используется ли оно иначе?»

299. Мы говорим: «Если при умножении вы всегда следуете правилу, то должен получаться один и тот же результат». Ну, если это просто немного истерический стиль университетской речи, нам не стоит слишком им интересоваться. Но это выражение той установки по отношению к технике счета, которая в нашей жизни проявляется повсеместно. Акцент на слове «должен» лишь соответствует неумолимости этой установки не просто по отношению к технике счета, но и по отношению к бесчисленным родственным навыкам.

300. Словами «Это число является логичным продолжением данного ряда» я мог бы подвести кого-то к тому, чтобы в будущем он назвал то-то и то-то «логичным продолжением». Что такое ‘то-то и то-то’, я могу показать только на примерах. Т. е. я учу его продолжать ряд (основной ряд), не используя такое выражение, как ‘закон ряда’; скорее, чтобы получить субстрат для значения алгебраических правил или чего-то похожего на них.

301. Он должен продолжать так без основания. Но не потому, что пока ему еще не растолковали основание, а потому, что – в этой системе – основания нет вовсе. («Цепочка оснований имеет конец».)

И это ‘так’ (в словосочетании «продолжать так») обозначается посредством цифры, значения. Ибо на этой ступени выражение правила объясняется посредством значения, а не значение посредством правила.

302. В том-то и дело, что когда говорят «Ты разве не видишь…?», правило не используется, оно является тем, что объясняется, а не тем, что объясняет.

303. «Он схватывает правило интуитивно». – Но почему именно «правило»? А не всего лишь то, как ему теперь следует продолжать?

304. «Как только он увидит, что правильно, поймет одну из бесконечного множества связей, на которые я пытаюсь обратить его внимание, – как только он ухватит это, он без труда продолжит ряд правильно. Признаю, что он может всего лишь угадывать (интуитивно угадывать) связь, которую я подразумеваю, – но когда это удалось, игра сделана». – Однако этого ‘правильного’, подразумеваемого мной, не существует. Сравнение ложно. Здесь не существует своеобразного рулевого колеса, которое он должен ухватить, правильной машины, которая после того, как выбор направления сделан, дальше повезет сама. Это может быть чем-то таким, что разыгрывается в нашем мозгу, но нас это не интересует.

305. «Делай то же самое!» Но ведь при этом я должен указать на правило. Которое, следовательно, он должен уже уметь применять. Иначе что означало бы для него выражение этого правила?

306. Угадывать значение правила, схватывать его интуитивно могло бы означать только одно: угадывать его применение. Но это же не может означать: угадывать вид применения, правило для него. Об угадывании здесь вообще нет речи.

307. Например, я мог бы угадать, какое продолжение доставит другому человеку радость (скажем, по выражению его лица). Угадывать способ применения правила можно было бы лишь тогда, когда уже есть выбор между различными способами применения.

308. В таком случае можно было бы также подумать, что он, вместо того чтобы ‘угадать способ применения правила’, его выдумает. Ну, а как бы это выглядело? – Должен ли он, допустим, сказать: следовать «Правилу +1» может означать, что нужно писать: «1, 1+1, 1+1+1 и т. д.»? Ведь это «и т. д.» как раз уже предполагает владение техникой.

Вместо «и т. д.» он также мог бы сказать: «Ты уже знаешь, что я имею в виду». И его объяснение было бы просто дефиницией выражения «следовать правилу +1». Это было бы его «выдумкой».

309. Скажем, мы копируем цифры от 1 до 100 и таким образом вычисляем, размышляем.

Я мог бы это выразить так: Копируя цифры от 1 до 100, – как я узнаю, что получу цифровой ряд, который верен при счете? И что здесь является проверкой для чего? Или же как я должен описывать здесь важные эмпирические факты? Должен ли я сказать: опыт свидетельствует, что я считаю всегда одинаково? или что при копировании не пропадает ни одна цифра? или что цифры остаются на бумаге как они есть, даже если я на них не смотрю? Или важны все эти факты? Или я должен сказать, что, действуя так, мы просто не сталкиваемся с затруднениями? Или что нам почти всегда кажется, что все в порядке?

Так мы думаем. Так мы действуем. Так мы говорим об этом.

