Zettel

233. «Только картина, проникнутая намерением, приближается к действительности как ее мерило. Извне она кажется равно безжизненной и изолированной». – Это подобно тому, как если бы мы поначалу рассматривали картину так, словно мы в ней живем, будто и предметы, написанные на ней, окружают нас в действительности, а потом мы делали бы шаг назад и оказывались снаружи, созерцали бы раму, и картина становилась просто разрисованной поверхностью. Таким образом, когда мы намереваемся сделать что-то, мы окружены картинами нашего намерения, и мы живем среди них. Но когда мы выходим за пределы намерения, оно оказывается простыми пятнами на холсте, безжизненными и не представляющими для нас никакого интереса. Когда мы стремимся к чему-то, мы живем в пространстве намерения, среди картин (теней) намерения, наряду с действительными вещами. Представим себе, что мы сидим в затемненном кинозале и будто бы проникаем в фильм, живем в нем. И тут зал озаряется светом, но кино продолжают проецировать на экран. Однако теперь мы неожиданно оказываемся снаружи и видим это как движения светлых и темных пятен на поверхности экрана.

(Во сне порой случается так, что мы сначала читаем какую-то историю, а потом сами в ней действуем. И после пробуждения ото сна иногда это выглядит так, будто мы вернулись назад из сна и видим его теперь перед собой как чуждую картину.) И это также означает что-то вроде «жить на страницах книги».

234. Не то чтобы этот символ далее не мог быть истолкован, просто я этого не делаю. Я не истолковываю его, поскольку чувствую себя в нынешней картине как дома. Если я что-то толкую, то перехожу с одного уровня мысли на другой.

235. Если я рассматриваю подразумеваемый символ ‘со стороны’, то мне становится ясно, что он мог бы быть истолкован так-то и так-то; если это одна ступень моего мыслительного пути, то это естественная для меня остановка, и его дальнейшее истолкование меня не занимает (и не тревожит). – Это подобно тому, как, имея при себе и используя таблицу, например, расписание поездов, я совершенно не беспокоюсь о том, что вообще-то таблица может допускать различные толкования.

236. Если я попытаюсь описать процесс намерения, я прежде всего почувствую, что оно может сделать то, что должно делать, только если содержит очень точную картину того, что намеревается сделать. Но этого тоже недостаточно, потому что картина, какой бы она ни была, может интерпретироваться по-разному; поэтому эта картина тоже остается изолированной. Когда взглядом схватывается одна эта картина, она внезапно становится мертвой, из нее словно изъяли что-то, что раньше давало ей жизнь. Это не мысль, не намерение; какие бы сопровождения мы для нее ни воображали, артикулированные или неартикулированные процессы или любое чувство, она остается изолированной, она не указывает ни на какую реальность вовне.

На это кто-то скажет: «Конечно, намеревается не сама картина, а мы с ее помощью». Но если это намерение, это значение опять же есть то, что осуществляется посредством картины, тогда я не вижу, зачем здесь нужен человек. Процесс пищеварения тоже может изучаться как химический процесс, независимо от того, что он происходит внутри человека. Мы хотим сказать «Значение, конечно, по сути дела духовный процесс, процесс сознательной жизни, а не мертвой материи». Но чем таковой должен определяться в качестве именно специфического характера того, что происходит, если мы вообще еще думаем о процессе? И теперь нам кажется, что намерение вообще не может быть никаким процессом. – Потому что то, что нас здесь не удовлетворяет, – это грамматика процесса, а не специфический вид какого-то одного процесса. – Можно сказать: мы должны называть «мертвым» в этом смысле любой процесс!

237. Можно бы сказать едва ли не так: «Подразумевание (Meinung) движется, тогда как всякий процесс стоит».

238. Говорят: Как этот жест, это положение руки, эта картина могут быть желанием, чтобы то-то и то-то случилось? Это ведь не более, чем просто рука над столом, она обособлена и не содержит смысла! Как одинокая декорация, которая забыта в кладовке до начала театральной постановки. Она обладает жизнью только на сцене.

