Золотая нить. Как ткань изменила историю

Хотя он никогда не видел дохода от своего труда, деньги, которые должен был дать хлопок, определяли ритм его дней. «Когда цены на английском рынке поднимались, – написал он, – даже на половину фартинга за фунт, бедные рабы мгновенно ощущали эффект от этого, так как их заставляли работать больше и кнут шел в ход все чаще»[313].

Полевые работники, такие как Браун, работали долгие часы на скудном питании. Этот труд был особенно тяжелым во время сбора хлопка, когда поля выглядели словно усыпанные снегом и урожай был наиболее уязвим. Требовалась очень высокая скорость, поэтому рабочий день увеличивался. Двигаясь вдоль рядов, нужно было крепко схватить коробочку и повернуть ее, чтобы отделить от внешней оболочки, уже раскрывшейся и имеющей форму звезды. Женщины, по словам Джона Брауна, собирали хлопок быстрее мужчин, «их пальцы от природы ловчее», но так как всех заставляли относить собранное, когда корзины становились тяжелые, женщины отставали из-за их веса. Большая плетеная корзина с крышкой могла весить от 85 до 125 фунтов[314].

В 1863 г., во время Гражданской войны, Авраам Линкольн подписал «Прокламацию об освобождении», которая – по крайней мере, на бумаге – даровала свободу трем миллионам американских рабов-африканцев. Несмотря на страхи многих на Юге, хлопковое производство продолжало расти, и те, кто выращивал хлопок, по-прежнему процветали. Одной из причин этого было сохранение в той или иной форме принудительного труда. Другой причиной было развитие домашнего производства тканей. К началу Гражданской войны многие плантации начали превращать собранный хлопок в ткани, а не экспортировать сырец и давать возможность британским ткацким фабрикам получить прибыль. Плантаторы, превратившиеся во владельцев ткацких фабрик, могли продавать готовую материю намного дешевле тех тканей, которые импортировали из Англии. Довольно скоро, когда домашний рынок начал расти и процветать, американский хлопок получил независимость от британских торговцев и атлантической работорговли[315].

Канадский смокинг

«Мне бы хотелось, чтобы я смог изобрести что-то вроде джинсов. Что-нибудь, за что меня бы помнили».

Энди Уорхол, 1975

30 июня 1951 г. в городе Элко, штат Невада, проводили четвертое ежегодное родео Серебряного штата. Это был шумный праздник. Бриз доносил запахи сахара, горячего масла, конского пота и показной храбрости. В толпе женщины, в босоножках на высоких каблуках и хлопковых платьях, стояли под руку с солдатами, одетыми в хаки. Мальчишки, в рубашках с воротничками и подвернутых «ливайсах», глазели на ковбоев, оседлавших взбрыкивающих лошадей, надеясь в будущем оказаться на их месте. Когда пришло время речей, Бинг Кросби, певец, актер и почетный гость, широко улыбаясь, прошел через толпу с сигарой в зубах, в ковбойской шляпе и в необычном смокинге из окрашенного индиго хлопка.

Смокинг был новехонький и настолько жесткий, что Бингу пришлось одной рукой сражаться с пуговицами, расстегивая его, пока он шел: для застегнутого смокинга было слишком жарко. Хотя артист носил этот смокинг с гордостью, его созданию предшествовала сцена его публичного унижения. Незадолго до этого Кросби отправился на охоту в Канаду, и в Ванкувере портье попросил его покинуть дорогой отель… из-за его повседневной одежды. На Кросби были широкие рабочие брюки от Levi’s, или, как мы сказали бы сегодня, джинсы, и джинсовая куртка. К счастью, Кросби все-таки узнал посыльный, когда певца твердой рукой уже вели к выходу[316].

Бренд, услышав об инциденте и никогда не забывая о возможностях маркетинга, сшил для певца шутливую копию смокинга с плотными светлыми лацканами, с цветком в петлице из их фирменной красной ткани и медными заклепками. Внутри был ярлык с насмешливо-иронической надписью:

ВНИМАНИЮ СОТРУДНИКОВ ВСЕХ ОТЕЛЕЙ

Этим удостоверяем, что того, кто носит этот смокинг, следует должным образом принимать и регистрировать с сердечным гостеприимством в любое время и при любых обстоятельствах.

Подарено БИНГУ КРОСБИ

Деним занимает особое место в ментальности современного человека. Антрополог Дэниел Миллер начинал неформальный эксперимент каждый раз, когда попадал за границу на конференцию. Работа приводила его в совершенно разные в культурном отношении города: Сеул, Рио-де-Жанейро, Пекин, Стамбул, где он обязательно отсчитывал первые сто человек, которых видел на улице, и отмечал, сколько из них было в джинсах. Обычно оказывалось, что более половины. Более точные исследования подтверждают его результаты. В 2008 г. люди по всему миру носили джинсы три с половиной дня каждую неделю. Немцы, как выяснилось, особенно любят джинсы, носят их в среднем чуть больше пяти дней в неделю и имеют в гардеробе не менее девяти штук. У американцев в среднем от семи до восьми пар джинсов, и носят они их четыре дня в неделю. В Бразилии 14 % респондентов ответили, что у них десять или более моделей джинсов, 72 % респондентов стремятся их носить. Даже в Индии, где деним далеко не так популярен, 27 % признались, что им нравится надевать джинсы[317].

