Zettel

Что же я должен ему ответить? Конечно, жизнь тех людей должна во многих отношениях быть схожей с нашей, и об этих сходствах я ничего не говорил. Но суть в том, что их язык, как и их мышление, может быть рудиментарным, что бывает ‘примитивное мышление’, которое описывается через примитивное поведение. Внешняя среда не является ‘мыслительным сопровождением’ речи.

100. Предположим, человек выполняет работу, в которой нужно сравнивать, пробовать, выбирать. Скажем, он производит из определенных материалов какой-то предмет обихода подходящими для этого инструментами. И здесь все время встает проблема «Должен ли я для этого взять именно эту заготовку?» – Одна заготовка отбрасывается, пробуется другая. В порядке эксперимента они собираются, разбираются; пока не отыщется одна подходящая. Весь ход событий можно было бы снять на кинопленку, сделать об этом фильм. Работник, допустим, еще и издает звуки, вроде «гм…» или «ха!» Так сказать, звуки нерешительности, неожиданной находки, найденного решения, удовлетворения, недовольства. Но не произносит при этом ни слова. В фильм могли бы войти эти звуки. Потом фильм демонстрируется мне, и я придумываю для этого персонажа «разговор с самим собой», который соответствовал бы роду его деятельности, ритму работы, его гримасам, жестам, вырвавшимся у него звукам, и который подошел бы всему этому. Следовательно, иногда я заставляю его сказать «Нет, эта штуковина слишком длинная, наверное, другая подойдет лучше». – Или «Ну и что мне теперь прикажете делать?» – «У меня получилось!» – Или «Совсем неплохо!» и т. д.

Если бы работник заговорил, – был бы сфальсифицирован реальный мыслительный процесс, если бы сам работник стал подробно описывать его, допустим, так: «Потом я подумал: нет, так не пойдет; надо попробовать по-другому» и т. д. – хотя он ничего не говорил во время работы и даже не помышлял об этих словах?

Я хочу сказать следующее: может ли он свои бессловесные мысли позже воспроизвести словами? Причем так, чтобы мы, наблюдавшие производственный процесс, согласились бы с такой реконструкцией. – Тем более если бы мы наблюдали за этим человеком не один раз, а неоднократно.

101. Конечно, мы не смогли бы отделить его ‘мышление’ от его деятельности. Мышление никоим образом не является сопровождением работы; как и внутренней осмысленной речью.

102. Если бы мы увидели за работой каких-нибудь существ, чей рабочий ритм, мимика и т. д. были бы подобны нашим, только они не говорили бы, то, вероятно, мы бы сказали, что они способны мыслить, взвешивать за и против, принимать решения. Тут было бы много чего соответствующего деятельности обычного человека. И нет нужды решать, насколько точным должно быть это соответствие, чтобы у нас было право применять понятие «мышления» и к ним.

103. Ну а для чего мы должны были бы принять такое решение?

Мы будем проводить важное различие между теми существами, которые даже самую сложную работу могли бы научиться выполнять ‘механически’, и теми, которые во время работы осмысленно пробуют, сопоставляют. – Но то, что можно назвать словами «пробовать» и «сопоставлять», я способен объяснить опять-таки только на примерах, которые берутся из нашей жизни или жизни, похожей на нашу.

104. Если он, допустим, случайно или во время игры получил некую комбинацию и стал использовать ее как метод для достижения того или иного результата, то мы скажем, что он мыслит. – Тогда как при обдумывании он стал бы просматривать перед своим мысленным взором средства и пути достижения цели. Которые, однако, для этого он должен уже иметь в запасе. Мышление предоставляет ему возможность совершенствования его метода. Или скорее так: Он ‘мыслит’ в том случае, если определенным образом совершенствует свой метод. [Заметка на полях: Как же выглядит поиск?]

105. Можно было бы также сказать: кто-то мыслит, когда определенным образом обучается.

106. А (можно было бы сказать) и так: кто мыслит во время выполнения работы, тот зачастую включает в нее вспомогательные действия. Слово «мыслить» обозначает не эту вспомогательную деятельность, так же как мышление не является речью. Хотя понятие ‘мыслить’ построено по образцу воображаемой вспомогательной деятельности. (Так, можно было бы сказать, что понятие дифференциального отношения образовано по типу частного идеалов.)

