Золотая нить. Как ткань изменила историю

Скафандры программы «Меркурий» астронавты носили на всем протяжении полета, и бо́льшую часть времени они были под давлением. Именно тут и начались настоящие трудности. Хотя серебристый нейлон должен был сдерживать резину, в костюме было несколько стратегически расположенных нерастягивающихся полос, шнуров и «молний», чтобы не позволять резине раздуваться. Ширра признал, что даже в сдутом состоянии костюмы были «неуклюжими». Под давлением скафандры становились «попросту несгибаемыми»[448], как и их близкая родственница – велосипедная шина.

И все же именно в этом скафандре Алан Шепард стал первым американцем в космосе, совершив короткий пятнадцатиминутный полет 5 мая 1961 г. Двадцать дней спустя, воодушевленный этой победой, президент Кеннеди бросил вызов, предположив, что в течение десяти лет Америка отправит человека на Луну[449].

Швы и швеи

«Я бы сказал, что это была одна из вершин в моей жизни… Я пришел в эту компанию специально для того, чтобы работать над скафандром, который полетит на Луну».

Мэл Кейс, главный дизайнер-инженер ILC[450], 1972

У скафандра «Омега» для программы «Аполлон» было трудное рождение. За парящей безмятежностью белого скафандра, которую в июле 1969 г. увидели миллионы, скрывались годы закулисной борьбы между подрядчиками, сражавшимися за благосклонность и доллары НАСА. Двойное давление: срок, определенный Кеннеди, и яростное соперничество с Советским Союзом – означало огромные расходы. По некоторым оценкам, расходы Америки между 1960 и 1972 гг. составили 40 млрд долларов плюс постоянные инновации. Целью программы «Джемини», объявленной в 1962 г. и длившейся с 1965 по 1966 г., было протестировать космический корабль и технику, которые потребуются, чтобы высадить человека на Луну, послать кого-то «прогуляться в космосе» и оценить с медицинской точки зрения влияние на человека продолжительных космических полетов. Учитывая такую напряженность, тем более удивительным было то, что в результате выиграл объявившийся последним, самый неожиданный участник – фирма Playtex, производившая женское нижнее белье[451][452].

В середине 1960-х гг. в производстве космического скафандра участвовали две компании: David Clark Company из Уорчестера, штат Массачусетс, и Hamilton Standard, которая поначалу работала с фирмой B. F. Goodrich, а потом сменила ее. Playtex, также известная как Международная латексная корпорация (ILC), в 1962 г. была маленькой фирмой – не более пятидесяти служащих. Ее деятельность ограничивалась производством бюстгальтеров и поясов для чулок. Они впервые появились на орбите НАСА как субподрядчик Hamilton Standard, к максимальному неудовольствию обеих фирм. ILC была горько разочарована тем, что ее не назначили единственным подрядчиком. В конце концов, именно она представила лучший и самый инновационный прототип. Новинкой их скафандра стала литая резиновая пневматическая камера, связанная изнутри с нейлоновыми ограничителями. Они не позволяли камере раздуваться при подкачке воздуха и обеспечивали бо́льшую свободу движений. А Hamilton Standard не обрадовал тот факт, что ее обошел их же субподрядчик, поэтому была создана внутренняя команда специалистов «Тигр», чтобы разработать костюм лучше, чем у ILC. Так они пытались вытеснить этого субподрядчика. Но результаты усилий оказались неутешительными. 21 декабря 1964 г. была распространена скупая деловая записка НАСА. «Скафандр «Тигра» – халтура, – говорилось в ней. – Забудьте о нем»[453].

Проблема заключалась в столкновении культур. НАСА – это инженеры и ученые. Они требовали точных технических чертежей, научных объяснений и подробных описаний происхождения каждого компонента внутри каждого элемента, который отправится в космос, вплоть до мельчайшего винтика и тончайшей нити. ILC же была представителем культуры среднего звена: разношерстной и не столь требовательной. Фирма полагалась на команды опытных швей, которые умели читать выкройки, а не технические руководства, отдавая предпочтение мастерству и выдержке, а не научной квалификации. Ленни Шеферд, сварливый вице-президент по разработкам на программе «Аполлон», работал ремонтником на ТВ, когда его взяла на работу фирма.

Внутренние распри в сочетании с плохими показателями прототипов, которые создавали Hamilton Standard и ILC, привели ко второму соревнованию за контракт на поставку скафандров для программы «Аполлон». Победитель должен был определиться летом 1965 г., и на карту было поставлено все. ILC, которой пришлось умолять, чтобы ее допустили к состязанию вопреки недовольству многих в НАСА, и которая долго пыталась вырваться из «неравного брака» с Hamilton Standard, было дано всего шесть недель, чтобы подготовить свой прототип.

Три представленные модели – одна от David Clark (кодовое название Костюм В), одна от Hamilton Standard и B. F. Goodrich (Костюм С) и еще одна от ILC (Костюм А) – прошли двадцать два теста в Хьюстоне 1 июля 1965 г. Мягкий костюм AX5-L от ILC, прародитель «Омеги», победил в двенадцати из двадцати двух испытаний. «На первом месте скафандр от ILC, – доложил своему боссу глава департамента, занимавшегося в НАСА системами жизнеобеспечения экипажа. – Второго места нет»[454].

Несмотря на возражения НАСА, процесс изготовления того, что станет известным как скафандр A7-L «Омега» (А – это программа «Аполлон», 7 – седьмой вариант в серии, и L – это ILC), был куда больше похож на производство поясов для чулок, чем кто-либо в космическом агентстве был готов признать. Каждый скафандр делали вручную в швейном цехе, где работали только женщины – швеи, раскройщицы и портнихи, – которые использовали адаптированные швейные машинки Singer, стандартные лекала и прирожденное мастерство, отточенное годами производства женского нижнего белья. Они умели лить жидкий латекс, чтобы создавать пояса для чулок и бюстгальтеры, но вместо этого начали делать пневматические камеры. Элинор Форэйкер, опытную швею Playtex, сняли с линии сборки подгузников в 1964 г. для работы над проектом «Аполлон». Космические скафандры «Омега» унаследовали и многое другое от главной линии работы компании. Нейлоновый трикотаж (что-то вроде вязаной сетки), утопленный в резине, чтобы не позволять пневматической камере раздуваться, был тем же прозрачным материалом, из которого шили многочисленные бюстгальтеры Playtex. После жалоб на дискомфорт, вызываемый трением резины о кожу, в каждом скафандре появился слой мягкой подкладки, точно такой же, как на поясах для чулок[455].

Но точность, необходимая при изготовлении космических скафандров, была беспрецедентной. С таким уровнем строгости при подходе к шитью работницы еще никогда не сталкивались. К примеру, булавки, обычный элемент набора любой швеи, были строго ограничены по количеству и даже запрещены. («Для одежды, чья надежность зависит от непроницаемой резиновой пневматической камеры, – объясняет Никола де Моншо, автор книги Fashioning Apollo (Придание формы «Аполлону»), – такие механические помощники, как булавки, были рискованным предложением».) В 1967 г., после того, как случайная булавка была найдена между слоями скафандра-прототипа, в швейном цехе установили рентгеновский аппарат, чтобы просвечивать каждый готовый слой ткани. Швейные машинки были модифицированы так, чтобы делать каждый раз всего один стежок. Только так швея могла убедиться в том, что все швы этого многослойного костюма совершенно прямые. В соответствии со стандартами точности НАСА швы могли отклоняться от прямой не более чем на одну шестьдесят четвертую дюйма. Работа с латексом и склеивание слоев вместе также требовали неслыханного уровня мастерства. К примеру, только три или четыре работницы Playtex считались достаточно умелыми, чтобы кроить тончайшие слои латекса для внутренней пневматической камеры скафандра[456].

Количество необходимых слоев и компонентов делало работу еще тяжелее, так как каждый слой должен был лечь точно на то же место, что и предыдущие и последующие слои. В конце концов, скафандр «Омега», который астронавты носили на Луне, состоял из почти четырех тысяч элементов ткани и двадцати одного отдельного слоя материала[457]. В разрезе можно было видеть симфонию синтетики: ткань бета с тефлоновым покрытием, разновидность негорючего материала из кремния, похожего на стеклопластик; майлар и дакрон, два вида полиэстера, прочные, но легкие; номекс, жаропрочное волокно, которое до сих пор используют пожарные, и каптон, полиимид с высокой степенью защиты от экстремальных температур; хромель-R, разновидность нержавеющей ткани[458].