239. «В это мгновение перед моим сознанием возникла мысль». – И как она возникла? – «Я будто узрел эту картину». – Так что, мысль была картиной? Нет; ибо если я просто расскажу кому-нибудь о картине, он не ухватит мысль.

240. Картина была ключом. Или же казалась ключом.

241. Представим себе комикс в схематических картинках, то есть нечто более похожее на рассказ в нашем языке, чем последовательность реалистических картин. На таком иллюстративном языке, в частности, можно запечатлеть, скажем, ход битвы. (Языковая игра.) И предложения нашего словесного языка стоят гораздо ближе к картине этого иллюстративного языка, чем полагают.

242. Представим себе также, что нам не нужно переводить такие картины в картины реалистические, чтобы ‘понять’ их, точно так же мы не переносим фотографии или кадры из фильма в цветные картины, хотя черно-белые люди или растения в действительности показались бы нам невыразимо чуждыми и пугающими.

Ну, а что если мы сказали бы здесь: «Картина является чем-то только в языке картин»?

243. Верно, я читаю рассказ и мне наплевать на систему языка. Я просто читаю, получаю впечатления, вижу перед собой картины и т. д. Я позволяю истории проходить передо мной в виде картин, подобно истории в картинках. (Этим я, естественно, не хочу сказать, что всякое предложение вызывает во мне визуальный образ или множество образов и что визуальный образ является, скажем, целью предложения.)

244. «Предложения служат, конечно, тому, чтобы описывать, как всё обстоит», думаем мы. Предложение в качестве картины.

245. Я прекрасно понимаю эту картину, я мог бы воссоздать ее в глине. – Я прекрасно понимаю это описание, я мог бы на его основании сделать рисунок.

Во многих случаях критерием понимания можно было бы считать возможность изобразить смысл предложения в виде рисунка. (Я воображаю что-то вроде официально установленного экзамена на понимание.) Как, например, проверяется умение читать карты?

246. И осмысленной является та картина, которую я не только могу нарисовать, но и изобразить пластически, объемно. И есть резон так сказать. Но обдумывание предложения не является деятельностью, которую совершают на основании слов (как, скажем, поют по нотам). Следующий пример это покажет. Имеет ли смысл сказать: «У меня столько друзей, сколько дает решение уравнения…..»?[49] Имеет ли это смысл, по самому уравнению сразу не скажешь. И пока читаешь предложение, не известно, можно ли его вообще помыслить или нет. Поддается ли оно вообще пониманию или нет.

247. Что означает: «обнаружить, что предложение не имеет смысла»?

А что означает это: «если я подразумеваю под этим нечто, то оно уж точно должно иметь смысл»?

Ну, первое означает: не дать тому, что кажется предложением, ввести тебя в заблуждение и исследовать способы его применения в языковой игре.

А вот «если я подразумеваю под этим нечто» – означает ли что-то похожее на: «если я могу при этом нечто представить себе»? – Зачастую путь от представления ведет к дальнейшему использованию.

248. (Нечто, что на первый взгляд выглядит как предложение, но им не является.) Как-то раз мне рассказали о такой конструкции дорожного катка. Двигатель располагается внутри полого катка. Коленчатый вал проходит по оси катка и с двух сторон спицами соединен с колесами. Рабочий цилиндр крепится к внутренней стороне катка. На первый взгляд эта конструкция выглядит как машина. Но она представляет собой неподвижную систему, а поршень в цилиндре не может двигаться. Мы лишили его способности двигаться и сами этого не замечаем.

249. «Нет ничего легче, чем представить себе четырехмерный куб! Он выглядит так[50]:

– Но я не имел в виду ничего такого, я подразумевал что-то похожее на

но только в четырех измерениях! «Но разве это будет не то же самое, что я тебе нарисовал, как раз

но только в четырех измерениях?» – Нет; я не это имел в виду! – Но тогда что? Что для меня будет картиной такого куба? Ну уж никак не тот куб в четырех измерениях, который нарисовал ты! Сейчас в качестве картины у меня есть только слова и я отклоняю все то, что ты можешь мне показать.

250. Остаются ли в темноте розы красными? – Можно думать о красной розе в темноте. –

(То, что можно что-то ‘представить’, не означает, что имеет смысл говорить об этом.)

