Золотая нить. Как ткань изменила историю

Члены группы предстали перед военным судом и были признаны виновными. Мужчин расстреляли. Женщины стали заключенными и были депортированы в Германию на принудительные работы. Когда Аньес услышала, какую именно работу ей предстоит выполнять, она пришла в восторг: «Мы не будем работать на войну!», так как она твердо решила не помогать нацистам. «Мы будем работать на фабрике, выпускающей rayon[377], наматывать его на бобины восемь часов в день… чтобы делать белье и чулки».[378]

Сложно услышать голоса тех, кто делает ткани, которые мы носим и которыми пользуемся каждый день. Исторически фабричные рабочие редко писали книги или статьи о своей работе. Их слова доходят до нас обычно в виде скудных высказываний или ответов на вопросы врачей, активистов или журналистов, зачастую только после катастрофы. Именно это делает отчет Аньес таким особенным. Она была жизнерадостной товаркой, заинтересованной, внимательной к деталям ее новой жизни и к жизни других работниц. Она остро переживала несправедливость, бездушие и жестокость, которые приводили ее в ярость. Однажды у девушки, работавшей на фабрике, случился, как решила Аньес, сердечный приступ. Она лежала на полу, когда подошел надзиратель. Он «ткнул грязным пальцем ей в глаз» и, увидев, что она не умерла, но без сознания, «воспользовался случаем, чтобы с вожделением глазеть на ее грудь»[379].

Аньес была заключенной на принудительных работах, поэтому у нее был иной взгляд на происходящее, чем у многих миллионов тех, кто добровольно выбрал текстильное производство. О ткани rayon Аньес почти ничего не знала. Едва ли она его носила, хотя об этом она не писала. Ее мать купила когда-то акции компании по производству искусственного шелка, рассчитывая на хороший доход, который они приносили, – к счастью, не той, на которую заставили работать ее дочь. Если не считать этого поверхностного знакомства, то Аньес попала на фабрику как обычный человек, ничего не знающий о производстве ткани, которую он носит ежедневно.

На рынке

«Женщинам хочется иметь мужчин, карьеру, деньги, подруг, роскошь, комфорт, независимость, свободу, уважение, любовь и дешевые чулки, которые не рвутся».

Филлис Диллер

Практически ровно через год после того дня, когда ее арестовали, Аньес впервые увидела то место, где ей предстояло провести следующие три года. Это была одна из фабрик, принадлежавших крупной корпорации Phrix в пригороде города Крефельда на северо-востоке Германии, в получасе езды на автомобиле от границы с Голландией. Как романтик и историк искусства, она была бы очарована, узнав этимологическое происхождение названия ткани, производством которой вынуждена была заниматься. В середине XVI в. слово rayon использовалось для обозначения солнечного луча. И, честно говоря, создание первой, светлой, словно звезда, нити искусственного шелка было почти чудом – наподобие превращения соломы в золото в сказке о Румпельштильцхене[380]. Сырьем для ткани rayon служит целлюлоза, базовый строительный материал для многих растений. В последние десятилетия XIX в. ученые разработали несколько методов трансформации целлюлозы из обычной древесной мякоти в волокно, которое они назвали искусственным шелком, или имитацией шелка.

Как и следовало ожидать, не так просто создать из древесной мякоти – такой как древесные щепки, но размолотые немного мельче – нить достаточно мягкую и блестящую, чтобы она была похожа на шелк. Чтобы начать процесс, целлюлозу сначала обрабатывают каустической содой с очень высоким pH. Затем добавляют дисульфид углерода (CS₂), который превращает целлюлозу в жидкость, не повреждая ее основную молекулярную структуру. Затем смесь перемешивают и оставляют «созревать» с каустиком, пока она не превратится в густую, похожую на сироп жидкость, которая называется «ксантогенат целлюлозы». (Густая, похожая на мед консистенция этой смеси дала другое название району – вискоза, от слова viscous, вязкий.) Когда эта жидкость станет достаточно вязкой, ее пропускают через мелкие носики (или фильеры) в чаны с серной кислотой. Кислота выталкивает дисульфид углерода из целлюлозной смеси и отверждает остатки. Нити вискозы образуются в кислоте и опускаются на дно кучками, которые называются «кек». Затем волокна растягивают, очищают, режут, отбеливают и при необходимости окрашивают, перед тем как соткать из них ткань[381].

Конечный результат процесса, как это ни удивительно, замечательная ткань. И хотя немногие сочтут ее копией шелка, у них все же есть сходство. Rayon – материал в высшей степени мягкий и хорошо драпирующийся. У него есть легкий, похожий на шелк блеск. С коммерческой точки зрения возможность перед ткачеством смешивать короткие волокна района с другими волокнами, такими как шерсть и хлопок, была прорывом. Это привело к созданию новых тканей, которые можно продавать потребителям, только выигравшим от более низких цен[382].

Для западных ученых и бизнесменов перспектива наконец поколебать доминирование Востока в производстве роскошной ткани была невероятно вдохновляющей. Дмитрий Менделеев, русский химик, автор периодической системы, предупреждал, что поскольку производство вискозы «на самой первой, или эмбриональной, стадии развития… лучше говорить о нем с осторожностью». Вопреки такой сдержанности, он продолжал: «Победа вискозы будет новым триумфом науки… [и освободит] мир от хлопковой зависимости». Спустя четыре десятилетия после открытия ликование все еще не пошло на спад. В 1925 г. журналисты лондонской газеты The Times самодовольно заявляли, что «созданием вискозы мы обязаны британским ученым, и это заложило основы великой индустрии»[383].

Так как при производстве вискозы используются сильные химикаты, процесс с самого начала был максимально механизирован с участием фабрик, городских рабочих и крупных международных корпораций. Одной из первых в процесс включилась британская фирма Samuel Courtauld & Co. (позднее Courtaulds), горевшая желанием производить эту ткань в промышленном масштабе. Фирма открыла фабрику в Ковентри в первые годы XX в., а в 1910 г. создала американский филиал с собственной фабрикой в поселке Маркус-Хук в Пенсильвании с торговым названием American Viscose Company. Это предприятие, созданное с использованием уроков предыдущего опыта, было оборудовано с таким расчетом, чтобы производить 10 000 фунтов вискозы каждую неделю руками всего 480 работников[384].

Эффективность таких крупных фабрик, а также низкая стоимость производимой ткани, как оказалось, формула успеха даже в экономически сложные времена. Производство вискозы процветало, к примеру, во время Первой мировой войны, нарушившей поставки льна и шелка и, следовательно, увеличившей спрос на искусственные волокна. Великая депрессия также помогла упрочить положение вискозы в созвездии тканей. Например, производство ткани rayon в 1936 г. увеличилось на 80 % по сравнению с 1931 г. К этому времени в дополнение к крупным фирмам в Британии (Courtaulds) и Америке (Courtaulds и DuPont) производители вискозы появились в Италии (SNIA), Германии (Glanzstoff) и Японии (Teikoku Rayon Company и Toyo Rayon Company), и все они давали все больше волокна[385].