310. Представь, что тебе предстоит описать, как люди учатся считать (скажем, в десятичной системе). Ты описываешь, что говорит учитель, что он делает и как на это реагируют ученики. Среди того, что говорит и делает учитель, встречаются слова и жесты, которые поощряют учеников к продолжению ряда; также встречаются выражения типа «Теперь он умеет считать». Помимо указаний на то, что говорит и делает учитель, должно ли описание содержать и мои собственные суждения относительно того, что теперь ученики умеют считать или они теперь поняли, что́ такое числительное? Если я не включу такие суждения в описание, будет ли оно неполным? А если включу, не выйду ли я за рамки описания? – Могу ли я воздержаться от таких суждений и в оправдание сказать: «Это все, что происходит»?

311. Не должен ли я, скорее, спросить: «Что вообще делает описание? Для чего оно нужно?» – Разумеется, в другом контексте мы знаем, что такое полное и неполное описание. Спроси себя: как используются выражения «полное» и «неполное описание»?

Полностью (или не полностью) передать речь. Принадлежит ли к полному описанию интонация, мимика, искренность или неискренность чувств, намерения говорящего, его старание? Или для нас принадлежность чего-либо к полному описанию определяется тем, какова цель описания, что хочет делать с ним получатель?

312. Выражение «Это все, что происходит» устанавливает границу тому, что мы называем «происходить».

313. Когда все уже описано, обуревает искушение сказать еще кое-что. – Откуда такое влечение? Какая аналогия, какая ложная интерпретация его порождает?

314. Здесь мы сталкиваемся с примечательным и типичным явлением в философских исследованиях: трудность заключается не в том, чтобы найти решение, а в том, чтобы признать в качестве решения нечто, что выглядит только как первый шаг к решению. «Мы уже все сказали. – Решением является не то, что из этого следует, но именно это!»

Это, я полагаю, связано с тем, что мы ошибочно ожидаем объяснения; в то время как описание уже является решением затруднения, если найти ему правильное место в нашем рассмотрении. Если мы остановимся на нем и не будем пытаться выйти за него.

Вот что трудно: остановиться.

315. «Почему ты требуешь объяснений? Когда они будут даны, ты опять подойдешь к пределу. Они не могут повести тебя дальше, чем ты есть сейчас».

316. Можно использовать красный предмет в качестве образца для рисования красноватого белого или красноватого желтого (и т. д.), – но можно ли также использовать его в качестве образца для рисования, например, сине-зеленого оттенка? – Как если бы я увидел, что кто-то, соблюдая все внешние признаки точного копирования, ‘воспроизводит’ красное пятно как сине-зеленое? Я сказал бы «Ума не приложу, как он это делает!» Или же «Представления не имею, что он делает». – Но предположим, он всегда ‘копирует’ этот красный тон как сине-зеленый, а, скажем, другие тона красного – систематически как другие сине-зеленые тона, что́ я должен сказать – что он копирует или что он не копирует?

Но что это означает: я не знаю, ‘что он делает’? Разве я не вижу, что он делает? – Но я не могу заглянуть в него. – Только не эта аллегория! Когда я вижу, как он копирует красное как красное, – что мне известно в этом случае? Знаю ли я, как я это делаю? Конечно, говорят: я рисую именно те же цвета. – Но как быть в случае, когда он говорит: «А я рисую подделку под этот цвет»? Наблюдаю ли я особый процесс опосредования, когда я рисую ‘тот же’ цвет?

Предположим, я знаю, что он честный человек; он воспроизводит, как я это описывал, красный цвет посредством сине-зеленого – но не всегда один и тот же тон посредством одного и того же, а с помощью то одного, то другого. – Должен ли я сказать «Я не знаю, что он делает»? – Он делает то, что я вижу, – но я бы так никогда не сделал; я не знаю, почему он так делает; его образ действий ‘для меня непостижим’.

317. Можно было бы представить себе отрицательный портрет, то есть такой, что он должен изображать господина N так, как тот не выглядит (следовательно, он будет считаться скверным изображением, если окажется похожим на N).

318. Я не могу описать, как (вообще) должно использоваться правило, когда обучаю, тренирую тебя использовать правило.