251. «Предположение, что этот человек, – который ведет себя совершенно нормально, – тем не менее слеп, вполне может иметь смысл!» – То есть: ‘это всего лишь предположение’, ‘в самом деле, я же могу такое предполагать’. А это означает: я создаю для себя картину того, что предполагаю. Пожалуй. Но что дальше? Если в неких обстоятельствах я делаю предположение о том, что некто слеп, у меня никогда нет гарантии того, что это предположение имеет смысл. И тогда то, что при этом я действительно нечто себе представлял, воображал некую картину, вовсе не играет никакой роли. Такая картина имеет значение только там, где, так сказать, она является единственной отправной точкой для того, чтобы я действительно строил гипотезы. И это все, что остается здесь от предположения.

252. «Я очень хорошо могу себе представить, что некто так поступает и при этом не видит ничего постыдного в своих действиях» – а потом следует описание, как это можно представить.

«Я могу представить себе человеческое общество, в котором считается неприличным вычислять, если только это не делается для развлечения». Это означает примерно то же, что и: эту картину я мог бы расписывать себе и дальше.

253. «На самом деле я никогда не видел, чтобы черное пятно, мало-помалу светлея, превращалось в белое пятно, а затем белое пятно начинало краснеть, пока не станет красным». Но я знаю, что это возможно, поскольку могу себе такое представить[51].

254. (При беседе о том, как бы выкроить время, часто случается, что вынимают из кармана часы, но не для того, чтобы посмотреть, сколько сейчас времени, а чтобы сделать наглядной картину его продуманного распределения.)

255. Как посредством мышления можно научиться истине? Так, как учатся лучше видеть лицо, когда его рисуют.

256. Философы, которые полагают, что можно использовать мышление для расширения опыта, должны подумать о том, что через телефон можно передать речь, но не корь.

Также я не могу по собственному желанию прочувствовать время в качестве чего-то ограниченного или же поле зрения – в качестве гомогенного и т. д.

257. Возможно ли открыть новый цвет? (Ведь дальтоник находится в том же положении, что и мы, его цвета образуют столь же исчерпывающую систему, что и наша; он не видит пробела, для заполнения которого требовались бы дополнительные цвета.)

(Сравни с математикой[52].)

258. В логике всеобщность не может простираться дальше, чем наше логическое предвидение. Или вернее: чем наш логический взгляд.

259. «Но как может человеческий разум опережать реальность и думать о том, что и проверить нельзя?» – Почему мы не должны говорить о неверифицируемом? Да потому что мы сами сделали его таким.

Порождается ли здесь ложная видимость? А как может что-то только казаться таким? Не хочешь ли ты сказать, что это самое ‘таким’ даже не является описанием? Ну, тогда это не ложная видимость, а скорее видимость, которая лишает нас ориентации. Так что мы хватаемся за голову и спрашиваем: Как это возможно?

260. Можно лишь мнимо «выйти за пределы всякого возможного опыта»; да, эти слова также имеют лишь мнимый смысл, поскольку они образованы по аналогии с осмысленными выражениями.

261. «Философия-как-если-бы» целиком основывается на этом смешении между подобием и действительностью.

262. «Но я же не могу с помощью слов мысленно раздобыть предвидение о чем-то, чего я не знаю.

(Nihil est in intellectu…[53])

Словно бы в мыслях я мог обойти кругом и мельком увидеть сзади то, что спереди увидеть было невозможно».

263. А следовательно, есть нечто верное в том, что непредставимость является критерием бессмысленности.

264. Что если кто-то сказал бы: «Я способен представить себе, как другие могут видеть стул, только если сам его вижу»? Были бы у него основания так сказать?

265. Есть ли у меня основания сказать: «Я не могу видеть |||||||||| как завершенную форму»? Что дает мне на это право? (Что позволяет слепцу говорить, что он не может видеть?)

266. Можешь ли ты представить себе абсолютный слух, не имея такового? – А ты можешь его себе представить, если он у тебя есть? – Может ли слепой представить себе зрение? Могу ли я его себе представить? – Могу ли я себе представить, что спонтанно реагирую так-то и так-то, не делая этого на самом деле? – Смогу ли я себе это лучше представить, если бы делал это? ((Относится к вопросу: Могу ли я себе представить, что некто видит |||||||||| как четкую форму.))