107. Такие вспомогательные действия не являются мышлением; однако мышление представляют себе как поток, который должен протекать под поверхностью этих вспомогательных средств, если только они не являются всего лишь механическими процедурами.

108. Предположи, что речь идет о существах (человекообразных животных), используемых нами в качестве рабов, которых мы покупаем и продаем. Они не способны научиться разговаривать, но, допустим, наиболее одаренные из них могут быть приучены к работе, иногда довольно сложной; и некоторые из них работают ‘осмысленно’, другие чисто механически. За мыслящего мы заплатим больше, чем за обладающего чисто механическим умением.

109. Если бы существовало небольшое количество людей, способных найти решение какой-нибудь арифметической задачи, не произнося ничего вслух или не делая записей, нельзя ли было бы привести это в качестве свидетельства, что можно вычислять также и без математических символов. Поскольку ведь не было бы никакой ясности, что эти люди вообще ‘вычисляют’. Схожим образом свидетельство Балларда (у Джеймса)[41] не может никого убедить в том, что можно мыслить без языка.

В любом случае, почему там, где не используется язык, обязательно нужно говорить о понятии ‘мыслить’? Если так делают, то это кое-что говорит о самом понятии мышления.

110. ‘Мыслить’, одно из широко разветвленных понятий. Понятие, которое соединяет в себе многочисленные жизненные проявления. Мыслительные феномены разбросаны далеко друг от друга.

111. Мы не готовы к тому, чтобы описать, к примеру, употребление слова «мыслить». (А почему мы должны быть готовы? Какая польза в таком описании?)

И то наивное представление, которое составляют себе об этом употреблении, совершенно не соответствует действительности. Мы надеялись увидеть ровный, правильный контур, а получили разорванный в клочья. Здесь действительно можно сказать, что мы создали себе ложный образ. [Заметка на полях: Заметка о фрагменте.]

112. От этого слова [мыслить] не следует ожидать, что оно будет применяться унифицированно; скорее от него следует ожидать противоположного.

113. Откуда мы берем понятие ‘мыслить’, которое хотим здесь рассмотреть? Из повседневного языка. Наше внимание направляется прежде всего словом «мыслить». Но употребление этого слова запутанно. И мы не можем ожидать чего-то иного. Конечно, это позволительно сказать о всех психологических глаголах. Их применение не столь прозрачно, и не так легко его окинуть взором, как применение слов, например, в механике.

114. Слову «мыслить», то есть его употреблению, учатся при известных обстоятельствах, которые, однако, не учатся описывать.

115. Но я могу обучить человека употреблению этого слова! Ведь для этого не требуется описание обстоятельств его употребления.

116. Я просто учу употреблению слова в определенных обстоятельствах.

117. Слово «мыслить» учатся произносить применительно к людям, и лишь применительно к ним утверждать или отрицать мышление. Вопрос «Мыслит ли рыба?» не существует в нашем употреблении языка, он не ставится. (Что может быть естественнее такого состояния; такого применения языка?)

118. Можно сказать: «О таком случае никто не думал». Хотя я и не могу перечислить все условия, в которых следует употреблять слово «мыслить», – но если некое обстоятельство делает употребление сомнительным, то я могу указать на это, а также на то, чем эта ситуация отличается от обычной.

119. Если я научился совершать определенную деятельность в некой комнате (допустим, уборку помещения) и овладел техникой этой деятельности, отсюда все же не следует, что я должен быть готов описать обстановку комнаты; даже если бы я подмечал каждое изменение в ней и был в состоянии тотчас описать его.

120. «Этот закон был принят не для подобных случаев». И поэтому он бессмысленный?

121. Очень легко представить себе, что некто хорошо ориентируется в городе, то есть уверенно находит кратчайший путь из одного места в любое другое, – и тем не менее совершенно не способен начертить план этого города. Каждая такая попытка приводит к совершенно неверному результату. (Наше понятие ‘инстинкта’.)

122. Обдумай это: наш язык мог бы иметь набор различных слов – для ‘мышления вслух’; для разговора с самим собой, мыслимого в воображении; для паузы, во время которой что-то должно прийти в голову, после чего мы способны дать уверенный ответ.

Слово для мысли, которая выражена в предложении; еще одно для озарения, которое в дальнейшем я могу ‘обрядить в слова’; еще одно для работы с мыслью, но без слов.