Многие компании диверсифицировали производство, выпуская и другие ткани. Верхом совершенства была компания DuPont. Она открыла свою первую фабрику искусственных волокон в Буффало (штат Нью-Йорк) в 1920 г. и фабрику в Теннесси. К середине 1960-х гг. она была ведущей фирмой в американской химической промышленности, оценивающейся в 19,1 млрд долларов, и крупнейшим в мире производителем синтетических материалов. К этому времени их наиболее прибыльным и хорошо известным волокном был нейлон, первый материал на основе ископаемого топлива. (Вначале rayon, производимый из целлюлозы, был дешевле, чем его соперники, зависящие от нефтехимии. С тех пор цена продуктов нефтехимии существенно снизилась, и это соотношение стало прямо противоположным[386].)

Исследования с целью создания термопластического волокна начались в 1930 г. DuPont разрабатывала нейлон-66 – сегодня это стандарт в одежде, – тогда как немецкая химическая компания I. G. Farben работала над нейлоном-6, который теперь повсеместно используется в мебели. Менее чем через десять лет после начала исследований нейлон вышел на рынок. В Америке компания DuPont, проявив проницательность, сосредоточилась на рынке чулочно-носочных изделий. Когда в 1930-х гг. подолы юбок поднялись выше, чулки стали необходимы. До создания нейлоновых изделий чулки в большинстве случаев делали из шелка. Хотя они были приятны на коже, их было трудно стирать, они стоили дорого, не растягивались, на них часто спускались петли. Женщины покупали их весьма ограниченно, в среднем восемь пар в год. DuPont осторожно прощупала рынок, начав продавать чулки женам работников своего предприятия в Уилмингтоне, штат Делавэр, 24 октября 1939 г. За несколько часов все 4000 пар по 1,15 доллара каждая (современный эквивалент – 20 долларов) были проданы. То же самое произошло, когда 16 мая следующего года компания впервые выпустила чулки на рынок. Четыре миллиона пар, все до последней, выпущенные фирмой, были сметены за сорок восемь часов. Только в 1940 г. DuPont произвела 2,5 миллиона фунтов нейлона, что принесло ей 9 млн долларов с продаж. За два года компания захватила 30 % рынка чулочно-носочных изделий[387].

Время было выбрано удачно. Бо́льшая часть шелка импортировалась в США из Японии, и торговля находилась под угрозой из-за нарастания напряженности между двумя странами. В августе 1941 г. импорт полностью прекратился. DuPont быстро нарастила производство, чтобы компенсировать дефицит. Но после нападения на Пёрл-Харбор нейлон также пошел на военные цели: парашюты, шнурки для ботинок, москитные сетки и топливные баки самолетов были важнее, чем роскошь для потребителей. Женщины по обе стороны Атлантики, внезапно лишившиеся чулок, вынуждены были проявлять изобретательность. Косметические компании предложили мейкап, который мог создать вид чулок. Средство от Helena Rubinstein называлось Leg Stick, другие популярные средства носили названия Leg Silque и Silktona. В универмагах появились специальные «бары» с мейкапом, где женщинам твердой рукой рисовали чулки на ногах, включая швы-обманки и верхнюю резинку, с помощью карандаша для бровей. Дома женщины импровизировали с коричневыми специями для соуса. К тому времени, когда нейлоновые чулки снова появились в продаже в 1945 г., женщины просто сошли с ума. В магазинах разворачивались сцены, которые потом стали называть «нейлоновыми бунтами». В Питтсбурге 40 000 женщин образовали очередь, которая растянулась более чем на милю, чтобы купить одну пару из тех 13 000, которые были в магазине[388].

В гардеробе нейлон и другая синтетика были поначалу приняты из-за их утилитарных преимуществ. В 1964 г. автор статьи в New York Times предположил, что после дня в разъездах деловая женщина, чтобы быть «свежей к следующему дню поездки, не прикасаясь к утюгу, стирала свое платье вместе с чулками и нижним бельем, перед тем как лечь спать»[389].

Практичность могла приносить прибыль. Между 1940 и 1967 гг. только нейлон принес DuPont 4,27 млрд долларов. Другой синтетике, такой как акрил (DuPont продавала его под названием orlon), полиэстер (dacron) и спандекс (lycra), поначалу пришлось потрудиться, чтобы завоевать потребителей[390]. К этому времени потребители тратили больше, особенно в Америке. К 1970 г. траты американского потребителя составляли две трети ВВП, а доходы семьи были выше, чем когда бы то ни было.

DuPont и другие фирмы, производившие синтетику, были к тому же экспертами в маркетинге. Еще в 1897 г. Courtaulds эксплуатировала традицию носить черное в знак траура, чтобы продавать свои товары. В одном из рекламных объявлений перечислялись «правильные периоды траура для дам», которые длились от трех месяцев, если траур носили по кузену, до одного года и одного дня – для вдовы. Сбоку от этого списка крупными, броскими буквами было написано: «Водонепроницаемый креп Courtaulds»[391].

К середине XX в., когда на рынке появилось больше тканей из синтетики или смеси синтетики с натуральными волокнами, реклама стала еще важнее. В 1962 г. DuPont потратила 10 млн долларов на маркетинг своей продукции. К 1970 г. сумма выросла до 24 млн долларов. Париж оставался эпицентром международной модной торговли, и газеты прилежно освещали шоу два раза в год: куда шли парижские дизайнеры, туда шел и мировой рынок. Тем временем DuPont начала укреплять отношения с Синдикатом высокой моды, организацией, которая координировала показы высокой моды дважды в год. Скоро дизайнеры – члены Синдиката уже создавали одежду из синтетики. В ответ DuPont красиво фотографировала модели и обеспечивала рекламу Модным домам. В 1953 г., к примеру, фирма пригласила Юбера де Живанши посетить штаб-квартиру компании, а в следующем году он использовал смесь из акрила в платье-рубашке бирюзового цвета. В 1955 г. фирма добилась небывалого успеха, когда четырнадцать синтетических тканей появились в коллекциях Dior и Chanel[392].

Созвучно моде следующего десятилетия, покупателям хотелось все больше эластичной, облегающей повседневной одежды. Этой эстетике максимально подходили синтетические и смесовые ткани. Самым большим препятствием оказался упорный снобизм в дорогом сегменте рынка, с которым, казалось, не могла справиться даже поддержка Парижа. Десять лет спустя нейлон и другая синтетика все еще нуждались в расхваливании. «Сегодняшние синтетические ткани уже давно не напоминают сморщенный нейлон аккуратного путешественника десятилетней давности, – уверяла читателей статья в New York Times. – Ворсовые нейлоновые ткани выглядят как бархат, рубчиком напоминают вельвет, ткань с ворсом подходит для верхней одежды или одежды для отдыха, а двойной трикотаж смотрится как шерстяное джерси». Индустрия явно все еще пыталась убедить потребителей в том, что синтетика почти так же хороша, как натуральные ткани. «С расстояния в несколько футов, – цитировали слова якобы одного дизайнера, – даже эксперту трудно отличить многие синтетические ткани от натуральных»[393].

Несмотря на первоначальные проблемы, синтетические ткани были дешевыми, современными, удобными, и их было много. Все эти атрибуты гарантировали им успех. И этот успех пришел, но за счет натуральных волокон, особенно хлопка. В 1960 г. на американских ткацких фабриках использовали 6,5 млрд фунтов волокон, из которых 64 % приходились на хлопок и 29 % на синтетику. Через десять лет ситуация уже была обратной. Хотя общий объем используемого волокна увеличился на треть, 58 % сырья составляла синтетика, а на хлопок приходилось всего 39 %. Такой заметный успех и высокие прибыли усиливали конкуренцию. В 1955 г. DuPont контролировала 70 % американского рынка синтетических волокон. К 1965 г. доля рынка DuPont сократилась почти наполовину. Тем не менее прибыли компании продолжали расти: потребители, жаждущие дешевой, модной и эластичной одежды, были ненасытными[394].

