Zettel

177. Если я слышу, как кто-то говорит, сопровождая это отстраняющими жестами, «Отойди!», ‘переживаю’ ли я здесь значение слова, как в игре, когда я повторяю это про себя и ‘имею в виду’ то одно, то другое? Ведь он мог бы сказать «Отойди от меня», и тогда, возможно, я переживал бы эту фразу так-то и так-то; но также и отдельное слово? А может, дополнительные слова в этой фразе как раз и явились тем, что сформировало мое впечатление.

178. Особое переживание значения состоит в том, что мы реагируем объяснением и используем прошедшее время: именно так, как мы объясняли бы значение слова для практических нужд.

179. Забудь, забудь, что у тебя самого были такие же переживания!

180. Как он мог услышать слово в таком значении? Как это было возможно? Вовсе не возможно – в этих измерениях. –

181. Но разве не истинно, что слово в данный момент означает для меня вот это? Почему бы и нет? Ведь этот смысл не вступает в конфликт с иными способами использования данного слова.

Некто говорит: «Извести его о….. и этим подразумевай…..!» – В чем заключался бы смысл этого приказа?

182. «Сейчас, когда я произнес это слово, оно означало для меня…» Почему это не может быть просто сумасшествием? Поскольку это переживаю я? Это не основание.

183. Тот, кого я называю слепым к значению, пожалуй, поймет такое задание: «Скажи ему, что он должен идти к банку, – я имею в виду к садовой скамейке»[46], но не поймет это: «Скажи слово ‘банк’ и подразумевай под этим садовую скамейку». Это исследование обращает внимание не на разные формы интеллектуального изъяна у человека, но на саму возможность подобных форм. Нас интересует не то, бывают ли люди, которые не способны на мысли типа «Я собирался тогда…..», – но то, как сформулировать понятие такого изъяна.

Если ты считаешь, что кто-то не может сделать это, как насчет того? Ты предполагаешь, что он не может сделать и этого? – Куда заведет нас это понятие? Ибо у нас здесь есть образцы.

184. Различные люди очень по-разному ощущают, когда изменяется правописание слова. И это ощущение ‒ не просто пиетет перед старым употреблением. – Для кого орфография является лишь практическим вопросом, у того напрочь отсутствует чувство, похожее на то, которого недоставало бы человеку, «слепому к значению». (Гёте о личных именах. Номера заключенных.)

185. Некоторые также не понимают вопрос «Какого цвета для тебя гласная а?» – Когда кто-то не понял его и считает, что вопрос этот чистая бессмыслица, – можем ли мы сказать, что он не знает немецкого или не понимает значения слов «цвет», «гласная» и т. д.?

Наоборот: только научившись понимать эти слова, он может реагировать на такой вопрос ‘с пониманием’ или ‘без понимания’.

186. Недоразумение – непонимание. Понимание вызывается посредством объяснения; но и посредством натаскивания.

187. Почему кошку нельзя научить по команде «апорт!» приносить палку? Она не понимает, чего от нее хотят? А в чем здесь состоит понимание и непонимание?

188. «Каждое слово я читаю с подобающим ему чувством. Слово ‘но’, например, с но-чувством – и т. д.» – Если это правда, что это, собственно, означает? Какова логика понятия ‘но-чувство’? – Ведь это является чувством не из-за того, что я назову его «чувством».

189. Является ли ложь особым переживанием? Могу ли я сказать кому-нибудь «Сейчас я тебе солгу», а затем сделать это?

190. Когда я лгу, в какой мере я осознаю свою ложь? Лишь в той мере, в какой позднее осознаю, что лгал. О-сознание лжи есть способность. Этому не противоречит тот факт, что существует характерное чувство лжи. (Заметка на полях: Умысел.)

191. Знание, когда его выражают, не переводится в слова. Слова не являются переводом чего-то иного, присутствовавшего до них.

192. «Намереваться сделать что-либо ‒ это особый внутренний процесс». – Но какого рода процесс – даже если можно было бы его себе представить – смог бы удовлетворить нашим требованиям относительно намерения?

193. Не так ли обстоит дело с глаголом «понимать»? Некто объясняет мне маршрут, по которому я должен двигаться так-то и так-то. Он спрашивает «Ты меня понял?» Я отвечаю «Я все понял». – Хочу ли я ему сообщить, что́ происходило во мне во время его объяснения? – В конце концов, ему можно было бы сообщить и об этом.