123. «Мышление это духовная деятельность». – Мышление это не телесная деятельность. Является ли мышление деятельностью? Ну, можно кому-то приказать «задумайся об этом!» Но если он в исполнение этого приказа заговорит сам с собой или же с кем-то другим, исполнит ли он тут две разные деятельности?

124. Заинтересованность в сказанном имеет свои специфические признаки. Она обладает также своими специфическими последствиями и предварительными условиями. Заинтересованность есть нечто пережитое: человек говорит о своей заинтересованности не на основе наблюдения. Она не является сопровождением разговора. Благодаря чему то, что сопровождает предложение, стало бы заинтересованностью содержанием этого предложения? (Логическое условие.)

125. Сравни феномен мышления с феноменом горения! Разве горение, пламя не может показаться нам загадочным? И почему пламя в большей степени, чем стол? – И как ты объяснишь эту загадку?

И как теперь должна быть разгадана загадка мышления? – Так же, как пламени?

126. Разве пламя загадочно не потому, что оно неосязаемо? Пожалуй, – но почему это делает его загадочным? Почему неосязаемое должно быть более загадочным, чем осязаемое? Разве что поскольку мы хотим его ухватить. –

127. Говорят, душа покидает тело. Но тогда для того, чтобы исключить любое сходство с телом и всякое представление о том, что подразумевается какая-то газообразная вещь, говорят, что душа бестелесна, непространственна; однако словом «покидать» уже все сказано. Покажи мне, как ты употребляешь слово «душевный», и я увижу, «бестелесна» ли душа и что ты понимаешь под «духом».

128. Я склонен говорить о безжизненном как о том, чему чего-то недостает. Я безусловно рассматриваю жизнь как некий плюс, как нечто добавленное к безжизненному. (Психологическая атмосфера.)

129. О столе или стуле не говорят: «он сейчас думает», «он сейчас не думает», «он никогда не думает»; не говорят так ни о растении, ни о рыбе, вряд ли о собаке; только о людях. И даже не обо всех людях.

«Стол не думает» нельзя сравнить с таким высказыванием, как «Стол не растет». (Я совершенно не представляю себе, ‘как было бы, если бы’ стол думал.) И здесь очевидно имеется постепенный переход к случаю человека.

130. ‘Мыслить’. Так говорят только при совершенно определенных обстоятельствах.

131. Каким же образом смысл и истина (или истина и смысл) предложений могут обвалиться одновременно? (Стоять и падать вместе?)

132. Разве это не то же самое, словно ты хочешь сказать: «Если это не так, то нет никакого смысла говорить, что это так»?

133. Итак, например: «Если бы всегда неверно ходили в шахматах, то не имело бы никакого смысла говорить о ‘неверном ходе’». Но это всего лишь парадоксальная форма высказывания. Непарадоксальной формой было бы: «Общее описание….. не имеет смысла».

134. Вместо «нельзя» скажи: «в этой игре такого нет». Вместо «в шашках нельзя делать рокировку» – «в шашках нет рокировки»; вместо «я не могу предъявить свои ощущения» – «в правилах пользования словом ‘ощущение’ нет способа предъявить имеющееся ощущение»; вместо «нельзя пересчитать все кардинальные числа»[42] – «здесь нет пересчета всех членов ряда».

135. Разговор, то есть применение и истолкование слов, течет в нужном направлении, и только в этом потоке слово обретает свое значение.

«Он уезжает». – «Почему?» – Что ты имел в виду, когда произносил слово «почему»? О чем ты думал?

136. Подумай о том, как тянут руку в классе. Должен ли кто-то уже отрепетировать про себя ответ, чтобы получить право поднять руку? И что еще должно происходить в нем? – Ничего. Однако важно, что обычно он знает ответ, когда тянет руку; и это критерий того, что он понимает значение поднятой руки.

В нем ничего не должно происходить; и все же странно выглядел бы тот, кто в таких случаях ничего не мог бы рассказать о своих внутренних процессах.

137. Порой, когда я говорю: «Я думал тогда…..», я способен сообщить, что произнес либо вслух, либо про себя именно эти слова; или, если не эти, то другие слова, смысл которых воспроизведен в нынешних. Так ведь иногда бывает! Но бывает и так, что мои нынешние слова ‘не воспроизведение’. Ибо ‘воспроизведением’ они будут лишь в том случае, если согласуются с правилами отображения.