Добро пожаловать на фабрику

«Вокруг меня цех, огромный как собор. Все станки по двадцать метров в длину, совершенно непостижимые для меня, защищены стеклянными конструкциями, словно оранжереи. Все внутри как будто находится в постоянном движении, крутится, кружится, поднимается, падает. Я поражена тем, что все это мне совершенно незнакомо, шумом и ужасающей вонью кислоты».

Аньес Юмбер, «Сопротивление», 1946

Потребители почти ничего не знали о производстве синтетических тканей и, вероятно, не знают до сих пор. Существует множество химических компаний, производящих разные волокна. И все они склонны придумывать броские торговые названия для каждой новой смеси или слегка измененной формулы, поэтому людям практически невозможно разобраться, что именно они покупают. В статье 1964 г. в газете New York Times об этом сказано так: «Большинство [этих брендовых названий] ничего не значат для потребителя и часто неузнаваемы даже для продавцов»[395]. Только у ткани rayon множество других названий: искусственный шелк, имитация шелка, вискоза, бамбук, модал, лиоцелл и вискозный rayon[396].

Страдания текстильных рабочих также невидимы для потребителей. У Элис Гамильтон, американского врача, специализирующегося в области гигиены труда, не раз за ее карьеру был повод упомянуть текстильных рабочих и фабрики по производству вискозы. В раннем докладе о результатах выборочного обследования рабочих в Пенсильвании, к примеру, она написала о «легкой пушистой пыли», досаждавшей тем, кто работал на ткацких фабриках, а также об «усталости, вызванной шумом, вибрацией и монотонной работой, которая при этом требует постоянного внимания»[397]. Война ухудшила условия труда из-за роста спроса. Итальянский врач Энрико Вильяни написал, что во время Второй мировой войны фабрики по производству вискозы в Пьемонте увеличили рабочий день до двенадцати часов, чтобы увеличить выработку даже в условиях затемнения[398].

Во время войны был распространен и принудительный труд. На фабрике компании Phrix недалеко от Литтенберга использовался труд заключенных из расположенного по соседству концентрационного лагеря Нойенгамме (Neuengamme), так же поступал и другой производитель вискозы в Ловосице, в Богемии. К 1943 г. один из четырех работников компании Glanzstoff либо работал принудительно, либо был военнопленным. Когда союзники освободили фабрику компании I. G. Farben в Волфене, рабочие, которые были вынуждены там работать, взбунтовались и сделали поджог [399].

Помимо того что использование рабского труда на фабриках по производству вискозы отвратительно с точки зрения морали, непокорные, бунтующие, вечно голодные и неопытные молодые рабочие были постоянно подвержены несчастным случаям. От самой Аньес, несмотря на то что во время работы на фабрике она состарилась и состояние ее здоровья ухудшилось, ожидали, что она будет управляться со станком по двенадцать часов каждый день без должной подготовки. И она, и те, кто работал с ней рядом, постоянно терпели побои от надзирателей.

Первые несколько месяцев Аньес работала только с готовыми нитями вискозы. В этом процессе свои трудности. Все время хотелось пить «из-за пыли, которую мы глотали при каждом вдохе». У работавших на фабрике заключенных в день было всего два перерыва, чтобы сходить в туалет. Питьевыми фонтанчиками им вообще не разрешалось пользоваться. Они могли выпить воды только с разрешения надзирателя[400].

С самого начала Аньес поняла, что наихудшие условия труда были в цехе, в котором производили вискозу. Когда она пришла на фабрику, там было много свободных оплачиваемых рабочих. Многие из них были голландцами, и почти все были мужчинами. Они находились, как она написала, «в жалком состоянии»:

«Их комбинезоны, проеденные кислотой, были в лохмотьях; кисти рук перевязаны; они явно страдали от проблем с глазами до такой степени, что часто не могли справляться самостоятельно. Коллега-рабочий держал их под руку, усаживал, вкладывал ложку в руку. Казалось, они испытывают мучительную боль. Что это за работа такая, если она причиняет подобные страдания?»[401]

Это Аньес предстояло вскоре узнать самой. С каждым днем свободных работников на фабрике становилось все меньше, и они отказывались возвращаться. Через некоторое время единственными работниками для прядильного цеха, которых могли найти управляющие, остались женщины – заключенные, как она сама.

В цехе

«Arbeit macht frei».

«Труд освобождает».

Надпись над входом в Освенцим и в другие нацистские концентрационные лагеря

В апреле 1887 г. двадцатисемилетнего мужчину привезли в психиатрическую больницу «Гудзон-Ривер». Двенадцать дней спустя еще одного мужчину госпитализировали насильно. Оба, как выяснилось во время проведенного позже расследования, работали на каучуковой фабрике. Через несколько месяцев, в разгар лета, в эту же больницу прибыл третий пациент с фабрики. Он был, согласно отчету, «в состоянии сильного умственного возбуждения, беспокоил соседей громким шумом и свирепыми молитвами». Фредерик Питерсон, глава отделения нервных болезней в Нью-йоркском колледже терапевтов и хирургов, заинтересовался этими случаями и выяснил, что все трое вдохнули большое количество одного и того же химиката – дисульфида углерода[402].

Дисульфид углерода – это, по мнению его исследователя Пола Дэвида Бланка, «элегантная маленькая молекула», состоящая из одного атома углерода, находящегося между двумя атомами серы. В природе она образуется редко, единственное место возникновения – вулканические фумаролы, но в 1796 г. молекулы были созданы искусственно немецким химиком. С середины XIX в. вещество использовали для вулканизации резины (этот метод назывался холодной вулканизацией; другой метод был связан с нагреванием и давлением). Из резины потом изготавливали все, от шин и купальных шапочек до резиновых индийских презервативов[403].

Опасность для здоровья стала очевидной почти с самого первого использования. За сорок лет до того, как трех молодых людей заперли в психиатрической больнице «Гудзон-Ривер», французский химик забил тревогу, опубликовав учебник. В то время Франция была европейским центром вулканизации, поэтому именно ученые и врачи этой страны были первыми среди тех, кто признал существенные риски, которым подвергаются люди, имеющие дело с дисульфидом углерода. Упомянутый химик не зашел настолько далеко, чтобы призвать к запрету использования этого вещества. Он лишь предложил, чтобы вулканизация проходила на открытом воздухе. Два года спустя Гийом Дюшен из Булони повторил это предупреждение, выступая перед Парижским медико-хирургическим обществом. По его наблюдениям, люди, подвергавшиеся воздействию этого химиката, теряли рассудок точно так же, как и больные на терминальной стадии сифилиса – страшной венерической болезни, которая свирепствовала в XIX в.[404]

Эти предупреждения распространялись медленно, и даже после того, как осознание риска росло в каучуковой промышленности, никто не подумал о том, чтобы оценить эти риски при производстве вискозы. Часть проблемы заключается в величине и разнообразии спектра симптомов, возникающих при воздействии дисульфида углерода. В докладе, составленном в 1941 г., перечислено около тридцати симптомов, начиная со специфических (нечеткое зрение и потеря аппетита) и заканчивая терминальными (смерть от нарушения дыхания)[405].