267. Должно ли быть эмпирическим фактом то, что тот, у кого было переживание, может его себе представить и что его не может представить никто другой? (Откуда я знаю, что слепой может представлять себе цвета?) Но: он не может играть в определенную языковую игру (не может научиться ей). Однако эмпирическое ли это заключение или eo ipso?[54] Последнее.

268. Что мы сказали бы тому, кто утверждает, будто он, не обладая абсолютным слухом, прекрасно может представить себе, что значит им обладать?

269. Если полагают, что можно было бы представить себе четырехмерное пространство, то почему бы тогда не представить и четырехмерные цвета, которые были бы цветами, допускающими, кроме насыщенности, оттенка и яркости, еще и четвертое определение?[55]

270. «Как же можно осмысленно говорить об абсолютно новом для меня способе чувственного восприятия, которое, возможно, я получу лишь когда-нибудь? Если при этом, допустим, ты не хочешь говорить именно об органе чувств».

271. Для чего служит такое предложение, как это: «Мы решительно не в состоянии представить себе ощущения жонглера вроде Растелли»?[56]

272. «Есть смысл говорить о бесконечной аллее деревьев; я ведь могу представить себе, что деревья продолжаются без конца». Это означает примерно следующее: Если есть смысл в том, чтобы сказать, что здесь аллея могла бы закончиться, то есть смысл и в том, чтобы сказать, [что здесь она не закончится и, стало быть, не закончится нигде][57]. Рамсей имел обыкновение реагировать на такие вопросы следующим образом: так думать очень даже возможно. Допустим, говорят: «Сегодня техника позволяет создать такие вещи, которые тебе и не снились». – Ну, тут еще нужно посмотреть, что ты под этим подразумеваешь. (Ты уверяешь, что эта фраза может быть помыслена – что я могу с этим поделать? Суть же не в этом. Цель фразы не в том, чтобы запутать тебя.) Что ты имеешь в виду – как понять это? Мы обязаны терпеливо проверять, как должно употребляться это предложение. Как все выглядит вокруг него. Так проявится его смысл.

273. Харди: «That ‘the finite cannot understand the infinite’ should surely be a theological and not a mathematical war-cry»[58]. Правда, это несколько неловкое выражение. Но люди хотят этим сказать вот что: «Здесь не должно быть беспорядка! Откуда этот скачок от конечного к бесконечному?» И полностью бессмысленным такой способ выражения также не является – правда, ‘конечным’, которое не может помыслить бесконечное, является не ‘человек’ или ‘наш разум’, но исчисление. И то, как оно мыслит ‘бесконечное’, заслуживает изучения. Это можно сравнить с тем, как chartered accountant[59] изучает работу предприятия. Целью является наглядное, сравнительное изложение всех применений, иллюстраций, концепций исчисления. Полный обзор всего того, что может стать причиной неясности. И этот обзор должен распространяться на широкую область, ибо широко простираются корни наших идей. – «Конечное не может понять бесконечное» в таком случае означает: оно не может работать так, как ты излагаешь, с характерной для тебя поверхностностью.

Мысль словно может летать, ей незачем ходить. Ты не понимаешь, т. е. не замечаешь, собственные дела и как бы проецируешь свое непонимание на идею посредника, где возможны самые поразительные вещи.

274. ‘Актуальная бесконечность’ есть ‘просто слова’. Или лучше так: это выражение дает лишь предварительную картину, которая пока что висит в воздухе; применение этого выражения ты обязан еще нам продемонстрировать.

275. Бесконечный ряд шаров, бесконечной длины палка. Представь, что о них идет речь в какой-нибудь сказке. Какое применение, пускай самое фантастическое, можно придумать этому понятию? Сейчас не стоит вопрос: может ли такое быть? Но: что при этом мы себе представляем? Дай своему воображению разгуляться! Теперь ты можешь получить все, что пожелаешь. Тебе нужно лишь сказать, чего ты хочешь. Итак, (только) создай словесный образ; иллюстрируй его, как ты хочешь, – рисунками, сравнениями и т. д.! Так ты подготовишь – как бы – черновик. – И еще вопрос, как тебе с ним работать. [Заметка на полях: Относится к ‘Зависит от задачи’.]