319. Я мог бы, например, сделать из такого обучения звуковое кино. Учитель иногда говорит «Так правильно». Если ученик его спросит «а почему?», то он ничего – во всяком случае, ничего релевантного – не ответит, даже не это: «Ну, потому что мы все так делаем»; это не будет основанием.

320. Почему кулинарные правила я не называю произвольными, а правила грамматики назвать произвольными пытаюсь? Потому что ‘приготовление пищи’ определяется через свою цель, а ‘говорение’, напротив, нет. Поскольку употребление языка в определенном смысле автономно, а приготовление пищи и стирка – в этом смысле – нет. Кто руководствуется на кухне какими-то иными, а не кулинарными, правилами, тот готовит скверно; но тот, кто следует каким-то иным правилам в качестве правил шахматных, играет в другую игру[63]; и кто руководствуется иными грамматическими правилами, чем те-то и те-то, не говорит из-за этого что-то ложное, но просто говорит о чем-то другом.

321. Если правило, относящееся к какому-то слову в предложении, присоединить к предложению, смысл последнего не изменится.

322. Язык определен для нас не как устройство, исполняющее определенное назначение. «Язык» есть для нас имя собирательное, и я понимаю под ним немецкий язык, английский язык и т. д., а еще различные знаковые системы, обладающие большим или меньшим родством с этими языками.

323. Знание нескольких языков помогает нам не принимать всерьез философию, которая заложена в форме каждого из них. Но в то же время мы не замечаем своих собственных предрассудков (как за, так и против), относящихся к некоторым формам выражения; не замечаем, что как раз это особое напластование множества языков приводит нас к определенной картине.

324. Учится ли ребенок только говорить или одновременно он учится и думать? Научается ли он смыслу умножения до или после того, как научится умножать?

325. Как я прихожу к понятию ‘предложение’ или к понятию ‘язык’? Только через языки, которыми овладел; как же еще? – Но в определенном смысле мне кажется, что они ведут за пределы самих себя, ибо сейчас я в состоянии выдумать, например, множество слов и сконструировать новый язык. – Следовательно, такое построение еще принадлежит к понятию языка. Но только если я желаю его определять именно так.

326. Понятие живого существа столь же смутно, как и понятие языка.

327. Сравни: Придумать игру – придумать язык – придумать машину.

328. То, что некое предложение не имеет смысла, важно для философии; но важно и то, что оно звучит несуразно.

329. Я сочиняю план не только для того, чтобы быть понятым другими, но и для того, чтобы самому иметь о предмете ясное представление. (То есть язык это не только средство сообщения.)

330. Что означает: «Это уже другая игра!»? Как я использую такое предложение? Как сообщение? Ну, скажем, как подготовку к сообщению, которое перечислит отличия и разъяснит последствия. Но и как выражение того, что я именно потому-то в этом больше не участвую или же занимаю другую позицию по отношению к этой игре.

331. Правила грамматики пытаются оправдать посредством предложений вида «Но ведь в действительности имеется четыре основных цвета». И против возможности такого оправдания, которое строится по образцу оправдания предложения через указание на его верификацию, направлено то высказывание, что правила грамматики произвольны.

Но разве нельзя сказать, что в некотором смысле грамматика слов, обозначающих цвета, характеризует мир как он есть фактически? Так и тянет сказать: разве не тщетно искать пятый основной цвет? Разве основные цвета не объединяются, поскольку имеют сходство, например, подобно формам или музыкальным тонам? Или же когда я представляю это разделение мира в качестве истинного разделения, я уже имею в голове предвзятую идею в качестве парадигмы? О которой, допустим, потом я могу сказать лишь следующее: «Да, это способ, каким мы рассматриваем вещи» или «Мы просто хотим создать именно такую картину». То есть если я скажу: «основные цвета, конечно же, обладают определенным сходством между собой» – откуда я беру понятие этого сходства? Точно так же как понятие ‘основной цвет’ есть не что иное, как ‘синий или красный или зеленый или желтый’, – разве понятие такого сходства не дано нам только через эти четыре цвета? И правда, разве это не одинаковые понятия? – «Ну да, разве можно было бы так же объединить красный, зеленый и круглый?» – А почему бы и нет?

332. Не думай, будто у тебя есть понятие цвета лишь потому, что куда бы ты ни посмотрел, ты видишь цветные объекты.