В ранних медицинских отчетах об осмотрах пациентов-мужчин врачами-мужчинами сквозит ужас перед побочными явлениями, затрагивающими сексуальную сферу. Французский врач описывает двадцатилетнего пациента, страдающего от постоянной эрекции. Еще один пациент двадцати семи лет, чей случай был более серьезным, выглядел намного старше своих лет, и его «сексуальное желание и эрекция полностью исчезли»[406].

Помимо физических эффектов, воздействие дисульфида углерода может вызвать симптомы психических заболеваний. Рабочие и их жены говорили о некоторых изменениях личности, ночных кошмарах, спутанности сознания, головных болях и, в крайних случаях, об острых психозах. Доктор Томас Оливер написал, что некоторые из работающих с этим химикатом становились настолько безумными, что «бросались с верхних цехов фабрики на землю». Исследование общины в Пенсильвании показало, что десять рабочих фабрики по производству вискозы один за другим оказались в сумасшедшем доме. Один из них стал настолько буйным, что его пришлось укрощать четырем полицейским. Впоследствии он умер от травм. Другой мужчина пытался проглотить камень[407].

Доктор Элис Гамильтон описала двух мужчин, которых она осматривала в 1923 г. Оба работали в хорошо вентилируемом помещении на фабрике по производству вискозы неподалеку от Буффало. Первый мужчина был высоким и изможденным. Он «вел себя нервно, легко возбуждался, его раздражали вопросы, он не выносил возражений». Поначалу он чувствовал слабость в ногах, нервничал, дрожь была выраженной, как у паралитика. «Он совершенно пал духом, все время чувствовал сонливость, мог заснуть в любой момент». Физическое состояние его коллеги было намного лучше, но «он был в очень эмоциональном и нервном состоянии, хотя и пытался контролировать себя». Он страдал от галлюцинаций, и в середине интервью с доктором Гамильтон «его самоконтроль дал сбой, он уткнулся головой в подушку и расплакался»[408].

Проблемы с дисульфидом углерода носили международный характер и, несмотря на множество несчастных случаев и случаев потери рассудка, продолжались почти до середины XX в. В Италии Институт защиты от несчастных случаев и профессиональных заболеваний зарегистрировал восемьдесят три случая между 1934 и 1937 гг. Но в 1938 г. число заболеваний неожиданно резко выросло: было зарегистрировано восемьдесят три случая, среди них шестнадцать случаев привели к постоянной нетрудоспособности, один случай оказался смертельным.

Позднее, во время Второй мировой войны, доктор Энрико Вильяни, занимавшийся гигиеной труда, особенно на фабриках по производству вискозы, отмечал, что на некоторых фабриках рабочих защищают намного хуже, чем на других. Он столкнулся с сорока тремя случаями отравлений дисульфидом углерода при производстве вискозы на четырех фабриках в Милане между 1943 и 1953 гг. Из них двадцать один случай произошел на одной фабрике, восемнадцать на второй, а на третьей и четвертой фабриках было всего по два случая на каждой[409].

Опасность заключалась еще и в том, что даже при коротком контакте с дисульфидом углерода на фабриках по производству вискозы иногда возникали необратимые последствия. Доктор Вильяни осматривал более сотни пострадавших рабочих в Пьемонте между 1940 и 1941 гг. Многим было трудно ходить, они страдали от боли в коленях и ощущения постоянной тяжести в ногах. У пятерых развились признаки психоза. Когда он повторно осматривал некоторых своих пациентов в 1946 г., один из них выздоровел, у четырех состояние улучшилось, у пятерых – не изменилось, а здоровье десятерых ухудшилось[410].

Хотя эти официальные и медицинские отчеты достаточно пугающие, понятно, что они создают неполную картину ситуации. Многие из работавших на таких фабриках были бедными, плохо образованными и отчаянно нуждались в работе. Из-за этого они хотели сохранить работу даже в ущерб собственному здоровью. Изможденный мужчина, которого осматривала доктор Гамильтон, получил шесть недель полного отдыха. И, как она отметила, «не был склонен преувеличивать свою нетрудоспособность, напротив, ему хотелось снова начать работать»[411].

Медицинские отчеты тоже были зачастую неполные или ошибочные. Цифры по Италии, приведенные доктором Вильяни, включают только те случаи, в которых выплачивалась компенсация. Разумно будет предположить, что это было лишь вершиной айсберга. Официальные отчеты также составлялись под влиянием владельцев фабрик и наблюдателей, которые не хотели брать на себя ответственность за вред, причиненный рабочим. Доктор Гамильтон однажды разговаривала с менеджером производства свинцовых белил, и тот возмущенно воскликнул: «Вы хотите сказать, что если кто-то из моих рабочих отравится свинцом, я буду за это в ответе?»[412]

Похожее отношение преобладало и в текстильной промышленности. И в Америке, и в Британии постоянные проблемы со зрением рутинно назывались «конъюнктивитом» даже после того, как было доказано, что воздействие дисульфида углерода вызывает кератит – куда менее безобидное состояние. В начале 1960-х гг., когда были представлены доказательства того, что дисульфид углерода может нанести вред рабочим, компания Courtaulds ставила палки в колеса и не позволяла продолжать исследования. Даже в 1990-х гг. она отправила резкий ответ на исследование оценки вреда для здоровья, предложенное правительством. С другой стороны, компания DuPont начала изучать действие используемых в производстве химикатов на рабочих в 1935 г. и ввела лимиты безопасности для дисульфида углерода, допустимые на ее фабриках[413].

Аньес и другие работницы-заключенные понятия не имели, с какими химикатами они работали и какой вред могли получить. Им об этом не сказали. Термин «дисульфид углерода» ни разу не появляется в ее книге «Сопротивление». Аньес расплывчато называет все химические вещества, с которыми они работали, «кислотой». Они учились работать друг у друга, почти без всякого наблюдения. Каждый новый кошмар становился сюрпризом. Работницы быстро научились избегать расплавленной вискозы: они работали с открытыми чанами без защитных крышек и другого оборудования, которое обычно используется для соблюдения техники безопасности. Вискоза «вызывала ужасные ожоги, как фосфор», написала Аньес вскоре после того, как сама начала работать с ней. «Она прилипает к ранам, которые оставляет, ее невозможно снять, она проедает мясо до кости». В отличие от гражданских работников, которым давали в качестве средства безопасности перчатки, рабочим-заключенным на предприятии Phrix приходилось обходиться тканевыми брюками и рубахами, которые быстро прожигались, оставляя некоторых женщин практически обнаженными в фабричном цехе[414].

От наплевательского отношения к безопасности рабов стынет кровь. Однажды у работницы начался «сильнейший эпилептический припадок возле станка, пена шла изо рта, пока ее тело выгибалось и билось, передвигаясь от одной стороны центрального прохода к другой». Аньес и остальные смотрели в ужасе, но «надзиратели и надзирательницы нашли это крайне забавным». Через полчаса несчастная уже снова стояла у своего станка. Впоследствии эти приступы повторялись у нее каждую неделю[415].