138. Кажется, будто в предложении, которое содержало, например, слово «шар», уже проглядывали тени других применений этого слова. А именно возможность образовать другие предложения. Кому так кажется? И при каких обстоятельствах?

139. Не отделаться от того, что смысл предложения сопутствует предложению; стоит рядом с ним.

140. Хочется сказать, например: «одно отрицание проделывает с предложением то же самое, что и другое, – оно исключает то, что предложение описывает». Но это лишь высказанное другими словами отождествление двух отрицательных предложений (которое только и значимо, когда отрицаемое предложение само не является отрицательным предложением). И снова приходит мысль, будто то, что мы видим в знаке, является лишь внешней стороной по отношению к внутреннему, в котором протекают подлинные операции смысла и значения[43].

141. Наша проблема может быть (очень ясно) выражена так: предположим, мы имеем две системы измерения длины; в обеих длина выражается цифрами, за ними следует слово, которое сообщает о размере. Одна система обозначает длину как «n футов», и фут здесь является единицей длины в привычном смысле; в другой системе длина обозначается «n W», и 1 фут = 1 W. Но 2 W = 4 фута, 3 W = 9 футов и т. д. – Следовательно, предложение «Эта палка длиной 1 W» означает то же самое, что и предложение «Эта палка длиной 1 фут». Вопрос: имеют ли «W» и «фут» в двух этих предложениях одно и то же значение?

142. Вопрос поставлен неверно. Это станет заметно, если мы выразим равенство значений через уравнение. Вопрос вправе звучать только так: «Верно ли, что W = футу, или нет?» – О предложениях, в которых стоят эти знаки, здесь речи нет. – Естественно, столь же бессмысленно в схожей манере спрашивать, означает ли здесь «есть» то же, что и там; однако же вполне можно спросить, означает ли связка то же, что и знак равенства. Ну, мы ведь сказали: 1 фут = 1 W; но фут ≠ W.

143. Можно сказать: во всех случаях под «мыслью» подразумевается живущее в предложении. То, без чего оно мертво, есть чистый звуковой ряд или последовательность письменных изображений.

Если бы мне довелось в таком же духе рассуждать о том, что придает значение определенному расположению шахматных фигур, т. е. что отличает это расположение от произвольной расстановки деревяшек, – разве я не мог иметь в виду все что угодно! Правила, которые превращают конфигурацию шахматных фигур в ситуацию игры; особое переживание, которое мы связываем с такой игровой позицией; пользу игры.

Или предположим, что мы рассуждаем о том, что отличает бумажные деньги от простых клочков бумаги, придает им их значение, дает им жизнь!

144. О том, как понимается слово, сами по себе слова не говорят. (Теология.)

145. Также мог бы существовать язык, в применении которого впечатление, которое мы получаем от знаков, не играет никакой роли; в этом языке нет понимания в смысле такого впечатления. Знаки передаются нам, например, в письменном виде, и мы можем обратить на них внимание. (То есть единственное впечатление, о котором здесь может идти речь, это образ знака.) Если это приказ, то знаки мы переводим в действия по правилам и таблицам. До впечатления, подобного впечатлению от картины, дело не доходит, и даже рассказов на этом языке не пишут.

146. В этом случае могли бы сказать: «Знак живет лишь в системе».

147. Возможно даже, чтобы получить от него впечатление, мы должны были бы перевести предложение словесного языка по неким правилам в нарисованную картину. (Только картина имела бы душу.)

148. Возможен язык, в котором значения слов меняются по определенным правилам, скажем: до обеда слово A означает одно, а после обеда – другое.

Или язык, в котором слова изменяются ежедневно, каждый новый день каждая буква прошлого дня заменяется на следующую в алфавитном порядке (и последняя буква алфавита заменяется на первую)[44].

149. Представь себе язык: слова и грамматика, как в немецком, но слова в предложениях стоят в обратном порядке. Стало быть, предложение на этом языке звучит как немецкое предложение, которое читают задом наперед. Выразительные возможности этого языка столь же разнообразны, как и у немецкого. Но привычное звучание предложения уничтожено.

150. Некто, кто не знает немецкого, слышит, как всякий раз при определенных обстоятельствах я восклицаю: «Welch herrliche Beleuchtung!» («Какое прекрасное освещение!»). Он угадывает смысл и употребляет тот же возглас, что и я, не понимая, однако, что же означают эти три слова. А возглас он понимает?