194. Представь себе такую игру: Мне зачитывают список, состоящий из слов на разных языках вперемешку с бессмысленными звуками. Каждый раз я должен говорить, понимаю ли я услышанное или нет; а также сообщить, что происходит во мне при понимании или непонимании. – При слове «дерево» я без колебаний отвечаю «да» (при этом мне может мысленно представляться образ дерева); на сочетание звуков, которое я раньше никогда не слышал, опять же, не раздумывая, отвечаю «нет». При словах, обозначающих специфические оттенки цвета, ответу часто предшествует представление; при редко используемых словах (скажем, «континуум») – некоторое размышление; при словах наподобие артикля «das» – я, допустим, пожимаю плечами; иногда слова иностранного языка я перевожу на немецкий; если мысленно мне и представляются образы, то порой это образы предметов, которые обозначаются словами (опять же весьма разнообразные случаи), порой какие-то иные образы.

Эту игру можно было бы еще дополнить игрой, в которой некто произносит названия той или иной деятельности и при этом каждый раз спрашивает: «Ты это умеешь?» – А субъект должен сообщить, какие он имеет основания отвечать «да» или «нет».

195. Представим себе такой вид картинки-загадки: не существует какого-то одного определенного предмета, который нужно найти; на первый взгляд она кажется нам хаосом бессмысленных линий и только после некоторых усилий мы узнаем в ней, скажем, пейзаж. В чем состоит различие между видом картины до и после разгадки? Ясно, что оба раза мы видели ее по-разному. Но после того как решение найдено, насколько правомерно утверждать, что теперь картина говорит нам нечто, чего раньше не говорила?

196. Этот вопрос мы могли бы поставить и так: Что является общей характеристикой того, что разгадка нашлась?

197. Я полагаю, что как только разгадка получена, я делаю решение очевидным, решительно очерчиваю в картине определенные контуры и заштриховываю некоторые тени. Почему же ты называешь картину, которую ты набросал, решением?

(a) Поскольку она является ясным изображением группы пространственных предметов.

(b) Поскольку она является изображением правильного по форме тела.

(c) Поскольку она является симметричной фигурой.

(d) Поскольку она является фигурой, которая вызывает у меня впечатление орнамента.

(e) Поскольку она является изображением тела, которое кажется мне знакомым.

(f) Поскольку имеется перечень решений и эта фигура (это тело) присутствует в данном перечне.

(g) Поскольку она изображает такой предмет, который мне хорошо знаком: ибо он создает у меня мгновенное ощущение чего-то знакомого, у меня моментально всплывают все возможные с ним ассоциации; я знаю, как он называется; я знаю, что не раз его видел; я знаю, для чего он используется; и т. д.

(h) Поскольку, кажется, я хорошо знаю предмет: мне тотчас приходит на ум слово, которое я считаю его названием (хотя это слово не принадлежит ни одному из существующих языков); я говорю себе «Ну конечно, это ведь…..» и даю себе нелепое объяснение, которое кажется мне в этот момент вполне осмысленным. (Как во сне.)

(i) Поскольку она изображает лицо, которое кажется мне знакомым.

(j) Поскольку она изображает лицо, которое мне знакомо: это лицо моего друга N; это лицо, изображение которого я часто наблюдал. И т. д.

(k) Поскольку она изображает предмет, который, помнится, я однажды видел.

(l) Поскольку это орнамент, который мне хорошо известен (хотя и не знаю, где я его раньше видел).

(m) Поскольку это орнамент, который мне хорошо известен: я знаю, как он называется, знаю, где я его уже видел.

(n) Поскольку она изображает обстановку в моей комнате.

(o) Поскольку я инстинктивно провел эти контурные линии и чувствую себя от этого умиротворенным.

(p) Поскольку я вспоминаю, что мне уже описывали этот предмет.

И так далее.

(Кто не понимает, почему мы говорим об этих вещах, должен воспринимать всё, что мы говорим, как пустую забаву.)

198. Могу ли я мысленно отделаться от впечатления знакомства с предметом там, где оно есть; и домыслить там, где его нет? И что это означает? Я разглядываю, например, лицо своего друга и спрашиваю себя: Как оно выглядело бы, если бы я видел его как лицо незнакомца (как если бы я видел его сейчас в первый раз)? Что остается, так сказать, от вида лица, если я мысленно отстраняюсь, отказываюсь от того, что это впечатление от знакомого лица? – Ну, здесь я склонен сказать: «Это очень тяжело, отделить факт, что лицо знакомо, от самого впечатления, которое производит это лицо». Но я также чувствую, что это неудачный способ выражения. А именно, я абсолютно не представляю, как же это я должен хотя бы попытаться отделить друг от друга две эти вещи. Выражение «отделить их друг от друга» вовсе не имеет для меня никакого ясного смысла.