Привлекательность джинсов обусловлена разными причинами. Кросби, скорее всего, носил их потому, что они комфортны в повседневности, а собственные ранчо в Неваде были для него местом отдыха от голливудского блеска. Но джинсы имели и глубокий культурный резонанс. Они воскрешали в памяти ковбоев, западные штаты и специфический грубоватый индивидуализм, в котором сплелись тяжелый труд, демократия и свобода. Они были той униформой, в которой можно было достичь «американской мечты». Одновременно, как предполагает поведение канадского портье, джинсы были отличной мишенью для проявления снобизма. Причина подобных предрассудков кроется в самом их происхождении. Это была самая скромная и прочная рабочая одежда. Леви Страусс, человек, ответственный за появление их коммерческой версии, эмигрировал в Нью-Йорк из Баварии в 1846 г. Шестью годами позже он отправился на запад в Сан-Франциско, чтобы принять участие в «золотой лихорадке», и стал торговцем, продавая под своим собственным именем сухие продукты тем, кто занимался ручным трудом. Прорыв произошел благодаря любезности портного из Рино по имени Джейкоб Дэвис[318], который начал использовать заклепки, чтобы усилить самые слабые места рабочих штанов – по краям карманов и внизу возле ширинки, где они бы обязательно рвались от постоянного ношения. «Секрет этих штанов – это клепки, которые я ставлю на их карманы. Я не успеваю шить их достаточно быстро… Мои соседи завидуют моему успеху».

20 мая 1873 г. джинсы получили патент № 139 121, и экстрапрочные рабочие штаны пошли в производство. Поначалу их шили из двух видов ткани: из тяжелого коричневого хлопка, похожего на холстину, и денима, прочной ткани саржевого переплетения с крепкой белой основой, через которую пропущены нити утка, окрашенные индиго. (Вот почему деним светлее с изнанки, где видны нити основы.) Эта ткань сразу стала фаворитом среди рабочей одежды.

Название, скорее всего, происходит от места появления ткани. Изначально плотную саржу привозили из города Нима во Франции. Со временем деним все больше стали производить в других местах, используя дешевый хлопок, и слова «сарж де Ним» (саржа из Нима) превратились просто в «деним». Именно он стал одним из первых фаворитов американских ткацких фабрик. В 1864 г. оптовики Восточного побережья рекламировали десять разновидностей, включая «Голубой Нью-Крик» и «Коричневую Мэдисон-ривер».

Рабочие штаны Levi’s ждал мгновенный успех. Фирма извлекала максимум из их прочности: сзади был пришит кусочек кожи с изображением двух лошадей, тщетно пытавшихся разорвать такие штаны. К 1920-м гг. Levi’s были преобладающей мужской рабочей одеждой в западных штатах. В 1929 г., когда рухнул фондовый рынок, Levi’s продала джинсов на $4,2 млн. А с 1930-х гг. джинсы стали объектом материальной культуры. Романтизированные вестерны с такими звездами, как Джон Уэйн, захватили американское и даже глобальное воображение. Джинсы были главным элементом одежды ковбоя. Жители Восточного побережья, тоскуя по Дикому Западу и благородной жизни на ранчо, которой они никогда не знали, покупали джинсы как сувенир. За границей джинсы тоже пользовались спросом. Британские тинейджеры осаждали доки, куда прибывали американские торговые корабли, надеясь убедить американских моряков расстаться с драгоценным экземпляром Levi’s.

В конце 1940-х гг., когда солдаты начали возвращаться после войны в Европе, джинсы обрели разрушительную силу. В процветающую конформистскую эпоху, когда всем предлагалось успокоиться и рожать детей в предместьях, нарастала тревога по поводу грубых молодых людей, не выказывавших ни малейшего желания засесть за остроконечными заборами. И снова Голливуд сыграл центральную роль. После 1953 г. джинсы с кожаной курткой стали символизировать Марлона Брандо из фильма «Дикарь», где герой наводил ужас на город. В сочетании с белой футболкой и красной ветровкой джинсы становились Джеймсом Дином из фильма «Бунтарь без причины», а в комплекте со скромной хлопковой рубахой были воплощением беспокойного, тревожного парня с ранчо, которого Дин сыграл в «Гиганте»[319][320].

В общественном сознании деним превратился из предмета гардероба ковбоя Мальборо в эмблему плохих парней на мотоциклах и подростков-преступников. Редакционные статьи сеяли панику, школы спешили объявить джинсы вне закона. Боясь, что репутация одежды плохих парней снизит продажи, в 1957 г. Levi’s разместила в газетах рекламу. На ней был изображен аккуратно подстриженный парень – полная противоположность бунтаря Дина – в джинсах, над слоганом «То, что нужно для школы». Фирма получила сотни жалоб. «Хотя я должна признать, что, возможно, это «то, что нужно для школы» в Сан-Франциско, на западе или в каких-то других сельскохозяйственных районах, – написала одна женщина из Нью-Джерси, – могу вас заверить, что это дурновкусие совершенно не подходит для школы на востоке и особенно в Нью-Йорке… Разумеется, у вас могут быть иные стандарты»[321].

Levi’s незачем было волноваться. В 1958 г. в одной газете было написано, что «около 90 % американской молодежи носят джинсы всюду, за исключением постели и церкви»[322]. Шестнадцатью годами позже в эссе для журнала Rolling Stone Том Вульф отметил похожий феномен в Йельском университете. Если раньше колледж был бастионом слаксов и пиджаков в стиле «преппи», в 1974 г. там было больше «оливково-зеленых пончо, грубых тяжелых башмаков и ботинок десантников… байкерской кожи и джинсов, джинсов, джинсов, джинсов, джинсов, больше рабочей одежды любого вида». В подтверждение этой точки зрения статья была иллюстрирована рисунком заднего кармана, украшенного строчкой, и лейблом Levi’s[323].