Материалы преимущественно производила компания DuPont, американский конгломерат, ответственный за развитие популярных полимеров, включая нейлон, неопрен, тефлон, кориан, кевлар и лайкру. DuPont, НАСА и многим астронавтам хотелось увидеть скафандры – чудо современных технологий. Для НАСА скафандры были частью мифа о пользе агентства для широких слоев населения. К примеру, в какой-то момент в «Уолл-стрит таймс» сообщили, что тефлон, который не позволял продуктам прилипать к сковородке, это побочный продукт освоения космоса. На самом деле все было наоборот: компания DuPont создала тефлон в 1938 г., и его использовали на кухне задолго до того, как был задуман первый космический корабль[459].

Но эти мифы не исчезают. Пост на сайте НАСА описывает космические скафандры как «космический корабль для одного человека», а затем напускает густой туман из терминов, чтобы окружить их словесной мистикой. Скафандры для работы в открытом космосе называют «внекорабельный мобильный модуль»; верхнюю часть современного скафандра – «твердый верхний торс»; брючную секцию величают «комплексом нижнего торса». В годы программы «Аполлон» это желание снабдить подробными названиями части скафандра привело к тому, что НАСА впало в ярость из-за манеры работы ILC, хотя к результатам невозможно было придраться. «Поставка, – сказано в одной докладной записке НАСА, – прибыла без должных сопроводительных документов». Еще в одной докладной записке – от управляющего департаментом систем жизнеобеспечения экипажа – критиковали качество и пунктуальность «систем отчетности и анализа»[460] ILC.

Команда ILC была сбита с толку усилиями НАСА превратить их процесс в технологическую документацию. «Мы знали все, что нужно знать о скафандрах, – сказал Ленни Шеферд во время интервью для проекта устной истории НАСА, – но мы почти ничего не знали о бумагах». В ILC передача знаний зачастую шла снизу вверх. Мастериц поощряли в том, чтобы они предлагали улучшения процедур, а инженеры фирмы брали уроки шитья, чтобы понять процесс сборки. В конце концов, чтобы справиться с тем, что в НАСА лекалам и мастерству предпочитают чертежи и сопроводительные документы, ILC пошла в обход. Фирма наняла команду опытных инженеров, чья работа заключалась в том, чтобы служить одновременно буфером и переводчиком между мастерицами ILC и технократами НАСА. В результате каждый скафандр получал собственный пакет документов, включая технические чертежи и инженерный жаргон, на котором с любовью описывали каждый слой и стежок. Женщины, которые шили скафандры, были далеки от этих документов и никогда ими не пользовались[461].

Астронавт Майкл Коллинз благодаря своей роли наблюдателя за процессом изготовления скафандров мог оценить ювелирную точность работы. В своих мемуарах «Несущие огонь» (Carrying the Fire) он расценивал свою ответственность за скафандры как часть миссии и называл их «впечатляющим вызовом», в котором сочетаются «строгое инженерное искусство с капелькой анатомии и антропологии». Но он признавал, что было в них и «немало черной магии». Мастерство, с которым делались скафандры, судя по всему, вызывало в нем как восхищение, так и иронию. «Тонкая, как бумага, пневматическая камера» его любимого скафандра, который «не позволял моим 3,7 пси кислорода раствориться в нулевом пси бесконечности, окружающей меня», была склеена с особым усердием какими-то милыми дамами в Уорчестере». Для Коллинза, остро осознававшего и пафосность, и абсурдность в освоении человеком космоса, изготовление скафандров олицетворяло и то и другое.

«При мысли о человеке, который гуляет в открытом космосе, кто-то, возможно, представляет себе парня, уверенно использующего самые передовые технологии, которыми может его обеспечить эта богатая и могущественная нация, кто-то, но только не я, друзья. Я вижу стайку хрупких старушек, согнувшихся над горшочками с клеем в Уорчестере, штат Массачусетс, и я лишь надеюсь, что обсуждение нового священника или игры в бинго вечером в пятницу не слишком рассеивает их внимание»[462].

Под пеной

«Скафандр – это все равно что космический корабль на одного».

Крис Хэтфилд

Несмотря на исследования, технологии, труды, вложенные в скафандры, они были и остаются по сей день далекими от совершенства. «Если это правда, что астронавт в конце концов влюбляется в свой скафандр, – написал Коллинз, – то столь же верным будет заметить, что первая реакция при примерке одного из этих сшитых по тебе газовых мешков – откровенная ненависть, шок». Сам Коллинз признавал, что страдал от клаустрофобии, пока носил скафандр. Но он слишком стеснялся этого, пока был астронавтом, поэтому никому об этом не говорил. Сами производители признавали эту проблему. «С рождения нас приучают носить одежду, – объяснял Мэл Кейс, – но никогда не учили носить скафандр». С его точки зрения, экстремальный дискомфорт был платой за безопасность[463].

Когда НАСА отправляло в космос Армстронга, Олдрина и Коллинза, специалистов беспокоило то, насколько воспламеняемыми становятся вещи в окружающей среде, насыщенной кислородом. В начале программы «Аполлон» скафандры и космические корабли были нагружены бумажными распечатками, горючим нейлоном и липучкой Velcro, которая использовалась повсюду, чтобы вещи не летали в невесомости. Столько мелочей ждали случайной искры. 27 января 1967 г., на полпути к созданию скафандров «Омега», Эдвард Уайт, Вирджил Гриссом и Роджер Чаффи, экипаж «Аполлона-1», занимались рутинными тестами в стационарной капсуле. Они пробыли внутри пять часов и уже порядком устали, когда ошибка в электросистеме привела к возгоранию. Температура внутри капсулы поднялась выше 1090˚C. В командном центре в Хьюстоне, где велся удаленный мониторинг медицинских показателей астронавтов, директор полета увидел, как у Уайта 14 секунд был учащенный пульс, а потом пульс замер навсегда. Когда капсулу вскрыли, оказалось, что все трое сплавились под самым люком. ILC мгновенно изменила дизайн скафандров, заменив некоторые детали из нейлона и пластика замедляющими горение материалами[464].

Самым серьезным недостатком скафандров, свойством крайне опасным даже на Земле, но губительным под давлением в космическом вакууме, была их неспособность сгибаться и тенденция раздуваться. Это свойство присуще резине под давлением: внутренняя камера шины, достаточно мягкая, если она пустая, становится твердой и несгибаемой, если ее накачать. С самого начала это свойство стало вызовом для создателей. На коленях и локтях были добавлены складки как на аккордеоне, чтобы руки и ноги в первых скафандрах могли сгибаться, но даже при этом проблема казалась нерешаемой. То, что было теоретической трудностью на Земле, в космосе могло обернуться катастрофой.

В 11.32 утра 18 марта 1965 г. Алексей Леонов, советский космонавт, вышел в открытый космос. Эта первая экскурсия предполагалась быть короткой, всего около двадцати минут, и запас кислорода был относительно мал. Однако через девять минут он выполнил поставленную перед ним задачу, и второй космонавт передал ему приказ возвращаться внутрь. Именно в этот момент Леонов обнаружил, что его скафандр раздулся и стал твердым. Пока он несколько раз пытался справиться с ним, чтобы согнуться и войти через узкий люк в корабль «Восход», его сердцебиение и дыхание участились. Запас кислорода, которого у него было только на сорок пять минут, уменьшался, соль от его собственного пота начала щипать глаза, стекло шлема запотело. «Я не могу… Нет, я не могу войти обратно, – сказал он в маленький микрофон в его шлеме. – Я не могу…» У него ушло еще восемь драгоценных минут на повторение все более отчаянных попыток протиснуться через люк. Леонов принял потенциально смертоносное решение: он вручную уменьшил давление внутри скафандра, что позволило ему достаточно согнуться в поясе, чтобы вернуться внутрь корабля. Неуклюжие скафандры, которые Леонов наверняка проклинал, проявили себя и во время столь же злополучного возвращения пары на Землю. Когда корабль снова вошел в атмосферу, у них отказал автопилот. Они совершили аварийную посадку в тысяче миль от предусмотренного места в заснеженных горах Урала и провели ужасную ночь в своих скафандрах, сделанных частично из протекающей холстины с латексным покрытием, под завывания волков за стенами спускаемого аппарата «Восход»[465].

Американцы тоже не были застрахованы от таких проблем. Через несколько месяцев после русской экспедиции Эд Уайт, первый американец, вышедший в открытый космос, столкнулся почти с идентичной ситуацией. Он провел в панике двадцать пять минут, пытаясь справиться с жесткостью скафандра, прежде чем ему удалось безопасно вернуться внутрь корабля. Чтобы двигаться в скафандрах, находящихся под давлением, и в лучшие времена требовалось немалое напряжение. Сжать пальцы в герметичных перчатках – это было все равно что в течение долгих минут сжимать теннисный мяч. Это была гигантская проблема в кабине, полной кнопок и рычагов. «Мы решили эту дилемму, – написал Уолтер Ширра, работавший на программе «Меркурий», – замотав один палец на левой руке – средний – так, чтобы он торчал вперед, и получили отличный инструмент, чтобы нажимать на кнопки»[466].