(И не думай, будто понятие отрицательного числа у тебя есть оттого, что у тебя есть долги.)

333. «Красное есть нечто специфическое», это означает почти что: «Это есть нечто специфическое» – и при этом указывают на нечто красное. Но чтобы это было понятно, заранее уже следует иметь в виду наше понятие ‘красный’, употребление этого образца.

334. Я же могу один раз выразить ожидание словами «я ожидаю красный круг», а в другой раз вместо двух последних слов нарисовать цветную картинку с красным кругом. Но при таком выражении не существует двух вещей, соответствующих двум отдельным словам «красный» и «круг». Следовательно, способ выражения во втором языке совершенно другого рода.

335. Помимо этого, еще возможен язык, в котором ‘красный круг’ выражался бы через рядоположение круга и красного пятна.

336. А если бы теперь у меня было два знака: выражение «красный круг» и цветная картинка, или образ, красного круга, то ведь возник бы вопрос: Как же тогда одно слово соответствует цвету, а другое – форме?

Ибо представляется возможным сказать, что одно слово обращает внимание на цвет, а другое на форму. Но что это означает? Как можно перевести эти слова в эти картинки?

Или же: когда мы словом «красный» вызываем в памяти цвет, он ведь должен быть связан с какой-либо формой; как же в таком случае я могу абстрагироваться от формы?

И здесь первостепенным будет не вопрос: «Откуда он знает, от чего должен абстрагироваться?», но: «Как это вообще возможно?» или: «Что это означает?»

337. Вероятно, это станет яснее, если сравнить два языка, в одном из которых слова «красный круг» заменяет красная табличка и табличка с изображенным на ней кругом (скажем, черным на белом фоне); а в другом вместо всего этого нарисован красный круг.

Как же здесь происходит перевод? Допустим, он сперва смотрит на красную табличку и выбирает красный карандаш, затем на круг, ну и выводит этим карандашом круг.

Сначала научились бы, видимо, тому, что первая табличка всегда определяет выбор карандаша, а вторая ‒ то, что именно мы должны нарисовать этим карандашом. Таким образом, две эти таблички принадлежали бы к различным видам высказываний (примерно как имя существительное и глагол). Но в другом языке не было бы ничего, что можно было бы назвать двумя разными словами.

338. Если некто скажет «Красный цвет является составным», – мы не сможем выяснить, на что он намекает, что он собирается делать с этим предложением. Но если он скажет: «Этот стул является составным», то, даже не зная, о каком составе он говорит, мы сможем сразу же многими способами осмыслить его утверждение.

К факту какого рода я пытаюсь здесь привлечь внимание?

В любом случае это значимый факт. – Нам непривычны технические приемы, на которые могло бы намекать это предложение.

339. Здесь мы описываем языковую игру, которой не можем научиться.

340. «В этом случае с ним должно происходить нечто совершенно иное, нечто, с чем мы не знакомы». – Это показывает нам, как мы действуем, когда пытаемся установить, происходит ли ‘в ком-то другом’ нечто иное или то же самое, что и в нас. Это показывает нам, сообразуясь с чем мы судим о чужих внутренних процессах.

341. Можешь ли ты представить, что видит дальтоник? А сможешь нарисовать комнату, как она видится ему?

Сможет ли он нарисовать, как он ее видит? Ну, а могу ли я нарисовать, как ее вижу я? В каком смысле я мог бы это сделать?

342. «Кто видел вокруг только серое, черное и белое, тому следует дать что-то, дабы он узнал, что бывает красное, зеленое и т. д.» И что же ему следует дать? Ну, цвета. То есть, к примеру, это, и это, и это. (Представь себе, например, что в его мозг должны быть помещены цветные образцы, в дополнение к серому и черному.) Но станет ли это средством для достижения цели в его будущих действиях? Или его действия в самом деле будут опираться на эти образцы? Хочу ли я тем самым сказать: «Следует дать ему нечто, ибо ясно, что в противном случае он не сможет…..» – или: «Его зрительное поведение содержит новые компоненты»?

343. Опять же, что мы называем «объяснением видения»? Можно ли сказать: Ну, ты же знаешь, что обычно означает «объяснение»; так применяй это понятие и здесь!