Прошли десятилетия, но привлекательность джинсов не потускнела, хотя стили и капиталы отдельных компаний претерпели резкие изменения. В Levi’s воспользовались первой волной молодежного бунта, и продажи выросли в десять раз – с 100 млн до 1 млрд долларов – между 1964 и 1975 гг. Впоследствии, по мере того как различные субкультуры добавляли джинсам что-то свое, покупателей стало сложнее завоевывать. В середине 1990-х гг., недооценив привлекательность моды на мешковатый стиль, которая продержалась довольно долго, самый большой в мире производитель джинсов столкнулся с 15-процентным падением продаж, что заставило компанию закрыть несколько фабрик и уволить персонал. На вопрос корреспондента газеты New York Times на пресс-конференции в 1999 г. сорокалетний эксперт по молодежному маркетингу ответил: «Наша роль – быть тем, что классно в данный момент. Проблема тем не менее… в том, что классное для одного ребенка не обязательно будет классным для другого ребенка»[324].

Эффект производства такого количества моделей джинсов заключается в жадном потреблении хлопка. Даже сейчас, когда синтетика занимает лидирующее место среди всех волокон, используемых в мире, хлопок сохраняет свою долю в 25 %. Настроение меняется, люди выступают против пластика в любой форме, включая ткани, а хлопок сохраняет благородный ореол натуральности. Но поскребите поверхность, и он едва ли останется мечтой защитников окружающей среды. За 2016–2017 гг. во всем мире было собрано 106,5 млн тюков хлопка, каждый весом 480 фунтов. Для этого потребовалось почти 3 % пахотных земель. В 2011 г. спрос превысил предложение, что привело к острой нехватке продукта. Цены на хлопок взлетели до 1,45 доллара за фунт. Это самая высокая цена со времен эмбарго, наложенного Югом во время Гражданской войны в 1860-х гг. В ответ фермеры посеяли больше хлопчатника, но только после того, как спекулянты вызвали панку на фондовой бирже[325].

Экономика хлопка продолжает оказывать серьезное влияние на жизнь многих людей по всему миру. Соединенные Штаты занимают третье место в мире по производству хлопка после Индии и Китая. В 2016–2017 гг. здесь было произведено 3,7 млн метрических тонн. Принудительный труд живет и здравствует под фиговым листком тринадцатой поправки, которая запрещает рабство и принудительный труд, «за исключением наказания за преступление, за которое обвиняемый должен быть осужден надлежащим образом». Если учесть, что в настоящее время в США более двух миллионов заключенных, то это многочисленная и дешевая рабочая сила с расовым перекосом, часть которой собирает хлопок, практически ничего за это не получая. Иными словами, заключенных можно принудить к работе, не платить им за это или платить крохи, а если они откажутся, то еще и наказывать их за это. Финансовая подоплека ясна. Федеральная программа заработала 500 млн долларов на продажах в 2016 г.; калифорнийская схема дала 232 млн долларов[326].

Превращение хлопка в пригодную для использования ткань – это тоже трата ресурсов: на одни джинсы требуется 11 000 литров воды. Более того, сейчас в большинстве случаев используется синтетическое индиго. Химикаты, которые используют и сбрасывают в процессе производства и крашения, часто оказываются в реках и ручьях.

Итальянский философ Умберто Эко в своем эссе 1976 г. «Поясничная мысль» (Lumbar Thought) утверждает, что современная одержимость денимом ограничивает, а не освобождает. Он обнаружил, что облегающие джинсы и то, как они сковывали его движения, изменили его поведение. «Как правило, я буйный, я разваливаюсь в кресле, я усаживаюсь там, где мне нравится, без каких-либо претензий на элегантность. Мои джинсы прекратили это, сделали меня более вежливым и зрелым. Я живу с сознанием того, что на мне джинсы… Странно, что традиционно неформальная одежда, нарушающая этикет, в результате оказывается той, которая этот этикет навязывает».

Для Умберто Эко деним – это доспехи, которые заставляют тех, кто их носит, думать о том, как они выглядят в глазах окружающих, то есть о вещах внешних, а не внутренних. Он сочувствует любой женщине, «максимально порабощенной, потому что [стягивающая] одежда, которую [общество] ей посоветовало, заставила ее психологически жить ради внешнего… И это заставляет нас понять, насколько интеллектуально одаренной и героической должна была бы быть девушка, прежде чем она смогла бы стать в этой одежде мадам де Севинье, Витторией Колонной, мадам Кюри или Розой Люксембург».

История хлопка разнообразна, начиная с той роли, которую он сыграл в работорговле, и заканчивая технологическими революциями. Возможно, мы одомашнили хлопок тысячи лет назад, но в конечном итоге хлопок оказал на нас куда большее влияние.

9. Многослойная одежда в экстремальных условиях. Одежда для покорения Эвереста и Южного полюса

О мехе и Burberry

«Полярные исследования – это одновременно самый надежный и самый изощренный способ плохо провести время, который только был изобретен. Это единственная форма приключений, в которой вы надеваете одежду на день святого Михаила и ходите в ней до Рождества??.