151. Я намеренно выбрал пример, в котором человек дает выражение своему ощущению. Ибо в этом случае скажут, что звуки, не принадлежащие никакому языку, наполнены значением.

152. Будет ли так же легко представить себе аналогичный случай для этого предложения: «Он не успеет на пересадку, если поезд не прибудет точно в пять»? А что в этом случае означает: угадать смысл?

153. Почему-то нас беспокоит, что мысль, заключенная в предложении, не существует целиком ни в один из моментов. Мы рассматриваем ее как предмет, который мы производим и которым никогда не владеем целиком, ибо едва проступает одна часть – скрывается другая.

154. (К § 152) Легко можно представить себе язык, где люди используют одно-единственное слово для того восклицания. Но как обстояло бы с одним словом для предложения «Он не успеет…..»? В каком случае мы бы сказали, что слово используется фактически взамен предложения?

Скажем, в этом: Люди вначале используют одно предложение вроде нашего; но потом возникают обстоятельства, при которых это предложение должно использоваться столь часто, что они сокращают его до одного слова. Значит, они еще могли бы объяснить данное слово посредством этого предложения.

Но могло ли быть так, чтобы люди владели только одним таким словом для выражения указанного смысла, и, следовательно, для такого употребления? Почему бы и нет? Нужно представить себе, как некто учится употреблению этого слова и при каких обстоятельствах мы сказали бы, что это слово действительно замещает то предложение.

Но поразмысли вот над чем: некто говорит в нашем языке «Он придет в пять»; другой отвечает «Нет, в десять минут шестого». Будет ли существовать такой тип беседы и в том, другом языке?

Потому-то смысл и значение и являются расплывчатыми понятиями.

155. Слова поэта могут пронзать нас насквозь. И, конечно, каузально это обусловлено употреблением, которое они имеют в нашей жизни. А также и тем, что мы, в соответствии с этим употреблением, позволяем своим мыслям бродить туда-сюда в знакомом окружении слов.

156. Есть ли одно отличие значения, которое может быть объяснено, и одно, которое не выявляется в объяснении?

157. Одухотворенное исполнение музыки – его ведь нельзя распознать на основании правил. А почему мы не можем предположить, что какое-то другое существо способно это распознавать?

158. Если тема, ее разворот, неожиданно говорят тебе что-то, тебе не нужно объяснять себе, что произошло. Тебе внезапно становится доступным и этот жест.

159. Все же ты говоришь о понимании музыки. Ты же ее понимаешь, когда слышишь! Должны ли мы на этом основании утверждать, что понимание есть переживание, которое сопровождает слышание?

160. Язык музыки. Не забудь, что стихотворение, даже когда составлено на языке сообщения, не используется в языковой игре передачи сообщений.

161. Нельзя ли представить себе, как человек, раньше никогда не слышавший музыки, заходит к нам и слышит, как кто-то наигрывает задумчивую пьесу Шопена, и вот он, думая, что это некий язык, проникается уверенностью, что люди просто скрывают от него тайный смысл этого языка.

В словесном языке есть сильный музыкальный элемент. (Вздох, мелодика вопроса, возгласа, тоски, все бесчисленные интонационные жесты.)

162. Но когда я с пониманием слушаю мелодию, не происходит ли во мне что-то особенное, чего не происходит, когда я слушаю мелодию без понимания? И что именно? Нет ответа; либо, если мне и приходит что-то на ум, то чистые банальности. Пожалуй, я могу сказать: «Теперь я ее понял» и высказать что-то о ней, сыграть ее, сравнить с другими мелодиями и т. д. Знаки понимания могут сопровождать слышание.

163. Неверно называть понимание процессом, который сопровождает слышание. (Нельзя ведь назвать сопровождением слышания такое выражение понимания, как выразительную игру.)

164. Ибо как же следует объяснять, что такое ‘выразительная игра’? Разумеется, не через то, что сопровождает игру. – Из чего же она складывается? На язык просится: из культуры. – Кто воспитан в определенной культуре, тот так-то и так-то реагирует на музыку, тому можно втолковать употребление слов «выразительная игра».