Война затягивалась, условия становились все хуже. Пайки уменьшались, работать приходилось дольше. Вскоре они уже работали шестьдесят часов в неделю и выходили на двенадцатичасовую смену два воскресенья из каждых трех. Последствия для здоровья рабочих были неизбежны. Когда подруга Аньес, Анриетта, ослепла от дисульфида углерода, страдала от ужасных судорог и болей в ноге, она получала только аспирин и какие-то глазные капли. Аньес, от природы неловкая, получала травмы от всплесков вискозы. Иногда вискоза капала ей на ноги, разъедая их. Однажды в рану попала инфекция. Аньес пролила на руки столько вискозы, что кожа на них стала «серой и болезненной». Она не могла спать и вскоре тоже начала страдать от приступов слепоты. «Сначала перед глазами появляется густой туман, потом начинается боль: из глаз и из носа течет, затем начинается острая резь в глазах, голова раскалывается, а боли в задней части шеи становятся невыносимыми»[416].

Аньес и ее товарки страдали и от симптомов психических заболеваний, хотя сами об этом не подозревали. Все они плохо спали, а отчаянные попытки самоубийств стали обыденными. Молодая австрийская девушка спряталась за станком и проглотила чашку жидкости, взятой из чана с вискозой. Позже три женщины попытались покончить с собой в течение двадцати четырех часов. Одна выбросилась в окно, другая спрыгнула с лестницы, третья, Анриетта, перерезала себе вены куском разбитого стекла[417].

Но дух Аньес оставался несломленным. Когда американские солдаты освободили фабрику и ее работников в конце войны, они были поражены ее энергией. Она сразу же стала помогать американцам, указывая на местных нацистских чиновников, которые оставались на свободе, и организовала полевые кухни для беженцев. Аньес настаивала на том, чтобы кормили всех. В том числе и гражданское население города.

Быстрая мода, старые проблемы

«Это история эксплуатации».

Абир Абдулла, фотограф в Дакке, 2015

Без трех минут девять в среду утром, 24 апреля 2013 г., большое восьмиэтажное здание рухнуло настолько внезапно, словно его бетонные блоки удерживались всего лишь шелковыми нитями. Внутри находились 3122 человека, большинство были женщины – швеи, многие из них привели с собой детей[418].

Тревожные симптомы уже были прежде. Еще одна фабрика рухнула восемью годами раньше, а за несколько месяцев до этой катастрофы на другой швейной фабрике по соседству возник пожар. Рухнувшее здание не было предназначено для устройства фабрики. Фундамент, возведенный на месте засыпанного пруда, не мог выдержать вес и вибрацию промышленного производства, к тому же без разрешения на строительство были надстроены еще четыре этажа. И, что еще страшнее, большие трещины образовались в конструкциях днем ранее. Другие коммерческие предприятия, занимавшие помещения в этом же здании, включая банк и несколько магазинов, эвакуировали свой персонал, несмотря на заверения владельца в безопасности. Но швеям приказали вернуться на работу. Управляющие одной из фирм пригрозили удержать месячный заработок, если работницы откажутся[419].

Общее число погибших при обрушении здания Рана-Плаза в Бангладеш в 2013 г. составило 1134 человека, получивших ранения было намного больше. Некоторые из выживших получили тяжелейшие психологические травмы, так как провели много часов и даже дней под обломками в окружении мертвых тел коллег и друзей. Последней из найденных живыми была женщина по имени Решма. После обрушения здания прошло семнадцать дней. Ее лицо было засыпано липкой бежевой пылью. Многие из выживших, если они могли работать, вскоре снова нашли места в швейной промышленности. Других возможностей было мало, а они нуждались в деньгах[420].

Тремя годами позже тридцать восемь человек, включая владельца здания по имени Сохель Рана, были осуждены за убийство. Но многое в условиях труда и в жизни страны остается неизменным. Бангладеш – одна из беднейших стран в мире. А в 2013 г. она была вторым после Китая экспортером одежды. На пяти тысячах фабрик работали 3,2 млн человек, в основном женщин. После трагедии в Рана-Плаза экспорт вырос на 16 % и составил 23,9 млрд долларов[421].

Дешевая и изобильная рабочая сила – минимальная плата во время катастрофы составляла 37 долларов в месяц – делает Бангладеш популярным местом аутсорсинга для западных компаний. Среди руин Рана-Плаза были найдены такие лейблы, как Primark, Mango, Walmart и Benetton.

Несмотря на присутствие таких крупных и прибыльных компаний, помогать пострадавшим в катастрофе никто не спешил. Потребовалось пять месяцев, чтобы создать комитет и выплатить компенсации семьям погибших. К первой годовщине трагедии было собрано только $15 млн долларов из необходимых 40 млн. Benetton, получившая от Рана-Плаза 266 000 сорочек за шесть месяцев до обрушения здания, все-таки устыдилась и внесла в компенсационный фонд деньги в 2015 г. Активисты поместили фотографию жертвы катастрофы на фургон и ездили на нем вокруг штаб-квартиры компании в городе Тревизо[422].

Современные крупные бренды сегмента масс-маркет полагаются на синтетические ткани. Без них быстрая мода, вероятно, не существовала бы. Синтетика дешевая, ее быстро производят, ее легко заказать в необходимых количествах, цветах и принтах для поставок новой одежды каждые две недели, каждую неделю или даже каждый день, которых требуют самые крупные и успешные бренды, такие как Zara, H&M и Topshop.

Доля синтетики на мировом рынке волокон составляет 60 %, и она постоянно растет. За пять лет, между 2011 и 2015 гг., американцы увеличили траты на одежду и обувь на 14 %, и общая сумма трат выросла до 350 млн долларов. Похожие или даже бо́льшие траты были отмечены и в других странах. Увеличивающееся население, зарождающийся средний класс, желающий иметь дорогие наряды, – все это означает растущую потребность в тканях для мебели, одежды и обуви. В 2016 г. рынок волокон вырос на 1,5 % и достиг 99 млн тонн. Мы производим куда больше наших разумных потребностей. К примеру, в 2010 г. было сшито 150 млрд единиц одежды. Этого достаточно для того, чтобы обеспечить каждого человека двадцатью новыми предметами одежды[423].

Для окружающей среды синтетические ткани – катастрофа. Полиэстер, одна из самых дешевых синтетических тканей, по сути пластик, полученный из сырой нефти. Одежда из полиэстера не только заканчивает свои дни как мусор на свалке, она к тому же постоянно роняет пластиковую пыль. По некоторым оценкам, эти волокна являются самым многочисленным мусором в мире. Для производства синтетики необходимы ресурсы. Для большинства синтетических тканей это нефть, для вискозы это целлюлоза. В Канаде, Амазонии и Индонезии дикие леса были уничтожены ради целлюлозы. По оценке международной организации по защите окружающей среды Canopy, каждый год валят 120 млн деревьев для производства вискозы и других материалов на основе целлюлозы[424].

В Индонезии на вырубленных участках сажают бамбук, чтобы производить ткани, которые можно продвигать как «возобновляемые» и дружественные окружающей среде. Так как вискозу производят из целлюлозы, это удачный вариант для создания имиджа ответственного отношения к окружающей среде, особенно когда потребителей волнует, из чего сделана ткань. В 2013 г. Amazon, Macy’s и Sears оказались среди тех брендов, которых заставили выплатить штрафы в общем размере на сумму 1,26 млрд долларов. Они ставили на ярлык фальшивую маркировку «бамбук», когда это была вискоза. Согласно выводам Федеральной торговой комиссии, это равносильно обману потребителей, которые пытались сознательно относиться к окружающей среде[425].