Эпсли Черри-Гаррард, «Самое ужасное путешествие»[327], 1922

«Случилось самое худшее, – написал в своей записной книжке Роберт Фалькон Скотт во вторник 16 января 1912 г., – или почти самое худшее». День начался хорошо. Скотт и четыре его компаньона сумели преодолеть 7½ мили по плотному снегу при температуре -23,5˚C. Они продвигались вперед – на лыжах и на собачьих упряжках – в плохих условиях два с половиной месяца и преодолели 1800 миль. Они были обморожены и устали. Их вела вперед только надежда на то, что они станут первыми людьми, достигшими Южного полюса. В тот вторник им оставалось пройти совсем немного миль, и казалось, что до исторического события рукой подать. Но во второй половине дня они добрели до того места, где их ожидало нечто обескураживающее. «Черный флаг был привязан к палке. Рядом – остатки лагеря». Норвежская команда раньше их достигла полюса, и гонка была проиграна. «Великий Боже! – написал Скотт. – Это страшное место, а для нас ужасное тем, что мы трудились ради него, но не получили награды в виде приоритета». Последние мили они шли по следам победителей месячной давности. Спустя десять недель все пятеро мужчин были мертвы[328].

Само существование Антарктики оставалось недоказанным до конца XVIII в. Идея существования гипотетического южного континента Терра Аустралис появилась еще в древности, и его воображаемые очертания были нанесены на карты лишь для того, чтобы уравновесить массу суши в Северном полушарии. В те времена, когда Британия была империей, мысль о новой земле была слишком соблазнительной, чтобы не начать исследования.

Экспедиция Джеймса Кука стартовала из Плимута летом 1772 г. на двух кораблях, «Резолюшн» и «Эдвенчер». 10 декабря Кук увидел свою первую «ледяную землю» – айсберг, а 17 января 1773 г. «Резолюшн» стал первым известным кораблем, который пересек Антарктический круг, и ему предстояло повторить это еще дважды, перед тем как вернуться домой. Хотя оба корабля были оснащены новейшим оборудованием, чтобы противостоять экстремальной погоде, люди на борту к ней готовы не были. По мере того как корабль двигался дальше на юг, становилось так холодно, что команда оказалась в опасности. К тому времени, когда Кук увидел первый айсберг, им пришлось «удлинить рукава курток (которые были такими короткими, что открывали руки) [грубым шерстяным] сукном; и из той же материи вместе с холстиной пришлось делать шапки для каждого человека». Как только было установлено существование массы суши на юге, ее зов – подобный пению сирены – зазвучал в ушах амбициозных исследователей по всему миру[329].

Судьба британской экспедиции Скотта и его компаньонов в Антарктике – одна из самых трагичных в печальных анналах обреченных авантюр. В ее неудаче многие винили неправильный выбор одежды. С этой точки зрения британцы фатально недооценили требования антарктического климата. Хотя Скотт осознавал жизненную важность правильной экипировки. Он был руководителем предыдущей экспедиции – «Дискавери» – с 1901 по 1904 г. и первым признал совершенные тогда ошибки. «Провиант, одежда, все было неправильно, – написал он после своего возвращения, – вся система была неправильной». Скотт был преисполнен решимости не повторять свои ошибки. Он методично взялся за дело, используя своих людей как подопытных кроликов на начальных этапах экспедиции. У каждого был свой рацион жиров и углеводов. Скотт по-разному одевал их, чтобы посмотреть, какой вариант лучше всех. Он взвешивал участников экспедиции до и после коротких переходов, чтобы убедиться, что они не потеряли слишком много веса. Скотт делал упор на важность того, чтобы все участники экспедиции умели заботиться о своих вещах и совершенствовали набор того, что они берут с собой: «Каждая минута, потраченная на сохранение вещей сухими и свободными от снега, окупится сторицей». К 3 сентября 1911 г. Скотт был совершенно уверен в том, что «наша экипировка лучшая из того, что можно придумать для подобной цели»[330].

Как и все исследователи героического века антарктических экспедиций периода с конца XIX в. до 1920-х гг., спутники Скотта полагались на натуральные волокна – шерсть, хлопок, шелк – и мех. В самом деле, британская и норвежская команды имели много общего в экипировке. К примеру, все участники были одеты в шерстяные теплые кальсоны и нижние рубашки, поверх которых надевались свитера, рубашки и вельветовые брюки, чтобы одежда была многослойной, с изолирующими слоями воздуха[331]. Даже некоторые поставщики были одинаковыми. Wolsey, британский производитель шерстяной одежды, обеспечил обе команды своими запатентованными «безусадочными» шерстяными митенками, носками и нижним бельем. (В рекламной кампании фирма использовала личное свидетельство Скотта, фотографию его и его товарищей по экспедиции, одетых в ее продукцию[332]). Wolsey поставляла шерстяное нижнее белье вместе со связанными вручную джемперами из шерсти шотландских овец антарктическим экспедициям вплоть до 1949 г. – до норвежско-британско-шведской экспедиции[333].

Обе группы были одеты в габардиновые костюмы Burberry, популярный выбор среди исследователей и альпинистов начала XX в.[334] Шеклтон носил Burberry во время антарктической экспедиции 1901–1904 гг., и он снова обратился к фирме, когда начал планировать свою следующую атаку на Южный полюс, состоявшуюся в 1907 г. Для этого путешествия он выбрал одно из лучших пальто фирмы – двубортное, шерстяное, из прочной пилотской ткани с подкладкой из лиса. Изобретенный в 1879 г. Томасом Берберри и вдохновленный пастухами Гэмпшира, которые обрабатывали свои рубахи ланолином, чтобы они стали непромокаемыми, габардин был в то время самой непродуваемой и новаторской тканью. Эта хлопковая ткань очень плотного переплетения, в которой каждая нить была покрыта водонепроницаемым слоем, обеспечивала непроницаемость для ветра и воды, при этом ткань оставалась дышащей. Тем не менее при упорном дожде и под снегом материя размокала и вода могла проникнуть через переплетение нитей к внутренним шерстяным слоям под ней. Это было такой проблемой, что многие альпинисты считали наличие зонта обязательным[335].