Скафандры с жидкостным охлаждением, которые использовали Олдрин и Армстронг, были созданы специально, потому что другие астронавты сильно перегревались в резине и нейлоне. Юджин Сернан, астронавт миссии «Джемини-9», когда обычные хлопковые кальсоны были еще в ходу, наполнил свой скафандр бо́льшим количеством жидкости, чем тот мог выдержать, во время выхода в открытый космос 5 июня 1966 г. По мере того как росла температура внутри его скафандра, стекло шлема затуманивалось все больше, пульс вырос до 180 ударов в минуту. Он, вероятно, нервничал бы еще больше, если бы знал, что у его напарника есть приказ перерезать страховочный трос, если бы Сернану не удалось вернуться на корабль с громоздким ракетным ранцем, который он испытывал. В результате техник вылил фунт пота из каждой брючины скафандра, когда астронавт вернулся[467].

Такое количество пота в сочетании с недостатком пространства и возможностью переодеться на борту космического корабля приводило к плохой гигиене. Ситуация встревожила НАСА до такой степени, что в середине 1960-х гг. был проведен шестинедельный эксперимент. Испытуемые провели это время в аналоге капсулы, чтобы симулировать эффекты минимальной личной гигиены. Агентство скрупулезно описало их так:

«Никакой ванны, никакого протирания тела губкой, никакого бритья, никакого ухода за волосами и ногтями (исключая необходимость), никакой смены одежды и постельного белья, гигиена полости рта ниже стандартов и минимальное использование влажных салфеток, которое позволялось, только чтобы избежать заражения во время еды и после дефекации»[468].

Результаты оказались не слишком приятными. «Носки – очень грязные, мокрые, с запахом. Нижнее белье – со следами гниения», – было сказано в одном рапорте. После четырех недель ношения скафандров носки и нижнее белье у другой группы испытуемых пришли в такое состояние, что полностью нуждались в замене. Два астронавта миссии «Джемини-7», которые провели в космосе всего две недели, пережили то же самое. Через пятьдесят часов после начала миссии Фрэнк Борман, которому пришлось вылезти из скафандра, чтобы заменить электрод, спросил Джеймса Лоуэлла: «У тебя есть бельевая прищепка?» – «Зачем она мне?» – «Нос зажать», – ответил Борман. Одежда и чистое нижнее белье остаются проблемой до сегодняшнего дня. На борту космического корабля просто нет такого количества места, чтобы захватить смену одежды на каждый день. Нижнее белье часто носят три-четыре дня. Судьба грязного белья различна. Астронавты использовали трусы как горшки для растений, к примеру, но большинство возвращается на орбиту Земли в модуле по такой траектории, чтобы сгореть при входе в атмосферу, словно падающие звезды[469].

Иногда во время ношения скафандров проявлялись их механические недостатки. Постоянным источником страха были пакеты с напитками и тюбики с едой (она была в форме пасты), закрепленные на уровне подбородка внутри шлема. Во время миссии «Аполлон-16» в 1972 г. – это была пятая программа по отправке человека на Луну, запущенная НАСА, – Чарльз Дьюк столкнулся с многочисленными неполадками. Сначала перестала работать антенна связи, поэтому всю информацию пришлось вводить в компьютер космического корабля вручную. Затем он начал испытывать трудности со скафандром. Его просьба разрешить ослабить внутренние шнурки была отклонена Центром управления полетами. Надев шлем, астронавт обнаружил течь. «Эй, Джим, это все пакеты с напитками, – сказал он своему командиру в НАСА через четыре дня и один час полета. – Скажу тебе, сложно разглядеть хоть что-то в условиях невесомости, когда у тебя шлем полон апельсинового сока». «Тогда тебе придется пить быстро», – пришел ответ. Спустя пять часов техники на Земле начали нервничать из-за того, что такое количество сока, плавающее внутри вокруг тела, может повредить скафандр. «Больше всего сока по какой-то причине оказалось под шлемом, то есть под моей шапочкой Снупи, и на висках я очень липкий», – сказал Дьюк, чтобы успокоить их[470].

По общему мнению, эти проблемы сохранялись. Крис Хэдфилд, усатый канадский космонавт, впервые полетевший в космос в середине 1990-х гг. и командовавший Международной космической станцией (МКС) в 2013 г., пошутил, что неизбежность протечки пакета с напитком на всю еду означает, что последняя превращается в «липкую массу», которую голодные астронавты потом размазывают по лицу, словно малые дети, когда пытаются поесть[471].

В скафандрах у астронавтов возникали трудности не только с едой и напитками, но и с мочеиспусканием и дефекацией. «Одежду с максимальным поглощением», – или попросту памперсы для всех тех, кто не работал в НАСА, – можно было носить во время коротких миссий; в длительных полетах они непрактичны. Вместо них используется некое подобие мешка с клейким краем (клейкий край сначала крепится к коже); затем фекалии необходимо сильным ударом сместить в нижнюю часть мешка, иначе они улетят. Потом мешок следует открепить и убрать. Процесс настолько неприятный, что один астронавт провел весь полет на закрепляющих таблетках, чтобы вообще избежать дефекации. Врачи рекомендуют еду, которая дает минимальное количество отходов. Мочеиспускания избежать никак не удастся.

Астронавтов-мужчин снабжали специальным приспособлением из пластиковых мешков и трубок, чтобы они могли помочиться. Но и это было связано с проблемами, одной из которых был размер (смотрите примечание 9). Женщины-астронавты после нескольких фальстартов, когда техники-мужчины предлагали впитывающие трусы неудачной конструкции, остались при подгузниках. Неожиданной вишенкой на торте оказалась красота процесса выпускания мочи в космос. Один астронавт, вернувшись из полета, доложил, что «сброс мочи на закате» – самое красивое зрелище, которое астронавты видели за все время полета[472].

Мужчины, созданные для Марса

«Для ракетчика ты проблема. Ты самая раздражающая деталь механизма, с которой ему или ей приходится иметь дело».

Мэри Роуч, «Упакованы для Марса: любопытная наука о жизни в пустоте», 2010

Летом 2017 г. Илон Маск выпустил концептуальное изображение нашего космического будущего. Это были скафандры, которые могли бы носить астронавты в приспособленной для полета человека грузовой капсуле SpaceX Dragon. Они были изящными, облегающими и поразительно монохромными. Целый мир отделял их от скафандров «Омега», которые Армстронг однажды описал как «жесткие, надежные и почти привлекательные». Скафандры Маска явно состояли из двух частей, с элементами, позаимствованными из байкерской одежды, – высокими сапогами, ребрами на коленях и формой плеч. Для Маска внешний вид скафандра был невероятно важным. Он сообщил пользователям Reddit в 2015 г., что они «вкладывают много усилий в эстетику дизайна, а не только в его утилитарность». Этот же посыл он повторил в своем посте в Instagram, впервые обнародовав дизайн: «Было невероятно сложно найти баланс между эстетикой и функциональностью. Легче заниматься тем и другим по отдельности». Все оказалось настолько сложно, что Маск нанял художника по костюмам, который создавал образы для таких фильмов, как «Человек-паук», «Чудо-женщина» и «Люди Х». Он нарисовал то, чего от него ждали, и только потом за скафандр взялись инженеры, чтобы «сделать [его] функциональным для полета»[473].

Это может показаться новым, но эстетика имела удивительную важность на протяжении всей истории освоения космоса, хотя в конечном итоге в невесомости у людей не оставалось почти никаких желаний. Хьюберт Выкукал из НАСА, ведущий дизайнер тяжелых скафандров AX, которые тестировали в 1980-х гг., клялся, что он «не полетел бы в космос в том, что сшито на швейной машинке!». Вместо этого он предпочел идею абстрактного тела, соединение прочных, движущихся частей. Ему хотелось, как он сам говорил, «применить к телу базовые принципы инженерии». Результат выглядел как помесь русской футуристической живописи в стиле кубизма и статуи из поставленных друг на друга мисок. Внешний вид был движущей силой и для Дэвида Кларка при создании первых серебристых скафандров. Согласно легенде, в мастерскую пришел летчик, чтобы проинспектировать последний дизайн костюмов под давлением, заметил на рабочем столе кусок серебристого ламе и спросил о нем Кларка. Тот ответил, что это эксперимент, всего лишь кусок нейлона «с нанесенным вакуумным способом слоем алюминия… выглядит достаточно гламурно». Летчик предложил использовать эту ткань вместо привычного хаки, обычного выбора для комбинезонов того времени. «Комбинезон из такого материала выглядел бы очень хорошо, как следовало бы скафандру… Чтобы оправдать это технически, мы могли бы сказать, что этот серебристый материал создан специально для отражения тепла или чего-то еще»[474].