В большинстве случаев грязная работа по производству синтетики была перенесена в те регионы мира, где рабочая сила дешевая, а законы слабые. Около 65 % мировой вискозы производится в Китае; Индия и Индонезия – второй и третий крупнейший производитель соответственно. Хотя в наше время производство вискозы в высшей степени концентрировано – на долю десяти компаний приходится 70 % всего объема (и это могло бы облегчить контроль), проблемы сохраняются. На Западной Яве отходы наполовину обработанной вискозы были найдены разбросанными вокруг деревень по соседству с крупным производством. А фабрики, снабжавшие такие бренды, как Zara, H&M, Marks&Spencer, Levi’s, Tesco и Eileen Fisher, были пойманы на том, что сливали отходы в реки по ночам, способствуя загрязнению и отравлению грунтовых вод. В 2016 г. стало известно, что более 80 % подземных колодцев, снабжающих питьевой водой равнины Китая, оказались непригодны для использования из-за загрязнения[426].

Это не было новостью. В 1942 г. из реки Роанок в Виргинии, недалеко от фабрики по производству вискозы, были взяты пробы воды для проверки чистоты. Исследователи налили в емкости воду из реки, которая была заражена стоками компании American Viscose, и поместили туда рыбу, чтобы посмотреть, что произойдет. Ни одна рыба не прожила дольше десяти минут. Они пришли к выводу: река настолько загрязнена, что не только перестала быть пригодной для представителей дикой природы и для отдыха людей, но и «могла повредить гидравлическое оборудование»[427].

Как показала трагедия в Бангладеш, слишком высока гуманитарная цена синтетических тканей и безжалостной неумолимой силы быстрой моды, которая требует их огромного производства. Головокружительная смена моды и низкие цены, которых ожидают потребители, склоняют эту индустрию к эксплуатации человека. Швейная промышленность – крупнейший работодатель женщин по всему миру, но лишь чуть более 2 % из них зарабатывают достаточно для жизни[428].

Работники фабрик продолжают подвергаться серьезным рискам. В индустрии производства вискозы те, кому удается избежать очевидного отравления дисульфидом углерода, так или иначе уязвимы. Китайское исследование показало, что у мужчин, работающих на производстве вискозы, качество семенной жидкости ухудшается, сексуальные контакты становятся более редкими и менее удовлетворительными. Исследование British Medical Journal 1968 г. проверило смертность работников, занятых производством вискозы на трех фабриках во Флинтшире. Выяснилось, что 42 % всех смертей между 1933 и 1962 гг. произошли из-за болезни сердца. В контрольной группе – люди, не работавшие с вискозой, у них болезнь сердца была причиной смерти всего в 17 % случаев. Бывший служащий одного из предприятий, принадлежавших компании Courtaulds, сказал Полу Дэвиду Бланку, что женщины могли накрутить волосы на бигуди, прийти на свою смену, а в конце работы их волосы получали химическую завивку из-за большого количества серы в воздухе[429].

Впервые в истории человечества подавляющее большинство тканей стало одноразовым, чем-то таким, что можно купить и выбросить через несколько недель или месяцев после производства. Синтетические волокна сделали это возможным. Созданные на фабриках вдали от людей, которые будут ими пользоваться, стоящие гроши, эти ткани потеряли свою ценность. Исследователи изучили производство биоразлагаемых волокон, изготовление которых не наносит вреда окружающей среде. Эти ткани выращивали с помощью грибного мицелия. Альтернативу шелку создали примерно так же, как сварили пиво из генетически модифицированного ячменя. Но, возможно, самые серьезные изменения должны произойти с нами, покупателями. Едва ли мы когда-нибудь окажемся на одной из таких фабрик, как это случилось с Аньес. Но у нас есть возможность задуматься о том, что мы делаем, когда мы отправляемся за покупками.

11. Под давлением. Космические скафандры

Одетые для Луны

«Всего один маленький шаг для человека и гигантский скачок для человечества»[430].

Нил Армстронг, прямая трансляция с поверхности Луны, 21 июля 1969

В ранние часы 21 июля 1969 г. (среднее время по Гринвичу) 528 млн человек – 15 % всего населения Земли и 95 % американцев – включили телевизоры, чтобы увидеть, как неуклюжий белый сапог оставит первый след человека на поверхности Луны[431].

А самому Нилу Армстронгу, должно быть, было жутко. Ландшафт, по которому он шагал, был лишен цвета. «Серое, – сообщил он в Центр управления, – и еще белое, бледно-серое, когда смотришь на линию горизонта; и это намного более темно-серое, больше похожее на пепел, пепельно-серое, когда смотришь на девяносто градусов к солнцу». Сила притяжения примерно равна одной шестой силы притяжения Земли, поэтому с каждым шагом – даже маленьким – он поднимался вверх, словно его ступни были на пружинах, какие рисуют в мультфильмах. Поверхность Луны была усыпана тонкой пылью. Когда он ставил ступню на поверхность планеты, она поднималась вверх, словно сахарная пудра. Астронавт почти ничего не слышал, кроме звуков, которые издавал его скафандр: гудение насосов, поскрипывание ткани и металлические голоса из Центра управления. Ровно через два часа и восемнадцать минут Армстронг закрыл за собой люк и стал готовиться к возвращению на орбиту, а затем и на Землю[432].

Эти часы были результатом долгих лет тренировок и подготовки. Готовясь к полету на «Аполлоне-11», каждый из будущих астронавтов [433] занимался своим делом. Базз Олдрин, который в тот день тоже ходил по Луне, изучал планирование полета. Тед Фримэн, не спускавшийся на Луну, занимался ракетой-носителем. Третий астронавт, выбранный для полета «Аполлона-11», Майкл Коллинз, остававшийся на орбите, пока его коллеги ходили по лунной пыли, отвечал за давление в скафандрах, которые предстояло надеть астронавтам. «Я сделал этот выбор не без колебаний, – позднее написал он. – Ясно, что это был не самый большой кусок пирога: я не был в самой гуще, это не дизайн кабины, это не управление и не навигация, и, следовательно, из-за этого меня могли проглядеть как раннего кандидата для полета». Странно, что он воспринимал это подобным образом. Напротив, скафандры – или костюмы под давлением, как они их называли, – жизненно важны для выживания в космосе и, следовательно, для успеха миссии «Аполлона-11»[434].

Космос – самое чуждое пространство, в котором выжил человек. Опасностей для него там не счесть. В космосе температура колеблется между –157˚C в тени и +154˚C на солнечной стороне. Из-за отсутствия фильтра в виде атмосферы там слишком много ультрафиолетового излучения Солнца, вредного для наших глаз и кожи. Там нет воздуха для дыхания и велики шансы получить удар микрометеорита. Отсутствие гравитации нарушает зрение, вызывает тошноту и даже рвоту. Это может показаться не слишком серьезным, но внутри замкнутого небольшого пространства шлема шарики летающей рвоты вызывают большие проблемы. (Подкомитет по укачиванию был созван уже в 1944 г.) После длительного периода времени отсутствие гравитации снижает плотность костей на 2–3 % каждый месяц, делая человека в высшей степени подверженным переломам при легчайшем казусе.