Я знаю, что это означает: «Представь себе этот стол черным вместо коричневого». Этому соответствует: «Нарисуй этот стол, но только черным вместо коричневого».

199. Предположим, кто-то скажет: «Вообрази себе эту бабочку точно такой, как она есть, но не прекрасной, а безобразной»?!

200. Выше мы не определили, что должен означать отказ от ощущения, что это лицо хорошо знакомо.

Допустим, это могло бы означать, что следует припомнить впечатление, которое было у меня, когда я увидел это лицо первый раз.

201. Схема радиоприемника для того, кто не имеет никакого представления о подобных вещах, будет скоплением бессмысленных линий. Но если у него есть радиоприемник и он знаком с его функцией, то такой рисунок станет для него вполне осмысленной картинкой.

Ну а если мне теперь дадут бессмысленный предметный образ (скажем, на картине) – могу ли я его по собственному желанию представить осмысленным? Это похоже на такой вопрос, который мне могли бы задать: Могу ли я представить себе предмет произвольной формы как то, что можно использовать? Но использовать для чего?

Легко можно придумать класс материальных форм в качестве жилищ для животных или людей. Другой класс в качестве оружия. Еще один как модели ландшафтов. И т. д. и т. п. И стало быть, здесь я знаю, как придать смысл бессмысленной форме.

202. Хорошенько обдумай, как мы пользуемся словом «узнавать»! Я узнаю мебель в своей комнате, узнаю своего друга, которого вижу ежедневно. Но здесь нет никакого ‘акта узнавания’.

203. Можно было бы сказать: Я бы не составил никакого впечатления об этой комнате как о некоем целом, если бы не мог позволить своему взгляду шнырять туда-сюда и не мог свободно двигаться по комнате. (Stream of thought[47].) Но вопрос в том, как же проявляется то, что я ‘составил о ней впечатление как о некоем целом’? Например, в том, что я свободно и уверенно ориентируюсь в этой комнате; в отсутствии метаний, сомнений и изумления; в том, что несметное количество действий заключено в пределах ее стен; и что в разговоре я все это обобщаю словами «моя комната»; в том, что я нахожу нужным и необходимым всегда употреблять понятие ‘моя комната’, а не ‘стены’, ‘углы’ и т. д.

204. Как выглядит описание ‘установки’?

Например, говорят: «Не обращай внимания на эти пятна и на это небольшое искажение, рассматривай это как картину того-то…..!»

«Не думай об этом! Тебе бы и без этого картина не понравилась?» Говорят же, что я меняю зрительный образ – когда мигаю или когда закрываю глаза на детали. Это «не обращай внимание на…» играет совершенно ту же роль, что и, скажем, создание новой картины.

205. Ну, пожалуй, – и это веское основание для того, чтобы сказать, что посредством нашей установки мы меняем зрительное впечатление. То есть это веское основание, чтобы таким образом ограничить понятие ‘зрительного впечатления’.

206. «Но ведь в момент видения я очевидным образом могу объединять элементы (линии, например)!» А почему это называют «объединять»? Почему здесь – в основном – используют слово, которое уже имеет другое значение? (Естественно, это похоже на случай со словами «вычисление в уме».)

207. Когда я говорю кому-нибудь: «Объедини эти линии (или что-нибудь еще)!» – как он поступит? Ну, по-разному, в зависимости от обстоятельств. Может быть, он сосчитает их парами, или сложит в один ящик, или окинет их одним взором и т. д.

208. Разберем, что говорят о таком феномене, как этот:

Фигура выглядит то как F, то как зеркальное отражение F.

Я хочу спросить: В чем суть того, что фигура выглядит так или иначе? Действительно ли всякий раз я вижу нечто иное? или я лишь по-разному толкую увиденное? – Я склонен утверждать первое. Но почему? Ну, толкование – это некое действие. Оно может состоять, например, в том, что некто говорит «Это должно быть F»; или ничего не говорит, но, копируя этот знак, заменяет его на F; или размышляет: «Что бы это могло быть? Наверняка F, которая просто не удалась тому, кто ее писал». – Вио́дение это не действие, но состояние. (Грамматическое замечание.) И если бы я никогда не прочитывал эту фигуру иначе, чем F, и никогда не раздумывал, что бы это могло быть, тогда следует признать, что я вижу ее как F; а именно, если известно, что ее можно увидеть и по-другому. «Толкованием» я это назову, если скажу так: «Конечно, это должно быть ‘F’; он все свои ‘F’ пишет именно так».