Самое большое различие между двумя командами заключалось во внешнем слое их одежды. Британцы полагались исключительно на габардиновые брюки и пальто, тогда как Амундсен и его команда надевали сверху парки и брюки из оленьих или тюленьих шкур. Амундсен позаимствовал такой вариант одежды для холодной погоды у инуитов – нетсиликов, когда бывал в Арктике в предыдущие годы, и написал, что любая экспедиция без этого будет «неадекватно экипирована». Также он полагался на собачьи упряжки, чтобы бо́льшую часть дня команда из пяти человек ехала сидя.

Но это означало, что они быстрее замерзнут, и тяжелый слой меховой одежды особого значения не имел. Британская команда использовала другие, более энергозатратные средства передвижения и бо́льшую часть времени тащила сани сама, поэтому мех для них обладал серьезными недостатками[336]. «Весь мех слишком непроницаемый, – написал Эдвард Уилсон, сопровождавший Эрнеста Шеклтона и Скотта в экспедиции «Дискавери», – и вместо того, чтобы обеспечивать свободное испарение влаги тела, он собирает и впитывает ее всю, становится тяжелым и мокрым, а потом замерзает… Золотое правило: исключать все, кроме шерсти, насколько это возможно». Скотт, судя по всему, с этим согласился[337].

Брюки-гольф на высоте 28 000 футов

«Потому что он там».

Так ответил Джордж Мэллори, когда его спросили, почему он захотел подняться на Эверест, «New York Times», 1923

1 мая 1999 г. на северном склоне горы Эверест было найдено тело. В этом не было ничего необычного: за прошедший век высочайшая гора мира забрала жизни двухсот альпинистов и проводников-шерпов. Многие лежат там, где упали, погребенные под снегом или камнями, если им повезло, а если нет, то их тела, словно ужасные скульптуры, хорошо просматриваются с проторенных троп, которые становятся все более многолюдными (тело молодого индийского альпиниста Цеванга Палжора, погибшего в 1996 г., получило прозвище «Зеленые ботинки» от тех многочисленных альпинистов, которые встречали его останки в яркой одежде по пути к вершине). Тело, найденное на этот раз, было другим[338].

Человек лежал лицом вниз, головой к вершине, в каменистой осыпи на высоте 26 760 футов. Сильные ветра сорвали слои одежды с его спины, а солнце и время высушили и выбелили плоть, ставшую такой же белой, как окружающий снег. Руки были вытянуты вверх по направлению к вершине, пальцы без перчаток вцепились в гравий, как будто пытаясь остановить скольжение вниз. Мышцы на спине, все еще хорошо заметные, застыли в напряжении. Гравий собрался вокруг тела и застыл, став твердым словно мрамор, запечатав тело в склон. Одна нога в подбитом гвоздями ботинке была вытянута, другая, с обнаженной голенью и пяткой цвета кости, лежала слегка наискосок на первой, остатки носка плотной вязки застряли между ними[339].

Именно ботинок подсказал команде искателей, в какое время тело оказалось на склоне. Подбитые гвоздями ботинки практически не использовались после середины 1930-х гг., и никто из альпинистов, насколько было известно, не погибал на такой высоте между 1924 и 1938 гг. Ботинки, обрывки одежды из натуральных волокон были только намеком, но невольный крик раздался в ту секунду, когда Тэп Ричардс, американский альпинист, отогнул несколько слоев тонкой ткани и на воротничке рубашки обнаружил аккуратно пришитую уцелевшую метку из прачечной. На ней было написано «Дж. Ли-Мэ…»[340].

Последним человеком, за семь десятилетий до этого видевшим Джорджа Мэллори живым и сумевшим рассказать об этом, был Ноэль Оделл, коллега-альпинист. По возвращении он с гордостью и, возможно, с капелькой зависти написал, что 4 июня 1924 г. Мэллори и его двадцатидвухлетний напарник-альпинист Эндрю «Сэнди» Ирвин поднялись из лагеря III к лагерю IV всего лишь за два с половиной часа, доведя себя и их новое кислородное оборудование до предела, готовясь к финальному восхождению на вершину. Хотя погода была неспокойная, она обещала быть идеальной в день их восхождения, 8-го числа. Мэллори написал об этом Оделлу в записке, которую днем раньше принес носильщик, извиняясь в ней за то, что лишил его примуса, когда они уходили из лагеря V (он скатился со склона, и Оделлу пришлось жевать застывший ужин и завтрак). Он видел этих альпинистов в последний раз в 12.50 того дня, когда они решили стать первыми людьми, поднявшимися на вершину Эвереста. Оделл, совершая собственное восхождение, находился намного ниже их, когда облака разошлись:

«Я увидел всю верхнюю гряду и пик Эвереста без облаков. Я заметил вдали на снежном склоне, ведущем к предпоследнему уступу у основания финальной пирамиды, крошечный объект, движущийся и приближающийся к каменному выступу. Второй объект следовал за ним, и потом первый вскарабкался на выступ. Я стоял и пристально вглядывался, пока сцену не закрыло облако»[341]. По оценке Оделла, в этот момент пара находилась на расстоянии восьмисот футов от вершины и должна была достичь ее между тремя часами и половиной четвертого. Это тревожило Оделла. По расписанию Мэллори им следовало быть на этом уступе самое позднее в 10 часов утра. Они опаздывали на несколько часов, поэтому достичь пика и вернуться в лагерь V до темноты было уже невозможно. Погодные условия ухудшились. Когда Оделл вернулся в лагерь в начале второй половины дня, ветер усилился и «началась сильная метель», продлившаяся почти два часа. Оделл годы напролет думал о том, сумели ли Мэллори и Ирвин в эти последние для них часы достичь вершины Эвереста[342].