Тем не менее на каком-то отрезке пути между мастерскими и собственно космосом внешний вид всегда уступал место системам безопасности. Что касается серебристого ламе, то его вскоре заменили менее гламурным, но более надежным высокотемпературным нейлоном от DuPont. Тяжелый скафандр АХ никогда не покинул стадии прототипа: он был слишком тяжелым. К тому же оказалось, что он настолько ограничивает движения, что потенциально может причинить вред тому, кто его носит. В самом деле, включение любого твердого компонента, даже если при этом скафандр лучше выглядит, потенциально травмоопасно. (Астронавты с крупными кистями часто теряли ногти в перчатках. Исследование 2012 г. показало, что астронавтам, совершавшим более пяти выходов в космос в новых скафандрах с твердым торсом, в два раза чаще приходилось делать операцию на плече по сравнению с теми, кто выходил в космос только один раз.) Приспособления на космической станции, которые облегчают физические упражнения, также могут спровоцировать травму. Астронавты возвращались из полета с волдырями и шрамами. Если это было проблемой в течение относительно коротких полетов, риск травматизма во время полета на Марс, который займет месяцы, может стать потенциально непреодолимым препятствием[475].

При повышенной заботе о комфорте и безопасности подозрение вызывают даже те материалы, которые на Земле соответствуют требованиям пожарной безопасности, а так как космические корабли и станции насыщены кислородом, длительное пребывание в космосе добавляет трудностей. В длительных космических командировках, по словам Билла Дитера, президента компании Terrazign, которая в настоящее время поставляет обмундирование для НАСА, «вы, по сути, растворяетесь. Ваша мышечная масса уменьшается, потому что вы ничего не делаете, плотность костей существенно снижается». Астронавты в полете на Марс, который может занять от девяти до двенадцати месяцев, потеряют от 18 до 36 % плотности костей, что сделает их в высшей степени уязвимыми к травмам, когда они долетят до места назначения. Космическое обмундирование должно оставаться безопасным и достаточно легким, чтобы обеспечивать намного бо́льшую амплитуду движений или безукоризненность управления костюмами с сочленениями с механическим приводом. Такая система – куда больший риск поломок в миллионах миль от ближайшей мастерской. Новые условия заставили дизайнеров ответить на этот вызов.

Перспективным направлением исследований является противодавление. В 2014 г. Дава Ньюмен, профессор аэронавтики, астронавтики и инженерных систем в Массачусетском технологическом институте, создала биоскафандр BioSuit. Вместо того чтобы разворачивать пневматическую камеру, которая, в свою очередь, ограничивает движения, BioSuit использует «механическое противодавление». Иными словами, многослойная ткань плотно облегает тело человека, оказывая на него давление, соответствующее атмосферному. (Шлемы, разумеется, будут все равно нуждаться в поддержании давления изнутри, чтобы обеспечивать воздух для дыхания.) С этой целью Ньюмен использует в скафандре эластичные ткани, усиленные нитями из сплава титана и алюминия. Компания Final Frontier Designs, базирующаяся в Бруклине, и два ее дизайнера, Ник Моисеев и Тед Саутерн, используют похожий подход. (Перед тем как получить второй приз в конкурсе на создание дизайна перчаток для НАСА, Тед создавал ангельские крылья для модных показов Victoria’s Secret.) Их модели – новые материалы, включая дайнему – полиэтилен с высоким молекулярным весом, который крепче нейлона. Их скафандр, как они предсказывают, будет на десять фунтов легче, чем нынешняя модель, и обойдется в одну треть от ее цены[476].

Но еще больше беспокоит тот факт, что теперь, когда эра массового космического туризма кажется ближе, чем когда-либо, компании обойдутся вообще без скафандров, как уже, по их собственным заявлениям, планируют сделать Virgin Galactic, Blue Origin и World View. Они утверждают, что, раз в кабинах будет поддерживаться атмосферное давление, пассажирам не понадобятся громоздкие скафандры. Хотя все астронавты, скорее всего, согласятся с тем, что скафандры не самое удобное одеяние, лишь немногие одобрят полеты без них. Самым поучительным уроком является история «Союза-11», советского космического корабля, настолько маленького, что для экипажа из трех человек скафандры были не предусмотрены. Во время возвращения на Землю 30 июня 1971 г. из-за сбоя в работе клапана кабина слишком быстро разгерметизировалась. Вскрытие тел погибших космонавтов, которых извлекли из спускаемого аппарата, показало, что все они умерли из-за кровоизлияния в мозг. В их крови было в десять раз больше молочной кислоты – химического вещества, которое попадает в кровь, если человек сильно напуган. Они умерли в ужасе, полностью осознавая неопровержимый факт: человеческие тела не приспособлены для космоса[477].

12. Крепче, лучше, быстрее, сильнее. Спортивные ткани, бьющие рекорды

Люди ли мы?

«Это полностью изменило спорт. Теперь это не плавание».

Майкл Фелпс, 2009

Зрители, занявшие ряды кресел вокруг бассейна, знали: что-то будет. Нежно-голубое небо раскинулось над «Форо Италико», монументальным спортивным комплексом в Риме, построенным в 1930-х гг. в честь Муссолини. Это был третий день чемпионата мира по плаванию 2009 г., но уже были поставлены четырнадцать мировых рекордов, один из которых почти на две секунды превзошел предыдущий. Финальным заплывом дня была дистанция двести метров вольным стилем у мужчин. В заплыве участвовал Майкл Фелпс, действующий обладатель мирового рекорда и герой Олимпийских игр в Пекине 2008 г. Восемь пловцов вышли друг за другом, солнце сверкало на их шапочках и ногах, затянутых в плавательные костюмы. Фелпс плыл по третьей дорожке. Его главному сопернику, немцу Паулю Бидерману, досталась соседняя дорожка. Оба усердно игнорировали друг друга, глядя на разделительные полосы предназначенных для них дорожек. Фелпс в спортивной куртке с вышитыми на спине красными буквами USA слушал музыку через стильные дизайнерские наушники[478].

Теоретически ему не о чем было беспокоиться. Ростом шесть футов четыре дюйма, он был на целый дюйм выше своего немецкого соперника и имел более впечатляющий список рекордов. Всего годом ранее Бидерман не входил даже в двадцатку лучших пловцов. В Пекине он проплыл 200 м, показав пятый результат – 1:46:00 против рекордных 1:42:96 Фелпса. Но за прошедшие одиннадцать месяцев произошло многое. Для начала, Фелпс несколько месяцев отдыхал, выиграв в Пекине восемь золотых медалей. В глазах многих такой богатый улов делал его самым успешным олимпийцем всех времен. И потом, был еще бесконечно обсуждаемый вопрос костюмов.

Четырьмя днями ранее Международная федерация плавания (FINA) постановила, что новые плавательные костюмы на основе полиуретана – такие, как Jaked 01 и Arena X-Glide, – должны быть объявлены вне закона. Участникам будущих соревнований предстояло состязаться в текстильных плавательных костюмах, от пупка до колен у мужчин и от плеч до колен – у женщин. Вот только FINA не определилась, что понимать под словом «текстиль» и когда именно новые правила вступят в силу. На текущий момент в соревнованиях доминировали пловцы в полиуретановых костюмах. Тринадцать из четырнадцати рекордов были установлены в бассейне «Форо Италико» пловцами, одетыми именно в них. Бидерман собирался плыть в костюме X-Glide[479].

На старте оба пловца тщательно, насухо вытерли свои стартовые тумбы полотенцами, натянули шапочки на уши и потрясли руками, сначала один, потом другой. Бидерман провел большими пальцами под краями костюма там, где он врезался в тело на плечах и на груди. Пловцы поднялись на тумбы, встали в стойку. «На старт!» – прозвучал металлический женский голос. Затем прозвучал сигнал и раздался плеск, когда затянутые в черное пловцы нырнули в воду почти одновременно. Почти. Бидерман стартовал неудачно, он чуть больше согнулся, чуть глубже нырнул, все сделал чуть медленнее. Но это не имело значения. К перевороту он догнал Фелпса, а затем вырвался вперед. Остальные пловцы остались далеко позади, но Фелпс не отставал, держался, яростно рассекая воду. Обоим было далеко до мирового рекорда. К стремительному четвертому перевороту, когда проплыть оставалось совсем немного, Бидерман был на целый корпус впереди. Он выиграл дистанцию с результатом 1:42:00.