165. Понимание музыки ‒ это ни ощущение, ни сумма ощущений. Назвать его переживанием верно в той мере, в какой это понятие понимания обладает родством с другими понятиями переживания. Говорят: «Сегодня я переживал это место совершенно особенно». Но все же это выражение сообщает о том, ‘что произошло’ лишь тому, кто в особом, относящемся к этим ситуациям мире понятий чувствует себя как дома. (Аналогия: «Я выиграл партию».)

166. Во время чтения мне мысленно представляется это. Следовательно, так вот и происходит что-то при чтении…..? – Этот вопрос в любом случае ни к чему не ведет.

167. Как же мне может это представляться? – Не в том измерении, о котором ты думаешь.

168. Откуда я знаю, что некто восхищается? Как обучаются языковому выражению восхищения? С чем оно связано? С выражением телесных ощущений? Спрашиваем ли мы кого-то, что он ощущает в груди, в мускулах лица, чтобы обнаружить, испытывает ли он наслаждение?

169. Но означает ли это, что не существует ощущений, которые бы часто повторялись при наслаждении музыкой? Вовсе нет.

170. Мы читаем стихотворение, и оно производит на нас впечатление. «Чувствуешь ли ты одно и то же, когда читаешь его и когда читаешь нечто, оставляющее тебя равнодушным?» – Как я научился давать ответ на этот вопрос? Вероятно, я отвечу: «Конечно, нет!» – что в том числе означает: это меня захватывает, а то – нет.

«Здесь я переживаю нечто иное». – И какого рода это иное? – В ответ я не могу сказать ничего удовлетворительного. Ибо то, что я сообщу, не будет самым важным. – «Но ты наслаждался во время чтения?» Разумеется – ибо противоположный ответ означал бы: я наслаждался до или после чтения; а этого я сказать не хочу.

Ты ведь помнишь об ощущениях и представлениях, которые были у тебя во время чтения, а именно связанных с наслаждением и со впечатлением. – Но они получали свой смысл лишь в определенном контексте: при чтении именно этого стихотворения, в связи с моими основательными знаниями языка, стихотворного размера и бесчисленными ассоциациями.

Ты можешь, однако, задаться вопросом, как вообще мы научились выражению «Разве это не великолепно!»? – Нам же никто не объяснял, как оно соотносится с ощущениями, представлениями или мыслями, которые сопровождают слышание! Да, мы бы не стали подвергать сомнению, что некто испытывал удовольствие, даже если бы он не умел выказывать таких переживаний; но нам следовало бы усомниться, если бы выяснилось, что он не понимает некоторых связей.

171. Но не проявляется ли понимание, например, в том, с каким выражением кто-то читает стихотворение, напевает мелодию? Конечно. Но что здесь является переживанием во время чтения? Поскольку можно ведь сказать и так: наслаждается и понимает стихотворение даже тот, кто не улавливает целиком все его контексты.

172. О понимании музыкальной фразы также можно сказать, что это понимание языка.

173. Я думаю об очень короткой музыкальной фразе, состоящей лишь из двух тактов. Ты говоришь: «Чего только в ней не заключено!» Но это лишь, так сказать, оптический обман, если ты думаешь, что при слышании проступает то, что скрыто в этой фразе. («Смотря кто это говорит».) (Только в потоке мыслей и жизни слова обладают значением.)

174. Не это содержит обман: «Теперь я это понял» – ну и следует, может быть, долгое объяснение того, что именно я понял.

175. Разве музыкальная тема не указывает на нечто лежащее вне ее? О да! Но это означает: – Впечатление, которое она на меня производит, связано с вещами из ее окружения, – например, с нашим языком и его интонацией, то есть со всем полем нашей языковой игры.

Если, к примеру, я говорю: Это как если бы здесь делался вывод, или как если бы здесь нечто подтверждалось, или как если бы это было ответом на предшествующее, – то мое понимание предполагает тесное знакомство с выводами, подтверждениями, ответами.

176. Слова «Да, слава Богу. Удалось спасти / Хоть кое-что нам от кроатских пальцев»[45] своим видом и интонацией кажутся уже несущими в себе нюансы своего значения. Но только потому, что мы знаем их как часть определенной сцены. Однако можно было бы построить совершенно другую сцену вокруг этих слов (произнося их при этом тем же самым тоном); чтобы показать, как их особенная душа коренится в истории, к которой они принадлежат.