Попытка, предпринятая Мэллори в 1924 г., была третьей, и в свои тридцать семь он чувствовал, что, скорее всего, она будет последней. Он был красивым мужчиной, учителем в британской школе и впечатляющим альпинистом-любителем. В игривом письме к молодой обожательнице он написал: «Мы должны покорить вершину в следующий раз или никогда». Возможно, поняв, насколько обреченно это прозвучало, или просто для того, чтобы произвести впечатление на корреспондентку, он добавил более легкомысленную фразу: «В любом случае это будет потрясающая борьба»[343].

И это определенно стало реальностью. Даже для путешествия к подножию гор потребовались бы месяцы тяжелого пути и пятинедельный переход по тибетским равнинам. И это путешествие было бы еще труднее, поскольку в эти годы экспедиции Королевского географического общества и Клуба альпинистов редко отправлялись налегке. Среди двадцати с лишним тонн багажа, который несли к горам триста вьючных животных и семьдесят носильщиков, было четыре ящика шампанского «Монтебелло» и шестьдесят банок с перепелами и фуа-гра[344].

Роскошную еду и дорогой алкоголь – в сторону. Подготовка и экипировка были жизненно важными для попытки восхождения, и попытки добраться до вершины планировались (и обсуждались) как военные кампании. «Нехватка кастрюли, баллона с кислородом, ящика с кухонными принадлежностями, – написал журналист New York Times, – могла обречь экспедицию на провал». Будучи опытными альпинистами, Мэллори и его спутники знали это. Они были в курсе и тех опасностей, унижений и разочарований, которые могли настичь их во время такого путешествия. Первая попытка обошлась в 6000 фунтов стерлингов, но альпинисты поднялись только на унизительную 21 000 футов (хотя они нашли вполне осуществимый подход). Во время второй попытки они поднялись на 27 235 футов, расплатившись 11 000 фунтов стерлингов и жизнями семерых носильщиков, которые погибли при сходе лавины[345]. Предыдущая попытка была прервана из-за обморожений и усталости.

Хотя экспедиция 1924 г. была подготовлена более тщательно и у альпинистов было больше опыта, опасность всегда была рядом. За несколько дней до восхождения Мэллори (в 1924 г.) его друг Говард Соммервелл, вместе с которым он выжил в экспедиции 1922 г., достиг отметки 28 117 футов, перед тем как больное горло и лающий кашель, мучившие его на протяжении всего путешествия, едва не убили его. Слизистая оболочка, выстилающая его горло, замерзла, оторвалась, застряла в дыхательном горле и начала душить его. Он применил к себе прием Геймлиха, выкашлял «мешающий сгусток с большим количеством крови» и выжил[346].

Чтобы бороться с экстремальным холодом (самая низкая зарегистрированная температура на вершине – минус 41˚C), альпинисты использовали, по их мнению, лучшее из доступного. Они надевали несколько слоев одежды из натуральных волокон – шелка и связанной вручную шерсти. Это было, по сути, продолжением стиля спортсменов-джентльменов из национального парка «Скалистый край». На фотографиях Мэллори и его команды высоко в Гималаях в 1924 г. мы видим, что они одеты в рубахи или твидовые куртки, застегнутые поверх толстых шерстяных шарфов, и егерские брюки, на головах у них – эксцентричное разнообразие уборов, не прикрывающих уши. Кто-то в щегольской фетровой шляпе, кто-то в каракулевой шапке. На всех – связанные резинкой митенки до локтей, плотные носки до колен и ботинки на подбитой гвоздями подошве. Чем выше, тем больше было слоев одежды.

Благодаря остаткам одежды, найденным на теле Мэллори, мы знаем, что для своего последнего восхождения он надел нижнее белье из шелка и хлопка, фланелевую рубашку от фирмы Paine из Годалминга, коричневый пуловер с длинными рукавами и шерстяной жилет, с любовью связанный его женой Рут. Поверх базовых слоев Мэллори надел жакет Burberry и брюки-гольф из довольно легкого зеленого габардина с блеском. Трудно сказать, насколько хорошо его грела эта одежда. Мэллори был исполнен героических идеалов и в своих дневниках описывал восхитительные виды и чувства к жене и детям, а не свое физическое состояние. Но, вероятно, что-то понять можно по описанию, оставленному его товарищем по команде Эдвардом Нортоном: «Погода идеальная, ветер совсем тихий. Но даже в таких условиях мне, упакованному в два костюма из ветронепроницаемой ткани и два свитера, все равно очень холодно. Сидя на солнце, я дрожал так сильно, что мне даже подумалось, что у меня лихорадка»[347].