Но есть еще и вакуум, с которым приходится бороться. Вопреки распространенному мнению и убеждению многих астронавтов, воздействие вакуума – если, скажем, скафандр будет разорван камнем или разгерметизируется, – вероятно, не приведет к закипанию крови. Тело начнет раздуваться, и при непосредственном контакте с вакуумом жидкости тела начнут пениться. (Именно это произошло с испытателем во время неудачного эксперимента НАСА в 1965 г. Он потерял сознание через четырнадцать секунд. Последним, что он запомнил, была начавшая пузыриться слюна на языке.) Лишенные кислорода клетки мозга быстро погибают. Скафандр должен защищать от всех этих случайностей. Как написал Коллинз, только он стоит «между маленьким розовым телом астронавта и тяжелым вакуумом космоса»[435].

В три часа тридцать минут утра того дня, когда стартовала миссия «Аполлон-11», 16 июля 1969 г., техники, занимавшиеся скафандрами, работали в лихорадочном темпе. Их обитель – скромный трейлер неподалеку от стартовой площадки миссии «Джемини» – была усовершенствована и превратилась в несколько лабораторий, в которых тестировали и хранили скафандры, перчатки, лунные ботинки, шланги, ранцы и все то, что астронавты будут носить в космическом корабле и на лунной поверхности.

Было проверено подключение и отключение кислорода. Скафандры внимательно изучали, чтобы проверить их целостность и вмонтированные в них средства связи. Тщательной проверке подверглись швы. «Молнии» застегивали и расстегивали, чтобы они не цеплялись. Наконец все было разложено там, где будут одевать Олдрина, Коллинза и Армстронга[436]. Только у Коллинза был скафандр, предназначенный для внутрикорабельной деятельности. У двух других членов экипажа были еще и скафандры для выхода в открытый космос, известные как Omega A7-L. В распоряжении каждого астронавта было три сшитых на заказ скафандра, которые были им необходимы: один для тренировок, один для полета и один запасной на случай непредвиденных обстоятельств. Каждый скафандр стоил между 100 000 и 250 000 долларов, в зависимости от веса и сложности. (Астронавты миссии «Аполлон» обычно шутили, что если бы скафандры оценивали как стейк, то они бы обошлись примерно по 1000 долларов за фунт. Скафандры Армстронга и Олдрина весили 56 фунтов и 189 фунтов с переносной системой жизнеобеспечения[437].)

Процесс одевания для космического полета очень трудоемкий. Сначала Олдрину, Армстронгу и Коллинзу пришлось нанести на тело крем: полету предстояло продлиться более восьми дней, и у них не будет возможности сменить одежду. Они переоденутся только для выхода на поверхность Луны. Без крема на их коже появилось бы раздражение. Затем они надели памперсы (НАСА, у которого всегда есть особое название для всего, называет их «одеждой с максимальным поглощением»), резиновый мешок, трубку и мочеприемник, крепившийся на поясе[438]. Поверх этого натянули хлопковые кальсоны – «костюм постоянного ношения» – и только потом скафандры. Так как они были громоздкими и плотно прилегающими к телу, чтобы их надеть, требовалась посторонняя помощь и много времени. В последнюю очередь надевали перчатки и головной убор. Перчаток было две пары, первая нейлоновая, «комфортная» пара, затем вторая пара, более тяжелая, крепившаяся к скафандру алюминиевыми кольцами, красным (для правой руки) и голубым (для левой). На голову сначала надевали плотно облегающие коричневые с белым шапочки Снупи (Snoopy Caps), которые содержали систему коммуникации, а затем большой округлый шлем. Чтобы пройти от помещения техников до стартовой площадки, кислородные системы астронавтов соединяли с серебристыми, похожими на кейс вентилирующими устройствами. Астронавты выглядели, по словам одного наблюдателя, «как бизнесмены, направляющиеся в будущее»[439].

Несмотря на тщательно подготовленное величие этого выхода, на пятый день полета, после тринадцати орбитальных оборотов вокруг Луны, Армстронг и Олдрин должны были снова раздеться догола и начать все сначала.

Для прогулки по Луне требовались другие, более тяжелые скафандры. Длинные кальсоны «для постоянного ношения» заменили на кальсоны «с системой охлаждения». Они облегали тело и были сделаны из нейлонового спандекса, эластичной ткани, похожей на ту, из которой шьют лосины. Эти «кальсоны» застегивались спереди и были покрыты похожей на вены филигранью из тонких коричневых трубочек из ПВХ, по которым прокачивали холодную воду, чтобы космонавты не перегревались под несколькими слоями синтетики. Поверх этого надевали плотный белый скафандр «Омега» из двадцати одного слоя. Оба астронавта сменили шлемы, перчатки и переносную систему жизнеобеспечения на крошечную восьмифутовую кабину лунного модуля перед прогулкой по поверхности спутника Земли. На их перчатках были прикрепленные на липучку списки дел: им столько предстояло сделать, что они боялись что-нибудь забыть. Стекла шлемов были покрыты 24-каратным золотом в качестве фильтра. Шлемы опускали в кольцо на шее скафандра, чтобы обеспечить отсутствие протечек. Проделать все перечисленное выше в кабине лунного модуля было непростым делом, и астронавты нервничали. Весь процесс одевания перед открытием люка занял на час больше, чем было запланировано – всего три часа, – и, как говорил Олдрин, это зрелище было невероятным. «Мы чувствовали себя как два защитника, пытавшихся поменяться позициями внутри крошечной палатки юных скаутов». В последний момент один из астронавтов повернулся, толкнул переносной системой жизнеобеспечения ручку, контролирующую отключение электричества в лунном модуле, и сломал ее. Чтобы потом поднять модуль с поверхности луны, Олдрину пришлось импровизировать: он воткнул кончик фломастера в отверстие, чтобы включить двигатель[440].

Без следа

«Ad astra per aspera».

«Через тернии к звездам».

Мемориал «Аполлона-1», Космический центр Кеннеди

Для астронавта Майкла Коллинза отношения со скафандром были соединением любви и ненависти. «Любви, потому что это самая интимная одежда, защищающая двадцать четыре часа в сутки, – написал он, – ненависти, потому что он может быть в высшей степени некомфортным и неуклюжим». Любовь, естественно, обычно побеждала[441].

Потребность в защитной одежде на большой высоте стала очевидной с появлением воздушных шаров в XVIII в. Поздней осенью 1783 г. братья Монгольфье поднялись на 3000 м над Парижем на гигантском шаре в форме турнепса из голубого, сотканного вручную шелка, украшенного королевскими лилиями и монограммой короля Людовика XVI. Это стало сенсацией. Месяцем позже, 1 декабря, профессор Жак Шарль использовал шар, накачанный водородом, чтобы подняться в небо. Он поднялся на высоту 10 000 футов (3048 м), почти не поняв этого, прежде чем его поразили ужасный холод и боль в ушах и челюстях. Профессор быстро спустился и больше никогда не летал. Другие аэронавты тем не менее не отступали, несмотря на очевидную опасность. 15 апреля 1875 г., к примеру, весь экипаж воздушного шара, поднявшегося на высоту 26 000 футов, погиб, за исключением одного человека. У людей изо рта пошла окрашенная кровью пена. Полвека спустя похожая судьба ожидала и Хоторна Грэя. Американский аэронавт поднялся с поля в Иллинойсе, надев на себя 57 фунтов защитной одежды и взяв с собой запас кислорода, чтобы выжить в разреженном воздухе на больших высотах. Он поднялся на высоту 44 000 футов, но умер задолго до того, как его шар опустился на землю. Его посмертно наградили крестом «За летные заслуги», и в сопроводительном тексте было написано: «Его храбрость была больше, чем его запасы кислорода»[442].