Как же вообще приходят к понятию ‘видеть одно как другое’? При каких обстоятельствах оно образуется, есть ли в нем надобность? (Что часто бывает, когда мы говорим о произведениях искусства.) Там, например, где речь идет о визуальном или звуковом фрагменте. Мы говорим «Ты должен слышать эти такты как вступление», «Ты должен слышать это в такой-то тональности», «Если хоть раз эту фигуру увидели как…… то сложно будет видеть ее по-другому», «Я слышу французское ‘ne….. pas’[48] как отрицание, состоящее из двух частей, а не как ‘не шаг’» и т. д. и т. п. Так действительно ли это значит «видеть» и «слышать»? Ну, так мы это называем; в определенных ситуациях мы реагируем этими словами. И наоборот, мы реагируем на эти слова определенными действиями.

209. Эта форма, которую я вижу, – я бы сказал, – не просто некая форма, а одна из знакомых мне форм; это выпирающая вперед форма. Одна из форм, образы которых ранее уже присутствовали во мне, и лишь поскольку она соответствует одному из образов, она является хорошо знакомой формой. (Я словно ношу с собой каталог таких форм, и предметы, представленные в нем, тогда действительно становятся хорошо знакомыми предметами.)

210. Но то, что ранее я уже имел при себе этот образ, было бы лишь каузальным объяснением нынешнего впечатления. Примерно в том же смысле говорят: это движение дается так легко, словно оно было разучено.

211. «Если меня спросят ‘Ты видишь там шар?’, а в другой раз ‒ ‘Ты видишь там полушарие?’, то оба раза увиденное мною может быть одинаковым, и если я отвечу ‘Да’, значит, я все-таки делаю различие между двумя гипотезами. Как в шахматах я различаю пешку и короля, даже если теперешний ход таков, что его могли бы совершить обе фигуры, и даже если фигура короля выполняет функцию пешки». – В философии всегда есть опасность произвести миф символизма или миф ментальных процессов. Вместо того чтобы просто говорить то, что должен знать и признавать каждый.

212. Разве интроспекция говорит мне, имею ли я дело с собственно вио́дением или же с толкованием? Для начала я должен четко уяснить, что для меня значит ‘толкование’; это позволило бы мне понять, следует ли нечто считать толкованием или вио́дением. [Заметка на полях: Вио́дение в соответствии с интерпретацией.]

213. Разве я не вижу фигуру иногда так, иногда эдак, даже если при этом я не произношу слов или не реагирую как-то иначе?

Однако «иногда так», «иногда эдак» – это, в конце концов, слова, и какое я имею право употреблять их здесь? Могу ли я тебе или себе самому доказать это право? (Пусть посредством дальнейшей реакции.)

Ну конечно же, я знаю, что это два разных впечатления, даже если я об этом не говорю! Но откуда я знаю, что то, о чем я говорю потом, есть то, что я знал? [Заметка на полях: Какие выводы следуют из того, что я толкую это как то? А какие из того, что я вижу это как то?]

214. Переживание реальной величины. Мы разглядываем картину, на которой изображено нечто в форме кресла; нам говорят, что на ней представлена конструкция размером с дом. Теперь мы видим ее иначе.

215. Представь себе, что кто-то, глядя на солнце, внезапно ощущает, что оно не движется, что это мы вращаемся вокруг него. Ну, он хочет сказать, что узрел новое состояние движения, в котором мы находимся; представим теперь, что с помощью жестов он показывает, какое именно движение он имеет в виду, и что это не движение солнца. – Здесь мы имеем дело с двумя различными способами применения слова «движение».

216. Мы видим смену не аспекта, но интерпретации.

217. Ты видишь это не в соответствии с застывшей интерпретацией, но в соответствии с живым толкованием.

218. Я толкую слово; пожалуй, – но толкую ли я также и выражение лица? Толкую ли я некую мину как угрожающую или как дружелюбную? – Такое может случиться.

Ну а если я скажу: «Недостаточно, чтобы я только воспринимал угрожающее лицо, прежде я должен это истолковать». – Кто-то наставляет на меня нож, и я говорю: «Я воспринимаю это как угрозу».

219. Китайские жесты мы понимаем не лучше китайских предложений.

220. Сознание в лице другого. Вглядись в лицо другого человека и разгляди в нем проблеск сознания и особый тон сознания. Ты заметишь на лице – в лице – радость, равнодушие, интерес, умиление, тупость и т. д. Свет в лице другого.

Заглядываешь ли ты в себя, чтобы распознать ярость на его лице? Там она столь же отчетлива, что и в твоей груди.