Фелпс явно был вне себя от ярости. Из громкоговорителей неслась песня Are we Humans? («Люди ли мы?») группы The Killers. Тяжело дыша, Бидерман, порозовевший от усилий и триумфа, поднял вверх указательный палец. Он был номером первым. Но не успел он выйти из бассейна, как его рекорд был поставлен под сомнение. «Я с этим закончил, – сказал репортерам Боб Боуман, тренер Фелпса. – Сейчас спорт в руинах, и им лучше было бы что-то сделать, иначе они потеряют этих ребят, которые сидят на трибунах».

Угроза была с подтекстом. Спорт все еще не оправился от того факта, что атлеты из Восточной Германии принимали допинг в 1970-х и 1980-х гг., но многие были слишком расстроены, чтобы поднять вопрос о высокотехнологичных костюмах для плавания. Эрик Шанто, американский пловец, сравнил костюмы с использованием стероидов в бейсболе. Боуман нанес менее прямолинейный, но более язвительный удар. «Майклу потребовалось время с 2003 по 2008 г., чтобы дойти от 1:46 до 1:42:96, – сказал он. – Этот парень добился того же за одиннадцать месяцев. Какая удивительная программа тренировок. Мне бы хотелось узнать, как это работает». Бидерман поначалу пребывал в экстазе от своей победы. «Я был там, когда [Фелпс] завоевал свою восьмую золотую медаль… А теперь я действительно быстрее его». А потом сник: «Надеюсь, снова придет время, когда я смогу превзойти Майкла Фелпса без костюма. И я надеюсь, что это случится в следующем году или даже раньше. Но все же думаю, что дело не в костюме… Это не моя проблема. Это не проблема [компании] Arena, моего спонсора. Это проблема FINA»[480].

«Поплавки»

«Я не хочу быть просто красивой рыбкой».

Аннет Келлерман, изобретательница цельного купального костюма, которую арестовали на пляже за непристойность, когда она надела его на публике в 1907 году

Этот ожесточенный спор берет свое начало в 2000 г., когда появились гидрокостюмы, но разгар его наступил спустя почти десятилетие. В 2008 г., всего за несколько месяцев до Олимпиады в Пекине, компания Speedo представила свою новейшую технологию – LZR Racer. Эрик Уилсон из New York Times в восторг не пришел. «Некоторые люди, – написал он, – приходят в возбуждение от малейших изменений в костюмах, которые спортсмены надевают на Олимпиаду». С его точки зрения, новинка почти не отличалась от предыдущей модели бренда. И хотя медиапредставители Speedo говорили, что пловцы похожи на гладиаторов или героев комиксов, Уилсон не удержался от насмешки. «Если речь идет о супергероях, то это, вероятно, был бы лучший костюм для капитана Крэба, мстившего Флипперу»[481].

Тем не менее LZR Racer был большим шагом вперед. Speedo взяла в партнеры НАСА, чтобы найти материалы, которые максимально снижают сопротивление воды, составляющее 25 % общей силы, замедляющей движение пловцов в воде. Меньше сопротивление воды – быстрее пловцы. Выбранная ткань была легкой, водоотталкивающей и очень гладкой смесью полиамида и эластана, хотя на коже она ощущалась странно, больше похожей на бумагу, чем на ткань. В новом костюме было меньше деталей, чем в предыдущей модели, двадцать семь вместо тридцати. В LZR Racer был опробован и новый способ соединения деталей. Традиционно куски ткани накладываются друг на друга и сшиваются, но в результате появляются слегка выпуклые линии. Швы действуют как крошечные тормоза, замедляя движение пловца. Альтернатива, которую нашла компания Speedo, предполагала, что края деталей будут склеиваться с помощью тепла, генерированного ультразвуковыми волнами. Это сокращало профиль швов, что означало сокращение сопротивления на 8 %. Костюмы должны были быть такими же тугими, как корсет. Чтобы влезть в костюм, облегающий тело от плеч до щиколоток, требовалась «молния», максимально плоская и впаянная с помощью ультразвука. В костюме в определенных местах располагались вставки из полиуретана, которые придавали ему еще более обтекаемую форму (ранее бренд использовал тефлоновое покрытие)[482].

Результаты говорили сами за себя. Спустя два месяца после начала использования костюма пловцы в LZR Racer превзошли двадцать два мировых рекорда, установленных – кроме одного – в течение этого времени. Еще двадцать шесть рекордов пали к августу. Собственно, на Олимпийских играх в Пекине в 2008 г. эти костюмы были на всех. Когда на заключительном этапе эстафеты 4×100 вольным стилем Джейсон Лезак, в специальном костюме с узором из звезд, коснулся стенки, он не только выиграл гонку, но и превзошел мировой рекорд: 3:08:24 против 3:12:23, разница в четыре долгих секунды. (Немного позже Фелпс выиграл в Пекине золото, опередив соперника всего на одну сотую долю секунды[483].) Это был третий мировой рекорд, установленный только за это утро, и седьмой – за три дня соревнований. Позднее в тот же день, когда пал восьмой рекорд, число новых рекордов сравнялось с общим количеством рекордов, установленных за все время Олимпийских игр 2004 г. в Афинах. В итоге, по некоторым оценкам, 97 % золотых медалей, выигранных в бассейне Пекина, были завоеваны пловцами в костюмах с использованием технологии LZR[484].

Многие пловцы – особенно спонсируемые Speedo – рассыпались в похвалах костюму. Ребекка Адлингтон, выигравшая две золотые медали в 2008 г., «абсолютно влюбилась в LZR: в его форму, в закрытые ноги, в посадку». Дара Торрес, опробовавшая такой костюм при его запуске в производство, сказала, что он помогал ей двигаться в воде «словно ножу в сливочном масле». Она же бросилась на защиту костюма, когда один репортер осудил его черно-серую цветовую гамму. «Думаете, он выглядит скучно? – спросила она. – Мы здесь не для модного шоу, а для того, чтобы быстро плавать»[485].

По мере того как падали рекорды, росло число тех, кто беспокоился о целостности спорта. Один тренер назвал костюмы LZR «технологическим допингом», другой – «наркотиком на вешалке». (Они говорили с New York Times на условиях анонимности, поскольку их подопечных спонсировала Speedo.) Но проблема была вовсе не в том, что костюмы позволяли пловцам плыть намного быстрее. Существовало твердое убеждение, что побеждать должен лучший пловец, а не пловец с максимальными технологическими преимуществами. Доступ к костюмам LZR был неравным, что создавало несправедливость на тренировках и во время состязаний в бассейне. Костюмы поступили в продажу только в мае 2008 г., всего за пару драгоценных месяцев до начала Олимпиады. К тому же они стоили дорого: их продавали за $550, но надеть их можно было всего несколько раз, а потом они либо начинали течь, либо на них расходились швы. Еще одним вопросом было спонсорство. Атлетам, заключившим сделки с другими брендами, следовало забыть о LZR или рисковать приносящими прибыль сделками со спонсором. Спортсмены Speedo таких забот не знали[486].

Когда на рынке появилось новое поколение костюмов, сделанных полностью из полиуретана, поднялась волна протеста. Jaked 01, Arena X-Glide и Adidas Hydrofoil были в некотором смысле логической эволюцией модели LZR Racer. Если у последнего были только полиуретановые вставки, новые костюмы состояли целиком из этого материала. Они более эффективно сжимали мышцы, натягивали кожу, и, что было самым важным для многих в этом виде спорта, добавляли подъемную силу, оставляя воздух между водоотталкивающей тканью костюма и кожей. Технология сварных швов также получила широкое распространение. Традиционалисты прозвали новые костюмы «поплавками» из-за того, что они помогали телам атлетов находиться высоко в воде, что, в свою очередь, помогало им двигаться быстрее.

Технологичные плавательные костюмы почти полностью закрывали тело, разглаживая и натягивая кожу. В воде, когда пловец находится в движении, незакрытое тело (даже мышцы) трясется, перекатывается и покрывается ямочками. Все это дрожание создает дополнительное сопротивление, но полиуретановые костюмы сжимают кожу, существенно снижая ее колебания. По этой причине используемые материалы были обычно ткаными, а не вязаными[487].

Костюм должен был максимально облегать фигуру. Журналистка, втиснувшаяся в один такой костюм, описала этот опыт как равноценный «попытке лобстера втиснуться обратно в панцирь». Атлеты тратили от двадцати до тридцати минут, натягивая костюм. Сварные швы невероятно затрудняли этот процесс. Поскольку полиуретан достаточно хрупкий материал, надевая костюм, спортсмен рисковал порвать его. Наградой за все эти мучения была скорость. Пловцы понимают, что чем глаже поверхность, тем лучше. Давление костюма в сочетании со швами в стратегических местах помогали держать ноги выше, тело активнее участвовало в плавании. И даже если пловец начинал уставать, костюм держал его почти в оптимальном положении на воде. «Есть разница, – как сказал Стив Фёрнисс, в прошлом олимпийский медалист и сооснователь бренда Tyr, – между баржей и гоночной лодкой»[488].