344. Могу ли я сказать: «Посмотри! Тогда ты увидишь, что это необъяснимо». – Или: «Упивайся красным цветом, и ты увидишь, что его нельзя изобразить с помощью других цветов!» – И если другой человек согласится со мной, будет ли это свидетельством того, что он воспринимал все так же, как и я? – И что означает наша склонность так говорить? Красное является нам изолированно. Почему? Что ценного в таком явлении, такой склонности?

Но можно было бы спросить: На какое характерное свойство «объяснения» указывает эта наша предрасположенность?

345. Подумай о предложении «Красный не является смешанным цветом» и о его функции.

Языковая игра с цветами характеризуется именно тем, что мы можем сделать, и тем, чего мы сделать не в состоянии.

346. Высказывание «Не существует красноватого зеленого» родственно предложениям, которые мы используем в качестве математических аксиом.

347. То, что посредством определенных понятий мы вычисляем, а посредством других нет, показывает, сколь разнообразны понятийные инструменты (как мало у нас причин предполагать здесь единообразие). [Заметка на полях: По поводу предложений о цвете, схожих с математическими предложениями, например: синий темнее, чем белый. Сюда же гётевское учение о цвете.]

348. «Возможность согласия уже предполагает некоторое согласие». – Представь, кто-то сказал бы: «Умение играть в шахматы есть некий вид игры в шахматы»!

349. Очень трудно описать траекторию мысли, где уже много маршрутов движения – твоих ли собственных, или чужих – и не оказаться в какой-нибудь уже проторенной колее. Это трудно: хотя бы немного отступить от протоптанных ранее мыслительных троп.

350. «Это так, словно наши понятия обусловлены каркасом фактов».

А это значит: Если ты мыслишь определенные факты иначе, описываешь их иначе, чем они есть, тогда ты не можешь вообразить себе применение определенных понятий, поскольку правила их применения не имеют аналогов в новых обстоятельствах. – То, что я говорю, сводится, таким образом, вот к этому: Закон дан людям, и юрист, по всей видимости, способен сделать из него выводы для любого случая, который встречается в его повседневной практике, следовательно, закон несомненно имеет свое применение, несет определенный смысл. Но несмотря на это, закон имеет силу лишь вполне определенного рода; и если существо, которое предстает перед судом, абсолютно отлично от человека, то, например, решить, совершен ли этим существом поступок со злым умыслом, будет не только сложно, но (попросту) невозможно.

351. «Если бы люди в целом не сходились во мнениях о цвете вещей, если бы разногласия не были редким исключением, нашего понятия цвета могло бы не существовать». Нет: – нашего понятия цвета не существовало бы.

352. Итак, хочу ли я сказать, что определенные факты являются благоприятными для образования определенных понятий; или же неблагоприятными? И учит ли этому опыт? Это эмпирический факт, что люди, узнавая новые факты, переделывают, изменяют свои понятия; и в результате то, что прежде было для нас важным, становится несущественным, и наоборот. (Обнаруживается, например, следующее: то, что раньше считалось качественным различием, есть, в сущности, различие лишь количественное.)

353. Однако нельзя ли сказать: «Если бы существовала только одна субстанция, то для слова ‘субстанция’ не нашлось бы применения»? Но ведь это означает: Понятие ‘субстанция’ предполагает понятие ‘различие субстанций’. (Как понятие шахматного короля предполагает понятие хода в шахматах, или как понятие цвета – понятие множества цветов.)

354. Между зеленым и красным, я хочу сказать, пролегает пустота геометрическая, а не физическая[64].

355. Следовательно, ничто физическое этому не соответствует? Этого я не отрицаю. (Предположим, что это просто наша привычка к данным понятиям, к данной языковой игре? Но я не говорю, что это так.) Если мы на примерах обучаем человека таким-то и таким-то техническим приемам, – тогда то, что потом с некой новой ситуацией он обходится так, а не иначе, а в каких-то случаях запинается, то есть то, что для него, следовательно, такой-то способ, но не другой является ‘естественным’ продолжением, уже само по себе есть в высшей степени важный факт природы.

356. «Но если я подразумеваю под ‘синевато-желтым’ зеленое, то я понимаю это выражение иначе, чем первоначальным образом. Первоначальное понимание обозначает другой и именно неторный путь».