276. Думаю, во фрагменте ряда я легко смогу усмотреть некий рисунок, которому достаточно одного лишь «и т. д.», чтобы простираться в бесконечность[60].

«Я усматриваю в этом характерную черту». – Ну, нечто, что соответствует алгебраическому выражению. – «Да, но здесь ничего не написано, дано лишь нечто бесплотное». – Какая диковинная картина. – «Нечто, что не является алгебраическим выражением, нечто, для чего это всего лишь выражение».

277. Я нечто усматриваю в этом – подобно очертаниям в картинке-загадке. И если я вижу это, то говорю «Это все, что мне нужно». – Кто находит дорожный указатель, не ищет дальнейших инструкций, он просто идет. (И если вместо «он идет» я сказал бы «он следует ему», то различие двух этих высказываний состояло бы лишь в том, что второе намекало бы на определенные сопровождающие явления психологического рода.)

278. Что означает: «Прямую линию можно продолжать сколько угодно»? Не будет ли здесь «и так далее до бесконечности» совершенно отличным от «и так далее до бесконечности» математической индукции? Согласно сказанному ранее, могло бы существовать выражение для возможности продолжения линии в смысле описания прочерченного фрагмента или его продолжения. Здесь, как кажется, пока вовсе не идет речь о числах. Я могу себе представить, что карандаш, который чертит отрезок, продолжит свое движение и будет чертить все дальше и дальше. Но могу ли я себе также представить, что не существует возможности сопровождать этот процесс процессом исчисления? Я думаю, нет.

279. Когда мы говорим: «Линия, подобно правилу, внушает мне это – всегда одно и то же»? А с другой стороны, когда мы говорим: «Она продолжает внушать мне, что я должен делать – она не правило»?

В первом случае это означает: у меня нет дополнительной инстанции для понимания того, что я должен делать. Правило все делает само; мне просто надо ему следовать (и следовать – это именно нечто определенное). Например, я не чувствую странность того, что линия мне всегда что-то говорит. – Другое предложение гласит: Я не знаю, что я стану делать; линия мне подскажет.

280. Можно себе представить, что кто-то умножает с подобным чувством, при этом умножает верно; и говорит: «Ну не знаю – теперь правило мне вдруг внушает это!» – на что мы отвечаем: «Конечно, ты ведь действуешь точно по правилу».

281. Сказать, что точки, которые участвовали в этом эксперименте, расположены примерно на этой линии, например на прямой, значит сказать что-то подобное: «С этого расстояния видно, что они как будто лежат на прямой».

Об одном отрезке я могу сказать, что он создает общее впечатление прямой; но не могу сказать этого о линии  ; хотя было бы возможным, чтобы она выглядела как часть более длинной линии, в которой отклонение от прямой затерялось бы. Я не могу сказать: «Эта часть линии выглядит прямой, ибо она может быть частью линии, которая как целое производит на меня впечатление прямой». (Горы на Земле и на Луне. Земля – шар[61].)

282. «Она безответственно внушает мне то или это» означает: я не могу тебя научить, как я следую этой линии. Я не предполагаю, что ты будешь следовать ей так же, как я, даже если следуешь ей.

283. Что означает: понимать, что нечто является приказом, даже если сам приказ еще не понят? («Он имеет в виду: я должен что-то сделать, – но что именно он хочет, я не знаю»[62].)

284. Предложение «Я должен понять приказ прежде, чем смогу действовать в соответствии с ним», естественно, имеет свой смысл; но, опять же, не металогический.

285. Идея понимания, которая при этом предполагается, состоит в том, что посредством слов всё более приближаются к выполнению приказа. – В каком смысле это верно?

286. «Но я должен понять приказ, чтобы иметь возможность действовать в соответствии с ним». Здесь подозрительно это «должен». –

Подумай также о вопросе: «За сколько времени до исполнения ты должен понять приказ?»