Еще одним моментом, раздражавшим пловцов и поклонников плавания, была уверенность в том, что технология вознаграждала одних больше, чем других, и преимущества получали не те люди. Если на результаты некоторых атлетов костюмы повлияли мало, то другие, такие как Бидерман, из пятнадцатых или двадцатых поднимались в первую пятерку только благодаря наступившей эре технологичных костюмов. «Были люди, – вспоминает Ребекка Адлингтон, – которые показали очень хорошие результаты в полиуретане, а потом о них никто больше не слышал». По мнению Джозефа Сэнтри, некогда возглавлявшего исследования в Aqualab компании Speedo, среди таких спортсменов оказывались люди с более мягким, податливым телом, с бо́льшим количеством жировой ткани, которых «костюм мог сжать… чтобы придать им более похожую на торпеду форму». Иными словами, чем более поджарым и мускулистым был спортсмен, тем меньшего эффекта можно было ожидать от полиуретанового костюма[489].

Хотя FINA спокойно реагировала на необходимость регулирования использования таких костюмов, наплыв новых рекордов, установленных в 2009 г., оказался чрезмерным. Проигрыш Фелпса Бидерману положил начало серии дебатов. Костюмы, сказал Фелпс прессе, «полностью изменили спорт. Теперь это не плавание. Даже заголовки сообщают только о том, кто в каком костюме». Костюмы затмили пловцов. Меньше чем через шесть месяцев после этого в силу вступили более строгие правила FINA, и эра технологичных костюмов закончилась[490].

Одежда спортсменов

«Нагие, одетые только в солнечный свет и красоту».

Оскар Уайльд, описывая древнегреческих олимпийцев, ок. 1891

Серьезное отношение к спорту не является прерогативой современной эпохи. Для Павсания, путешественника и географа, жившего во II в. н. э., Олимпия была душой его родины. «Многое стоит посмотреть в Греции, – писал он, – и о многих чудесах следует услышать; но ни о чем небеса не позаботились так, как об Олимпийских играх»[491].

Древние Олимпийские игры устраивали в честь бога Зевса, и это был спортивный феномен. Почти четыре сотни лет, начиная с 776 г., десятки тысяч людей каждые четыре года собирались со всей страны, чтобы присутствовать на них. Игры были настолько важны, что прекращались военные действия до Олимпиады и во время Игр, чтобы атлеты и зрители могли безопасно добраться до Олимпии. Оказавшись там, они могли наблюдать за бегом, состязанием колесниц, борьбой и метанием копья. Головы победителей украшали лавровыми венками. Помимо того почтения, с которым проводились Олимпиады, у игр была еще одна примечательная особенность – атлеты выступали совершенно обнаженными.

Эти игры были частью более широкой культуры нагого атлетизма древних греков. Само слово gymnast – этимологический корень слов «гимнастика» и «гимназия» – означает «обнаженный». Идеализированные мужские тела можно увидеть в искусстве того периода: широкоплечие, с узкой талией, они украшают вазы и фризы, увлеченные такими энергичными движениями, что бугрятся мышцы живота и рук. Тогда, как и сейчас, в дискуссии вокруг атлетов и спорта затрагивались более широкие вопросы прав и обязанностей гражданина, этики, сексуальности и пола[492].

Какова бы ни была цель Олимпийских игр, они – ключ к греческой культуре в первой половине VI в. до н. э. Свободнорожденные мужчины прилежно тренировались, правильно питались, смазывали кожу большим количеством оливкового масла и получали регулярный массаж, чтобы достичь мышечного совершенства[493]. Загар, покрывающий все тело, достижимый только при регулярных тренировках нагишом, считался в высшей степени желательным. Были даже специальные слова для загорелых ягодиц, melampygos, и белых ягодиц, leukopygos. (Последнее слово использовалось и в переносном смысле для обозначения трусости и отсутствия мужественности.) Лучшие и самые гордые среди атлетов соревновались между собой совершенно обнаженными. В Спарте, где это явление нашло наиболее полное выражение, физическая активность была обязательной для молодых людей. Незамужние женщины, как мальчики и мужчины до тридцати лет, занимались тренировками, играми и упражнениями, в которые входило все, от коллективных танцев до военизированных игр. Ксенофонт, греческий историк, живший в IV в. до н. э., написал, что «у тех, кто продолжает тренироваться, хорошая кожа, упругая плоть и хорошее здоровье благодаря еде, тогда как ленивые выглядят толстыми, уродливыми и слабыми». Участие в событиях для энергичных и отважных имело и моральную составляющую. Проявившие трусость становились изгоями в обществе[494].

Увлеченные спортивными состязаниями греки осознавали, что чужеземцы считают занятия спортом в голом виде аморальными, да и их самих тревожило то, что это могло привести к сексуальному вырождению. И Платон, и Фукидид подчеркнуто упоминали набедренные повязки чужеземных атлетов. Но даже в самой Греции физическая активность в обнаженном виде допускалась только для определенных членов общества и была приемлема в определенном контексте – в гимнасии и на стадионе. Все участники состязаний должны были быть свободнорожденными. Хотя незамужние женщины могли наблюдать за спортивными состязаниями, в другое время их держали как можно дальше и от атлетов, и от наготы. Даже в Спарте, где девушки тоже состязались – возможно, нагими или, что более вероятно, в коротких туниках или даже шортах, – занятия спортом прекращались, как только они выходили замуж[495].

Хотя у древних греков были сомнения на этот счет, тренировки в обнаженном виде (или максимально близко к нему) имели практический смысл. В популярной истории того времени утверждалось, что нагота стала приемлемой во время состязаний по бегу, так как один из участников споткнулся о развязавшуюся набедренную повязку. Хотя история, скорее всего, выдумана, правдой остается то, что одежда обычно мешает движениям, а в единоборствах или в командных состязаниях она становится для противника средством для борьбы. Даже самые тонкие слои затрудняют испарение пота, а это важнейший физиологический механизм для охлаждения тела при физической нагрузке. Проблема соотношения требований морали и практичности в сочетании с хорошим вкусом оставалась щепетильной и временами удручающей.

В конце XIX в. и в XX в., когда были возрождены Олимпийские игры, маятник максимально качнулся в сторону морали. В правилах 1908 г. было сказано: «Каждый участник состязаний должен быть полностью одет от плеч до колен (к примеру, футболка с рукавами до локтей и свободные кальсоны с трусами). Любой участник будет исключен из гонки при отсутствии правильной одежды». На Олимпиаде 1912 г. атлеты-мужчины выступали в хлопковых футболках и шортах до колен с ширинкой на пуговицах. С тех пор в спортивной одежде (во многих видах спорта) мало что изменилось[496].

У женщин наблюдалась совершенно другая картина. К Олимпийским играм 1896 г. их вообще не допустили. Когда же им разрешили принимать участие, то выступать им приходилось в невероятном количестве одежды. Британская теннисистка Шарлотта Купер, завоевавшая золотые медали и в одиночном, и в смешанном парном разряде на Олимпиаде в Париже в 1900 г., играла в облегающей юбке до щиколоток, в блузке с длинными рукавами, застегнутой на все пуговицы до самой шеи, в корсете и в туфлях на каблуках. Среди дошедших до нас фотографий женщин-спортсменок участницы Олимпийских игр 1912 г. в Стокгольме. Немало снимков, на которых запечатлены британские пловчихи – победительницы в состязаниях вольным стилем. Их заставляли позировать снова и снова в их облегающих тело костюмах до середины бедер. На большинстве фотографий рядом со спортсменками – еще одна женщина, вероятно тренер. Она стоит позади команды как дуэнья, одетая в длинное платье в полоску, со скромным кружевным воротничком, и хмуро смотрит прямо в объектив.

Внимание было сфокусировано на скромности, поэтому технология изготовления самого нужного женщинам-спортсменкам предмета одежды – бюстгальтера с необходимой степенью поддержки – появилась намного позже. Потребность в спортивном бюстгальтере была сама очевидность. Когда женщина прыгает, грудь ее прыгает тоже, а это может причинять боль. Ситуация еще хуже, если женщина бежит. Груди качаются вверх, вниз и по кругу, описывая восьмерки, причиняющие мучения, особенно у женщин с большим размером. До 1977 г. у женщин были собственные, интимные способы решения этой проблемы. Некоторые приклеивали бюстгальтеры клейкой лентой, другие надевали один бюстгальтер поверх другого. Но к концу 1970-х гг., когда бег трусцой вошел в моду, три женщины из Вермонтского университета нашли более удачное решение: два суспензория, сшитые вместе. Это был прототип спортивного бюстгальтера, который по-английски назвали jockbra (jock – суспензорий, bra – бюстгальтер), но в коммерческих целях быстро переименовали в jogbra (jog – трусца, bra – бюстгальтер)[497].