Ткань обязательно должна быть легкой и дышащей. Во-первых, погода могла измениться в мгновение ока, за минуты сияющее солнце сменялось метелью. Скорость ветра на вершине достигала 175 миль в час. Этой скорости достаточно, чтобы подхватить человека, закрутить и сбросить с горы, как тряпичную куклу. В письме к жене Мэллори описал «обжигающий туман», встретивший его высоко на леднике. «Временами казалось, что идешь в белой печи, – написал он. – Морсхед, испытавший адово пекло на равнинах Индии, сказал, что никогда не испытывал настолько невыносимой жары». Во-вторых, одежда, в которой легче двигаться, означала более быстрое восхождение на гору. Это жизненно важно и в наши дни.

Экстремальная высота горы, особенно выше 25 000 футов, смертельна. Клетки мозга погибают, капилляры лопаются, сердце бьется быстрее, кровь начинает сгущаться. На такой высоте тело также очень уязвимо для переохлаждения, обморожения, отека мозга и легких. И каждое из этих состояний может быть фатальным. Без использования дополнительного кислорода риски увеличиваются во много раз[348].

К 1924 г. Мэллори неохотно признал необходимость кислородных баллонов для восхождения на Эверест. Даже современные альпинисты считают восхождение без них эстетически предпочтительным. Мэллори же считал это неспортивным и, хуже того, небританским. Но сберегающие жизнь баллоны имели и собственные недостатки. Они работали с перебоями, были примитивными и, что хуже всего, тяжелыми: один комплект весил 32 фунта. (Мэллори жаловался в своей последней записке, что это было «чертовски тяжело для восхождения»[349].)

На такой высоте все утомляет, все делается медленно, работа мозга нарушается, и даже минимальное препятствие для быстрого движения и скорости нежелательно. Мэллори это знал. Он сказал New York Times, что во время предыдущего восхождения его спутники могли подниматься на 330 футов за час и каждый дюйм давался с огромным трудом. Он с раздражением говорил о «гнетущем весе» тяжелых ботинок, которые они надевали, чтобы идти по плотному снегу. Вполне вероятно, Мэллори выбрал Ирвина в напарники для восхождения из-за его технических навыков и изобретательности, когда дело касалось баллонов с кислородом. Молодой альпинист потратил вторую половину дня 4 июня, «проверяя заново и окончательно регулируя кислородные аппараты», чтобы уменьшить их вес и сделать максимально удобными для переноски. В последней записке Мэллори Оделлу сообщается, что он планирует взять с собой всего два баллона в лагерь V для финального восхождения, судя по всему, сообразно желанию повысить скорость[350].

Одежда Мэллори отражала его стратегию блицкрига. У куртки Burberry были запатентованные рукава Pivot, специально созданные для того, чтобы обеспечивать большую амплитуду движения, сохраняя теплый воздух в драгоценных карманах, образующихся между нижними слоями одежды. И хотя слоев одежды у Мэллори было много, все они были легкими. При активных движениях высоко в горах они бы идеально сохранили тепло, но не согрели бы альпиниста, если ему пришлось бы долгое время оставаться неподвижным. Если Оделл был прав и метель началась в первой половине дня, то одежда Мэллори в сочетании с диетой из патриотизма, героизма и хладнокровия могла стать причиной его гибели. Оделл намекнул на это в статье, которую он написал по возвращении в Англию: «Мэллори утверждал, что не станет рисковать в попытке добраться до вершины. Но в действительности желание превозмочь препятствия и жажда победы могли оказаться для него слишком сильными… Кто из нас, из тех, кто боролся с каким-нибудь альпийским гигантом в штормовой ветер, пытаясь обогнать наступающую темноту, смог бы удержаться, когда оставалось лишь дотянуться до такой победы, такого триумфа человеческой выносливости?»[351]

Кровь, пот и замерзшие слезы

«Требуются мужчины для опасного путешествия. Низкая оплата, сильный холод, долгие месяцы полной темноты, постоянная опасность, безопасное возвращение сомнительно».

Объявление в газете, (традиционно) приписываемое Эрнесту Шеклтону, 1913

Человеческое тело плохо приспособлено к холоду. Средняя температура тела составляет 37˚C, и даже легкое ее падение может быть опасным. Многие химические реакции, необходимые для правильного функционирования тела, происходят в узком коридоре температур. Если температура тела падает до 35˚C, оно начинает защищать себя и предупреждать дальнейшую потерю тепла. Кровеносные сосуды, особенно в конечностях, сжимаются. Внутренности необходимо держать в тепле, даже в ущерб другим частям тела. Замерзший начинает дрожать – это попытка тела генерировать тепло, – скорость метаболизма увеличивается, сжигая еще больше ресурсов, чтобы усилить дрожь. Дыхание замедляется, кровяное давление падает, сердцебиение становится неровным. Страдающие от переохлаждения чувствуют усталость, склонны спорить, сбиты с толку. Пальцы рук и ног немеют, что лишает движения ловкости. Люди начинают спотыкаться. Принимать решение становится сложно[352].

Неправильно подобранная одежда мешает исследователям. Каждое движение требует усилий, особенно в глубоком снегу, при штормовом ветре или на большой высоте. В письме к жене Рут от 17 августа 1921 г. Мэллори написал вот что: «Идти дальше можно было только при невероятном напряжении легких; и на высоте финальных склонов я счел необходимым остановиться и короткое время подышать так глубоко, как я только мог, чтобы собрать достаточно энергии и пройти еще несколько уступов». Пол Ларсен надевал одежду того времени, воссоздавая мучительное 800-мильное морское путешествие из Антарктики к острову Южная Георгия, осуществленное Шеклтоном в 1916 г. Ларсен выяснил, что его верхняя куртка в стиле Burberry защищает от ветра, но недостаточно водонепроницаема. Как только натуральные волокна промокали, они переставали греть, тяжелели, их трудно было высушить[353].