Однако что здесь будет правильной аллегорией? Аллегория физически неторного пути или аллегория несуществования пути? Другими словами, аллегория физической или математической невозможности?

357. Мы обладаем системой цветов, как обладаем системой чисел.

Заложены ли эти системы в нашей природе или в природе вещей? Как нужно об этом говорить? – Не в природе чисел или цветов.

358. Разве в этой системе есть что-то произвольное? И да и нет. Она сродни и произвольному, и непроизвольному.

359. На первый взгляд, очевидно, что мы не готовы признавать никакого промежуточного цвета между красным и зеленым. (И не важно, всегда ли это столь очевидно или это лишь результат воспитания и опыта.)

360. ‘a расположено между b и c и лежит ближе к b, чем к c’ – это типичное отношение между ощущениями одного вида. Например, существует языковая игра, в которой отдается такой приказ: «Вызови у себя ощущение где-то между этим и этим ощущениями, ближе к первому, чем ко второму!» А также: «Назови два ощущения, между которыми располагается это ощущение».

361. И здесь важно, что в отношении, например, серого ответом будет «черное и белое», фиолетового – «синее и красное», розового – «красное и белое» и т. д.; но не «красное и зеленое» – для оливкового.

362. Этим людям знаком красновато-зеленый цвет. – «Но ведь такого не существует!» – Какое странное предложение. – (Как ты можешь это знать?)

363. Скажем так: Должны ли эти люди замечать противоречие? Возможно, они слишком тупы для этого. Тогда снова: а может и нет. –

364. Да, но разве природе нечего сказать здесь? Конечно, – но слышимой она делает себя другим способом.

«Рано или поздно ты столкнешься с существованием и не-существованием!» Но это означает, разумеется, что ты столкнешься с фактами, а не с понятиями.

365. Чрезвычайно важный факт состоит в том, что цвет, который мы склонны называть, например, «красновато-желтым», действительно может быть получен, если смешать (в разных пропорциях) красный и желтый. И в том, что цвет, полученный посредством смешения красного и желтого, мы не в состоянии непосредственно распознать как цвет, созданный таким способом. (Но что означает здесь это «непосредственно»?)

366. Путаница во вкусах: Я говорю «Сладко», другой говорит «Кисло» и т. д. Кто-то подходит и заявляет: «Все вы не имеете ни малейшего представления о том, о чем говорите. Вы больше не имеете никакого представления о том, что вы однажды назвали вкусом». Что здесь послужило бы знаком того, что мы все еще имеем какое-то представление? ((Связано с вопросом о путанице в счете.))

367. Но не могли бы мы посредством этой ‘путаницы’ играть в некую языковую игру? – Однако остается ли она прежней? –

368. Представим себе людей, которые выражают промежуточный между красным и желтым цвет, например с помощью некоего рода десятичных дробей в двоичной записи, вот так: П,ЛЛПЛ и т. д., где, скажем, желтый располагается с правой стороны (П), а красный – с левой (Л). – Уже в детском саду эти люди учатся описывать цветовые оттенки таким вот образом и на основании подобных описаний выбирать цвета, смешивать их и т. д. Они будут относиться к нам так, как люди с абсолютным слухом относятся к тем, кому слуха очевидным образом недостает. Они могут делать то, чего не можем делать мы. [Заметка на полях: Сомнительно.]

369. Но здесь хочется спросить: «Но разве такое представимо? Поведение – да, пожалуй! Ну, а внутренний процесс, переживание цвета?» И нелегко найти, что на это ответить. Могли бы те, кто не обладает абсолютным слухом, догадываться, что люди с абсолютным слухом существуют?

370. Блеск или отражение: если рисует ребенок, он никогда не будет их изображать. Да и довольно нелегко поверить, что они могут быть изображены обычными масляными или акварельными красками. [Заметка на полях: К нашему понятию ‘цвета’.]

371. Как будет выглядеть общество поголовно глухих людей? А как ‒ общество ‘слабоумных’? Важный вопрос! А каким было бы общество, в котором не играют в большинство наших языковых игр?

372. В нашем воображении слабоумные рисуются дегенеративными, в чем-то принципиально неполноценными, словно с лохмотьями мыслей. Скорее в состоянии беспорядка, а не более примитивного порядка (что было бы куда более плодотворным взглядом).