Неприятие спортивных бюстгальтеров, женщин, занимающихся спортом, того, что женская грудь привлекает к себе внимание на публике, не исчезало. В 1984 г., когда Джоан Бенуа выиграла первый женский марафон в олимпийской истории, ее футболка соскользнула, показав простую белую бретельку бюстгальтера. Это зрелище, запечатленное прессой, вызвало скандал. Пятнадцать лет спустя еще один бюстгальтер поразил воображение общественности, но на этот раз это было сделано намеренно. Во время развязки финального матча на чемпионате мира по женскому футболу между Китаем и США Брэнди Честейн забила решающий пенальти и отпраздновала это в традиционной манере. Она сорвала с себя футболку и упала на колени, подняв к небу сжатые кулаки. Хотя позднее в интервью Брэнди назвала это «временным помешательством», ее фото в спортивном бюстгальтере из черного нейлона появилось на обложках Newsweek и Sports Illustrated[498].

В следующие десятилетия, по мере того как эволюционировали общественные взгляды и отношение к телу, изменилась и одежда для занятий спортом. Она стала более облегающей, но споры вокруг меры скромности означали все новые обсуждения того, что следует, а что не следует показывать общественности. Самым известным примером является пляжный волейбол. Если мужчины играли в майках и шортах, официальной олимпийской формой для женщин с 1996 по 2012 г. были бикини «с максимальной шириной сбоку шесть сантиметров». Причина подобной установки была очевидна для всех участников и не имела никакого отношения к спортивной доблести. «Люди, которые занимаются этим видом спорта, – сказал один из волейболистов в интервью Sunday Times в 2008 г., – хотят, чтобы он был сексуальным». Правила с тех пор изменились, дав игрокам больше возможностей прикрыться.

Возможность выбора, культурные соображения и растущий исламский рынок (предполагаемые доходы от которого к 2020 г. составят 5 триллионов долларов) – все это скрывается за недавним решением Nike выпустить в продажу хиджаб из легкой, эластичной и дышащей синтетической смесовой ткани. Хотя такой предмет одежды был не первым на рынке, он получил восторженные отзывы. Одна женщина, надевшая его, как и другие игравшие в футбол, бегавшие, поднимавшие тяжести, написала, что она «отдала бы почку, чтобы иметь такой хиджаб, когда училась в школе»[499].

Что касается мужчин-атлетов, то и здесь шла борьба, не слишком острая, но заметная, вокруг того, как показывать их тела. Когда в 2016 г. на обложке ежегодного выпуска журнала ESPN («Тело», журнал публиковал фото спортивных звезд в обнаженном виде) появилось фото Винса Уилфорка, 325-фунтового игрока в американский футбол, это сочли вызывающим и противоречивым. Как сказал сам Уилфорк в коротком, снятом за кулисами фотосъемки фильме, от мужчин-атлетов все еще ждут, что у них будет тело как на древнегреческих вазах. И на тех, у кого это получается, чаще обращают внимание спонсоры. Эти ожидания в сочетании с коммерциализацией спорта привели к появлению более облегающей спортивной одежды. В баскетболе, к примеру, в котором шорты и майки традиционно были мешковатыми, форма последнего поколения, созданная Nike, стала намного у́же. Эта более спортивная, менее «уличная» эстетика теперь характерна для многих командных видов спорта, и это позволяет брендам явственнее ассоциироваться со здоровьем и жизнеспособностью крепких игроков. Учитывая тот факт, что обтягивающая одежда будет мешать и движениям, и испарению пота, она стала практичной для физической активности только после разработки тканей, впитывающих пот.

«Технология, – по мнению спортивного журналиста Леонарда Коппета, – изменила стиль каждой игры. И все же в большинстве случаев это практически незаметно для зрителей». Он написал это в 1978 г. Но вы не должны удивляться тому, что противостояние по поводу технологичных костюмов в 2008 и 2009 гг. не первый случай в истории, когда в спорте поднялся переполох из-за одежды и экипировки. И это был даже не первый случай в соревновательном плавании[500].

Александр Макрей, шотландец, эмигрировавший в Австралию в 1910 г., выпустил первый костюм не из шерсти в 1928 г., положив начало бренду Speedo. В наши дни шерсть кажется совершенно неподходящим материалом для плавания. Она тяжелая, колючая, впитывает много воды, растягивается и шлепает по телу при каждом гребке. Но плавательный костюм из шелка Racerback от Макрея никто не встретил с распростертыми объятиями. Он настолько облегал фигуру и ничего не скрывал, открывая руки, плечи и спину, что его запретили на некоторых общественных пляжах. Тем не менее костюм вскоре полюбился пловцам-спортсменам. Швед Арне Борг именно в таком костюме выиграл золотую олимпийскую медаль и установил новый рекорд на дистанции 1500 м в Амстердаме в 1928 г. Четыре года спустя Клэр Деннис, шестнадцатилетнее чудо из Австралии, именно в таком костюме поставила еще один олимпийский рекорд в Лос-Анджелесе, хотя ее едва не дисквалифицировали в разгар соревнований за то, что она показала «слишком много лопаток»[501].

За исключением неприятного случая на Олимпийских играх 1972 г., когда женская олимпийская команда по плаванию из Восточной Германии выступала в купальных костюмах из хлопка, которые, намокая, становились прозрачными, следующее крупное событие произошло в 1973 г. (1970-е гг. оказались десятилетием, богатым на технические инновации). На чемпионате мира по водным видам спорта в Белграде женская команда по плаванию опять-таки из Восточной Германии надела плавательные костюмы из эластичного спандекса. Они завоевали десять из четырнадцати возможных медалей и установили семь мировых рекордов. Эти костюмы вскоре стали называть «белградами», и впоследствии они были приняты во всем мире.

Speedo была не настолько прогрессивной. «Эти костюмы неприличны, – сказал Sports Illustrated Билл Ли, менеджер фирмы в Северной Америке. – В них все видно». Но в 2000 г. компания вновь совершила прорыв, представив новый плавательный костюм из материала, который, как было заявлено, повторял способность акульей кожи, чтобы облегчить движение объекта в воде. Казалось, так оно и есть. На Олимпийских играх в Сиднее около 80 % пловцов-медалистов были в костюмах типа «акулья кожа». Но несколько лет спустя ученые из Гарварда обнаружили, что хваленая система Fastskin вообще не уменьшает сопротивление воды. Дентикулы – мелкие, похожие на зубы выпуклости на коже акулы – действительно помогают акулам преодолевать сопротивление воды и усиливают толчок, но похожие выпуклости на костюмах Speedo были далеко расположенными друг от друга и слишком жесткими, чтобы приносить пловцам хоть какое-то преимущество[502].

Перетягивание каната между чистотой спорта и технологическим прогрессом происходило во многих видах. Появление новой экипировки и одежды помогло обеспечить поток привлекающих внимание мировых рекордов. Но они же привели к жалобам, дискомфорту и тревоге, подобным тем, которые испытал Леонард Коппет в 1978 г. «Общая идея игры, – написал он, – установить такие правила, которые создадут постоянные условия, чтобы с большим трудом приобретенные умения можно было использовать в известных рамках». Если запоминающиеся победы, быстрые удары и большие расстояния – это всего лишь результат использования новой экипировки, настоящие ли они? Или потенциально великолепные атлеты остаются неизвестными только потому, что одежда стала препятствием для участия? В какой момент усовершенствования экипировка начинает затмевать истинные достижения?[503]

Задним числом технологическая модернизация кажется настолько естественной, что трудно представить время, когда новинки не были частью спорта. К примеру, инновации, на которые жаловался Коппет, включали в себя накладки на плечи и шлемы игроков в американский футбол, искусственный газон и мячи для гольфа с углублением. Точно так же многие напряглись, когда фирма Prince предложила новую теннисную ракетку с головкой на 50 % шире, чем у конкурентов. («Секретное оружие или амбарная дверь?» – спрашивал заголовок статьи в New York Times в 1976 г.) Деревянные ракетки, подобные тем, которыми играл Бьорн Борг, использовались на Уимблдоне до 1987 г. Современные ракетки могут быть на 25 % легче – точный вес на элитном уровне зависит от предпочтений игрока – и обычно сделаны из плексигласа, карбонового волокна или графита. Мало кто сегодня захочет возвращения ракеток меньшего размера и большего веса с их неуловимыми «слабыми местами». Их возвращение означало бы до неузнаваемости медленный теннис. Но до сих пор ведутся дебаты о точном соотношении шерсти и синтетических волокон в составе фетра, который покрывает теннисные мячи, так как у каждой компании свои стандарты, а пушистость мяча определяет его скорость[504].