Американский летчик Уайли Пост вместе с компанией по производству шин и резины B. F. Goodrich разработал костюм, который позволил ему выжить в стратосфере, слое атмосферы на высоте около шести-восьми тысяч миль над землей. Он был сделан из облегающего тело резинового надувного слоя под стеганым хлопковым слоем, который удерживал резиновый «пузырь» на месте и не позволял ему раздуваться при нажатии. На голове у него был похожий на ведро серебристый шлем с небольшим отверстием, через которое он мог видеть. (У него был только один глаз, так как другой он потерял во время несчастного случая, поэтому отверстие было смещено в сторону от центра[443].)

Во время Второй мировой войны, когда в воздух поднималось намного больше людей, чем раньше, технология сделала большой рывок вперед. Было проведено несколько безрассудных экспериментов, чтобы проверить, как тело человека переносит скорость и высоту. В июне 1943 г., чтобы проверить, что произойдет с летчиком, если ему придется выпрыгнуть из самолета на высоте 40 000 футов, Рэнди Лавлейс выпрыгнул из самолета ради проверки работы баллонов со сжатым воздухом. За бортом было почти минус пятьдесят градусов.

Он потерял сознание от того, с какой силой раскрылся его парашют, и с его левой руки потоком воздуха сорвало обе перчатки, внешнюю и внутреннюю. Рука замерзла почти до твердого состояния за время двенадцатиминутного спуска. Был сделан вывод, что на большой высоте и на высокой скорости человеческая выносливость приближается к фатальной границе и это нельзя недооценивать. При быстром ускорении кровь приливает к конечностям и, хотя тренировки помогают повысить переносимость этого состояния, даже опытные летчики могут потерять сознание при воздействии перегрузки в 4 или 5 g. Летчикам приходилось надевать несколько слоев овчины, шелка и шерсти, чтобы защититься от холода. Во время войны самолетные стрелки́ на открытых позициях часто использовали костюмы с подогревом, чтобы избежать обморожения[444].

Специальная одежда стала обязательной. Дэвид Кларк, американский производитель поясов для чулок, чьим первым товаром стало эластичное трикотажное утягивающее белье для мужчин The Straightaway, активно включился в работу. В его костюмах «анти-g» использовались пневматические камеры из нейлона с виниловым покрытием, которые плотно облегали тело и оказывали давление на нижнюю его часть, не позволяя крови скапливаться там и тем самым предупреждая обмороки у летчиков. Их использование в одной группе истребителей восьмого авиаполка привело к почти удвоению числа пораженных целей на тысячу летных часов, с тридцати трех до шестидесяти семи. После войны Кларк продолжал совершенствовать свои модели и заменил пневматические камеры полосами ткани, которые можно было прижать к телу с помощью нескольких надуваемых резиновых трубок. Один из таких костюмов под названием Т-1 использовал Чак Йегер в 1941 г., когда пытался преодолеть звуковой барьер. Позднее Кларк участвовал в создании специальных костюмов для пилотов В-52, которым предстояло летать на высоте 70 000 футов. Эти костюмы полностью находились под давлением и выпускались с восьмичасовым запасом кислорода, эластичным приспособлением для мочеиспускания и встроенными пастами с ароматом сыра и гамбургера, чтобы пилоты могли поесть во время полета. Но эти костюмы были в высшей степени некомфортными. За время одного полета летчики теряли около 5 % массы тела вследствие стресса[445].

К середине 1950-х гг., когда появление реактивных самолетов определило перспективу полета человека в ближайший космос, усилия по созданию надежных и удобных костюмов, находящихся под давлением, удвоились. В 1954 г. лаборатория Wright Lab создала костюмы «спусти меня» с пневматическими камерами, которые автоматически расширялись на определенной высоте, обычно 35 000 футов. Их изготавливали на заказ для каждого летчика.

Для этого снимали 160 мерок. В этих костюмах использовалась многослойность. Летчики сначала надевали тонкие кальсоны, затем «вентиляционный костюм», который позволял охлажденному жидким азотом воздуху циркулировать и обеспечивать прохладу. Затем резиновый костюм под давлением из двух частей, состоявший из нейлоновой сетки, покрытой серебристым нейлоном. Появление инновационной сетки стало счастливой случайностью. Дэвид Кларк испытал связанный вручную свободной вязкой нейлон особой прочности в 1956 г., находясь на борту коммерческого рейса на Аляску, куда он летел к дочери. В результате вес костюма снизился со 110 фунтов всего лишь до 25. Костюмы «спусти меня» были эффективными. Один из них спас жизнь летчику-испытателю, когда обшивка его реактивного самолета треснула на высоте почти 80 000 футов во время тестового полета. Но эти костюмы не сгибались, в них было трудно двигаться, летчики в них потели. К тому же они были настолько обтягивающими, что требовалось более десяти минут и помощник, чтобы такой костюм надеть[446].

Первые космические скафандры были созданы для программы «Меркурий». Это была первая американская попытка отправить человека в космос и ответ страны на серию советских триумфов в космосе, включая запуски в космос первого искусственного спутника, животных и человека. Эти костюмы играли еще и психологическую роль, а не только физическую. Задетым опозданием, с которым они вступали в космическую гонку, американским астронавтам требовались костюмы, которые позволят им прекрасно выглядеть и чувствовать себя ее участниками. На каноническом снимке, сделанном в 1960 г., семь улыбающихся астронавтов этой миссии стоят двумя рядами на фоне глубокого кобальтового цвета, в роскошных сверкающих серебристых скафандрах с асимметричной застежкой, в белых шлемах и армейских ботинках цвета «металлик» – воплощение оптимистичного, высокотехнологичного космического будущего.

Под сверкающей поверхностью скафандров скрывался решительно эволюционный, а вовсе не революционный характер. Мэл Кейс, впоследствии участвовавший в создании скафандров «Омега», почувствовал, что такой скафандр был «на самом деле не чем иным, как серебристым костюмом для полетов на больших высотах». (Цвет скафандрам придавал слой алюминиевого напыления, под которым была зеленая камуфляжная ткань, со временем проступавшая из-под покрытия.) Как и для более поздней программы «Аполлон», один из астронавтов, Уолтер Ширра, наблюдал за разработкой костюма вместе с производителем. В этот раз была выбрана фирма B. F. Goodrich, специалисты в области резины, двумя десятилетиями раньше сделавшие экспериментальный костюм для Уайли Поста. С точки зрения Ширры, скафандры были «центральным предметом» экипировки астронавтов.

«Облегающий кокон из резины и ткани, в который мы запечатывали себя перед каждым полетом или тренировкой… Он сшит по нашим меркам и обтягивает нас так плотно, что нам приходится использовать тринадцать различных «молний» и три кольца, чтобы надеть его». Ткань с алюминиевым покрытием могла выдерживать температуру до +82˚С, как выразился Ширра, «достаточно горячую, чтобы поджариться». Давление, подаваемое в скафандр, гарантировало, что астронавт выдержит большое ускорение. В нижнем белье «все в одном» были вставки из вафельной ткани и витые «разделители» вокруг торса, бедер и верхней части рук, чтобы способствовать вентиляции кожи[447].