(Ну и что мы хотим сказать? То, что лицо другого человека побуждает меня подражать ему и что я, стало быть, ощущаю малейшие движения и напряжения мускулов на своем лице и имею в виду их сумму? Чепуха. Чепуха, – потому что ты строишь предположения вместо того, чтобы только описывать. Тот, кому здесь забили голову объяснениями, будет пренебрегать тем, чтобы задумываться о самых важных фактах.)

221. «Сознание в его лице и поведении столь же отчетливо, как и во мне самом».

222. Мы не рассматриваем человеческий глаз как приемник, он кажется не принимающим, а излучающим нечто. Ухо воспринимает; глаз высматривает. (Бросают взгляд, взгляд сверкает, лучится, светится.) Глазами можно устрашить, но не ухом или носом. Когда ты видишь глаза, ты видишь, что из них что-то исходит. Ты видишь взгляд глаз.

223. «Как только ты освободишься от своих физиологических предрассудков, ты не найдешь ничего особенного в том, что в самом деле можно увидеть взгляд глаз». Вот и я говорю, что вижу взгляд, который ты бросаешь на кого-то. И если меня захотят поправить и скажут, что в действительности я его не вижу, то я сочту это чистой глупостью.

С другой стороны, я не сделал никаких допущений, используя такую манеру говорить, и я не соглашусь, если мне скажут, что взгляд я вижу ‘точно так же’, как вижу форму или цвет глаз.

Ибо ‘наивный язык’, т. е. наш наивный, обыденный способ выражения не содержит никакой теории зрения – он не предъявляет тебе никакой теории, но только понятие зрения.

224. Заставь человека посмотреть на тебя гневно, надменно, иронично; и, прикрыв ему лицо, оставь лишь глаза, – все эти чувства в них проявятся: взгляд, их выражающий, поразительно многозначен.

225. «Мы видим душевное переживание». – В противоположность чему? – Ведь дело не в том, что мы видим некую гримасу и заключаем по ней (как врач, который ставит диагноз) о радости, горе или скуке. Мы описываем лицо непосредственно как печальное, излучающее радость, скучающее, даже если не в состоянии описать черты лица по-другому. – Можно сказать, что грусть олицетворена в лице.

Это принадлежит понятию душевного переживания.

226. (Человеческое уродство, будучи нарисованным, может быть отталкивающим на картине в той же степени, что и в действительности, но оно может быть отталкивающим и через описание, будучи облеченным в слова.)

227. Вот что странно: Свое понимание жестов мы могли бы объяснить посредством их перевода в слова, и понимание слов – посредством перевода в жесты. (Так, нас бросает туда-сюда, когда мы пытаемся обнаружить, где, собственно, скрывается понимание.)

Мы и в самом деле будем объяснять слова через какой-то жест, а жест – через слова.

228. Объясни кому-то то, что положение часовых стрелок, которое ты изобразил, должно означать: стрелки этих часов теперь находятся вот в таком положении. – Беспомощность, с которой знак, как немой, с помощью всевозможных наводящих жестов пытается сделать себя понятным, – эта беспомощность исчезнет, если мы признаем, что все зависит от системы, к которой принадлежит знак.

Имелось в виду: только мысль может сказать это, но не знак.

229. И все же интерпретация ‒ это нечто, что дано в знаках. Вот одна интерпретация в противоположность другой интерпретации (которая звучит иначе). – Следовательно, если кто-то захотел бы сказать «Любое предложение нуждается в еще одной интерпретации», то означало бы это следующее: ни одно предложение не может быть понято без этого дополнения.

230. Это некоторым образом похоже на то, как если бы при игре в кости количество очков, выпавших при броске, определялось исключительно следующим броском.

231. Под «намерением» я понимаю здесь то, что использует знак в мышлении. Кажется, что намерение интерпретирует, дает окончательную интерпретацию; однако не очередной знак или образ, но нечто иное, то, что уже нельзя снова интерпретировать. Но этим достигнут только психологический финал, не логический.

Представим себе символический, ‘абстрактный’ язык, я имею в виду язык, который является для нас чужим, в котором мы чувствуем себя неуютно, не дома, на котором, как нам следовало бы сказать, мы не думаем; и представим себе, что этот язык посредством перевода перетолковывается в другой язык, как нам полагалось бы сказать, в недвусмысленный образный язык; язык, который состоит из выполненных в перспективе картин. Совершенно ясно, что гораздо легче придумать различные интерпретации письменного языка, чем привычным образом нарисованной картины. Мы также будем склонны думать, что здесь отсутствует возможность дальнейшего толкования.

232. Здесь мы могли бы также сказать, что мы попали не в символический язык, а в написанную картину.