Шиповки бегунов тоже знавали взлеты и падения, если говорить о материале. Когда Роджер Баннистер 6 мая 1954 г. пробежал милю быстрее чем за четыре минуты, на нем были черные шиповки для бега на очень тонкой подошве, с контрастной белой строчкой и крепкими хлопковыми шнурками. Их сшила для него фирма GT Law&Son. «Я вижу преимущество в том, чтобы обувь была максимально легкой», – сказал он. Его шиповки весили всего 127,6 г.[505]

В следующие десятилетия Adidas и Nike стали компаниями, которые были упоминаемы чаще всего, если речь шла об обуви для бега экстра-класса. Кожу сменила ткань: она была более дышащей и лучше вела себя под дождем. Хотя дистанция в одну милю почти повсеместно сменилась дистанцией в 1500 м, Хишам эль-Герруж, жилистый марокканец с дружелюбным выражением лица, является нынешним обладателем рекорда на уже исчезнувшей дистанции. Рекордное время – 3:43:13 – он показал в 1999 г. Nike, также спонсировавшая его, позвала эль-Герружа на помощь, когда разрабатывала обувь для бега в 2004 г. в память о Баннистере, пробежавшем милю за четыре минуты. Шиповки бренда под названием Zoom Miler, весившие столько же, сколько и шиповки Баннистера, были сделаны из других материалов, включая полиэфирные полимеры и подошву из этиленвинилацетатной пены[506].

Перед самыми Олимпийскими играми 2012 г. Nike выпустила другую модель, которая, как надеялся бренд, понравится элите бегового спорта и платежеспособным покупателям. Бегуны сказали Nike, что им не нужна беговая обувь, которая будет ощущаться как таковая, они хотели шиповки, по ощущениям похожие на носки. В результате появились модели Flyknit Racer и Trainer, а также предшественница последних поколений Zoom Vaporfly. (Эта модель дебютировала во время спонсированной Nike попытки улучшить время прохождения марафонской дистанции в мае 2017 г. В ней бежал марафон и Элиуд Кипчоге, кенийский бегун на длинные дистанции.) Верх модели Flyknit был сделан из синтетической пряжи – с 2016 г. ее делают из полиэстера, полученного из переработанных пластиковых бутылок – с непрерывной вязкой, чтобы придать структуру и долговечность на длинных дистанциях с минимальным числом швов. Верх плотно облегает ступню благодаря эластичности, свойственной вязаной ткани, и обувь достаточно хорошо дышит, чтобы ее можно было надевать без носков. Хотя немало хвалебных статей и пресс-релизов будут убеждать вас, что Flyknit также «революционизировала спортивную обувь в отношении веса», модель Racer на 40 г тяжелее кожаных шиповок Баннистера 1954 г.

Flyknit и ее отпрыски оказались настолько популярными у бегунов – а также мощным маркетинговым инструментом после их успешных выступлений на Олимпийских играх, – что ткань начали использовать в других линейках товаров, от модели Chuck Taylor у Converse до спортивных бюстгальтеров. Хотя модель Zoom Vaporfly Elite была эксклюзивной версией «концепт-кар», предназначенной исключительно для Кипчоге и других бегунов, спонсируемых Nike, версия для масс-маркета Zoom Vaporfly 4 % оказалась коммерческим золотом. Модель стоит дорого – 250 долларов, но обещание повышенной эффективности во время бега стало приманкой для многих. У Кипчоге, хотя ему нравится в них бегать, на этот счет все же противоречивое мнение. Когда журналист из Wired спросил его о самом «чистом» из возможных соревнований в истории марафона, он оказался в глубине души пуристом. «Вы спрашиваете меня о чистом? Ни технологий, ни помощи? Это тот марафон, что пробежал Абебе Бикида в 1960 г. Он был босиком. Это был самый чистый»[507].

Силы рынка

«Нам, конечно, нравится, когда люди имеют возможность протолкнуть инновацию».

Кейт Уилтон, старший директор службы стимулирования сбыта и дизайна

Спорт и необходимая для него одежда давно стали коммерческим предприятием. Североамериканский спортивный рынок стоил 60,5 млрд долларов в 2014 г. Ему предсказывали рост до 73,5 млрд долларов к 2019 г. Компании, занятые в этой индустрии – Nike, Adidas, NBA, если называть лишь немногих – хотя и беспокоятся из-за падения количества зрителей прямых спортивных трансляций и непредсказуемых мировых продаж, все же выиграли из-за существенно увеличившегося спроса на спорт и спортивную одежду. Только рынок одежды, по некоторым оценкам, достиг 97 млрд долларов в 2016 г.[508]

Одновременно с аппетитами выросла и конкуренция. Для традиционных игроков это означало попытки вернуть свое место под солнцем. Частично речь идет о дифференциации их продукции с помощью технологий. В 2015 г., к примеру, Reebok начала предлагать одежду с кевларом, суперпрочным материалом, который используется в пуленепробиваемых жилетах. Under Armour и Lululemon предлагают носки, топы и лосины с дезодорирующими свойствами. Но, учитывая тот факт, что одна пара леггинсов мало чем отличается от другой, чтобы привлечь покупателей, компании полагаются на спонсорские сделки с лучшими атлетами и присутствие их товаров на хорошо посещаемых, попадающих в новости событиях[509].

Как и в случае с Zoom Vaporfly или LZR Racer от Speedo, многие инновации, продемонстрированные на профессиональных спортсменах, позже предлагают масс-маркету. (Ходили слухи, что в обоих случаях атлетам, представлявшим последние технологические новинки для спонсоров, предлагали бонусы в 1 млн долларов, если они будут творить историю.) Спортивная экипировка, в которой атлеты завоевали медали и которую рекламируют герои спорта, несет определенный отпечаток. Деньги, полученные от высоких продаж, идут на разработку инноваций, которые дадут фору профессиональным спортсменам по сравнению с их соперниками. Этот круг можно назвать порочным или коррупционным, все зависит от вашей точки зрения.

Результаты, которые спортсмены показывают в гонке или во время матча, определены заранее. Все происходит у них в головах. Ребекка Адлингтон тренировалась в обычных плавательных костюмах, оставляя LZR только для состязаний. Частично это было связано с тем, что костюмы для соревнований были ей малы на два-три размера. «Нужно, чтобы он был супертугой, – говорит она. – Нужно, чтобы он был как вторая кожа. Вы не можете дождаться, когда его снимете». Но был еще и психологический компонент. Ощущение от костюма для заплыва, такого облегающего, гладкого и настолько тонкого, что она почти чувствовала пузырьки воздуха на своей коже, когда ныряла в бассейн, было чем-то особенным. «Это сравнимо с тем, для чего вы бреетесь в день соревнований, хотя это почти ничего не меняет. Большая часть этих переживаний – от головы»[510].

Конец дорожки

«Серьезный спорт не имеет ничего общего с честной игрой. Он связан с ненавистью, ревностью, хвастовством, пренебрежением всеми правилами и садистским удовольствием от вида жестокости. Иными словами, это война минус стрельба».

Джордж Оруэлл, «Спортивный дух», Tribune, 1945

Спорт – это нечестно. У некоторых команд лучше доступ к экипировке, питанию и другим ресурсам. В некоторых видах спорта невозможно добиться успеха, если не вкладывать много времени и денег. Некоторые люди рождаются с более длинными конечностями, грудью меньшего размера, лучшей экономией движений, большей выносливостью или у них есть родители, которые смогли распознать и пестовать их таланты. Некоторые из спортсменов – мужчины, и поэтому у них больше вероятность покорить публику и заключить спонсорские сделки. И все же именно идея честности и чистоты лежит в основе того, почему некоторые технологии вызывают разочарование. В статье для южноафриканской Sunday Times влиятельный спортивный журналист Росс Такер предложил запретить всю обувь, повышающую спортивные показатели, «чтобы мы могли оценить бег таким, каков он есть, а не за его не поддающиеся измерению аспекты, которые обеспечивает технология». Но вся обувь в определенном смысле повышает спортивные показатели, особенно если речь идет о марафоне по городским улицам, по асфальту или бетону. Черта между приемлемым и повышающим показатели постоянно сдвигается и устанавливается заново фанатами, участниками и брендами, предлагающими новую экипировку и новые технологии. Тех, кто не интересуется спортом серьезно и не вкладывает в него силы и средства, этот процесс может сбивать с толку. Некоторые мелкие на вид шаги вперед могут вызвать ропот недовольства, тогда как другие останутся незамеченными[511].