287. «Я не могу выполнить приказ, поскольку не понимаю, что ты имеешь в виду. – А, вот теперь я тебя понял». Что тут происходило, когда я вдруг начинал понимать другого человека? Здесь много возможностей. Например, приказ может быть отдан на знакомом мне языке, но с неправильным ударением; и вдруг мне становится ясно верное ударение. Тогда я сказал бы кому-то третьему: «Теперь я его понимаю; он имеет в виду…..» и повторил бы приказ с правильным ударением. И теперь, с правильным ударением, я понял бы его; то есть теперь я не должен схватывать еще и смысл (нечто внешнее предложению, следовательно, бесплотное), но мне было бы вполне достаточно знакомого немецкого дословного текста. – Или приказ был отдан мне на понятном немецком языке, но показался мне нелепым. Потом мне пришло бы на ум одно объяснение; а, вот теперь я могу его выполнить. Или мне могло бы мысленно представляться множество различных интерпретаций, на одну из которых я наконец решился.

288. Если приказ не исполняется – где в этом случае та тень его исполнения, которую ты, как ты сам думаешь, видишь; поскольку тебе мысленно представляется такая форма: Он приказывает то-то и то-то.

289. Если связь того, что подразумевается, может быть установлена до приказа, тогда она может быть установлена и после приказа.

290. «Он выполнил то, что я ему велел». – Почему здесь не следует говорить так: имеет место тождество действия и СЛОВ?! Для чего я обязан отделять их друг от друга тенью? У нас ведь проективный метод. – Однако это разные виды тождества: «Я сделал то же, что сделал и он» и, с другой стороны: «Я сделал то, что он приказал».

291. Проекционные лучи можно было бы назвать «cвязью изображения с изображаемым»; но также и техническими приемами проецирования.

292. Двойственность нашего способа выражения: Если бы нам был отдан зашифрованный приказ и одновременно ключ к переводу его на немецкий, то мы могли бы обозначить следующими словами процедуру составления формы приказа на немецком языке: «выведение из шифра того, что мы должны сделать» или «выведение того, в чем состоит выполнение приказа». С другой стороны, если мы поступим в соответствии с приказом, выполним его, то в определенных случаях и здесь можно говорить о выведении исполнения.

293. Я задаю правила игры. В полном соответствии с этими правилами партнер делает ход, возможность которого я не предусмотрел и который нарушает игру, по крайней мере в том виде, в каком я ее замышлял. Теперь мне следует сказать: «Я задал неверные правила»; и должен изменить или, возможно, дополнить их.

Если так, то есть ли у меня загодя полная картина игры? В некотором смысле: да!

К примеру, я могу не знать заранее, что квадратное уравнение не обязано иметь только действительные корни.

Тогда это правило ставит меня в положение, в котором я вынужден сказать: «Такой картины я не ожидал; я всегда представлял решение так:…..»

294. В одном случае мы делаем ход в рамках существующей игры, в другом – устанавливаем новое правило. Впрочем, перемещение игровой фигуры можно понимать двояко: как парадигму для всех будущих ходов и как ход в данной партии.

295. Ты должен поразмыслить над возможностью языковой игры ‘продолжение числового ряда’, в которой не было и нет никаких правил, никаких наставлений, а обучение осуществляется исключительно на примерах. Так что мысль о том, что каждый шаг нужно в уме оправдывать каким-то подобием образца, показалась бы этим людям совершенно чуждой.

296. Как странно: кажется, что хотя некий физический (механический) привод и может отказать и тем самым допустить непредвиденное, но правило отказать не может! Оно остается, так сказать, единственным надежным приводом. Но как привод не допускает какого-то движения, и как его не допускает правило? – Откуда мы знаем об одном и о другом?

297. «Каким же образом я добиваюсь того, что всегда применяю слово правильно, т. е. осмысленно; я что, всегда сверяюсь с грамматикой? Нет; то, что я нечто подразумеваю – сама вещь, которую я подразумеваю, – не позволяет говорить бессмыслицу». – «Я что-то имею в виду своими словами» означает здесь: Я знаю, что могу применять их.

Но я могу полагать, что способен их применять, а выяснится, что я ошибался.