Пожалуй, самые постоянные и гнетущие проблемы были связаны с потоотделением: при такой физической нагрузке – долгие переходы по снегу, лазанье по скалам – альпинисты обливались потом. «Проблема, – как об этом сказал Черри-Гаррард, – это пот и дыхание. Никогда раньше я не понимал, сколько отходов жизнедеятельности выходит из тела через поры в коже… И весь этот пот, вместо того чтобы выходить наружу через ворсистую шерсть нашей одежды и постепенно высыхать, застывал и накапливался». Это приводило к тому, что между слоями одежды образовывался лед, шарфы примерзали к лицу, носки – к ступням. Изолирующие свойства одежды еще больше ухудшались. Одежда и предметы из ткани могли превратиться в ледяные скульптуры. Далее в своей книге Черри-Гаррард рассказывает об инциденте, случившемся, когда он вышел из палатки во все еще сырой, пропотевшей накануне одежде. «Оказавшись снаружи, я поднял голову, чтобы осмотреться, и понял, что обратно опустить ее не могу. Пока я стоял – секунд пятнадцать, наверное, – моя одежда замерзла… С этого момента мы все обязательно выполняли приседания, чтобы одежда не застыла»[354].

Эдмунд Хиллари потратил первые утренние часы своего победного восхождения на Эверест в 1953 г. на то, чтобы отогреть ботинки. «Они намертво замерзли, и я грел их на примусе до тех пор, пока они не размягчились настолько, чтобы я смог их надеть, – вспоминал он. – Мы надевали на себя всю имевшуюся у нас одежду». Но его одежда была из относительно современных синтетических материалов. Шерстяная одежда более раннего периода отличалась способностью хорошо впитывать влагу и медленно высыхать, особенно если она плотно облегала тело. Во время короткой экспедиции на мыс Крозье в июле 1911 г. компаньон Скотта Уилсон в отчаянии написал, что «во всей этой сырой одежде, замерзшей до жесткости, становилось трудно двигаться с привычной ловкостью, и любое лазанье по трещинам с помощью канатов требовало невероятных усилий»[355].

Ночью ситуация усугублялась. Спальные мешки экспедиции Скотта, сшитые из оленьих шкур и гагачьего пуха, настолько промокали, что замерзали до состояния железных балок: при попытке скатать их рвались швы. Чем больше они намокали, тем сложнее было их просушить и тем холоднее было спавшим в них людям. Это неизбежно вынуждало надевать на себя еще больше одежды, которая в свою очередь намокнет от пота и станет ледяной. Люди просыпались с бледной, сморщившейся кожей[356].

Чтобы залезть в спальный мешок, требовалось много времени и сил. Исследователи отогревали их теплом своего тела, чтобы смягчить и втиснуть в них сначала одну ступню, потом другую, одну ногу, потом другую. «Утром, выбираясь из спального мешка, – написал Черри-Гаррард, – мы первым делом засовывали наши пожитки в его отверстие: они становились затычкой, которую мы потом вытаскивали из этого замерзшего отверстия, чтобы вечером втиснуться в мешок снова»[357].

Слои одежды, из чего бы она ни была сшита, мешают движениям, в них трудно двигаться, когда появляются первые симптомы переохлаждения или высотной болезни. Джон Кракауэр, поднимавшийся на Эверест в катастрофическом сезоне 1996 г., потратил утро на экипировку, застигнутый «морозом, который опустился, вероятно, до сорока градусов ниже нуля». Дополнительный джемпер лежал у него в рюкзаке, но он пришел в отчаяние от тех усилий, которые требовались, чтобы его достать. «Мне бы сначала пришлось снять перчатки, рюкзак и ветровку, вися на закрепленном канате». В списках необходимого для начинающих альпинистов много написано об эффективности вентиляционных отверстий, о карманах, туалетных отверстиях и расположении «молний» на пуховых костюмах. Сравниваются достоинства различных вариантов термоодежды, перчаток и носков, многие из которых сделаны из сложной смеси синтетических волокон. Грэм Хойланд, тестировавший копии одежды Мэллори во время восхождения на Эверест, обнаружил, что пуговицы на ширинке практически невозможно расстегнуть, и предположил, что первые альпинисты могли оставлять ширинку постоянно расстегнутой[358].

В условиях лаборатории были протестированы эти копии, а также копии одежды Скотта и Амундсена. Выяснилось, что одежда Скотта была неуклюжей и жесткой, требовала огромного количества энергии, чтобы в ней двигаться. Во время реконструкции гонки в Антарктике четыре члена команды потеряли от 12 до 25 % веса, преимущественно мышечной массы. Еще одна реконструкция, на этот раз проходившая зимой 2013–2014 гг., показала, что в оригинальной ежедневной порции пеммикана (смеси высушенной говядины и жира), свежего мяса пони, печенья и шоколада не хватало около двух-трех тысяч калорий. Тела Скотта и его спутников съедали сами себя в попытке восполнить энергию, потраченную на переходы по снегу к полюсу и на сохранение тепла[359].

Если одежда плоха до такой степени, что температура частей тела падает ниже нуля, то результат будет плачевным. Обморожение происходит в том случае, когда кристаллики льда формируются в коже и в плоти. Первыми пострадавшими обычно оказываются кончики ушей и носа, пальцы рук, кисти, пальцы ног, ступни и мужские гениталии. Первый симптом – онемение. Затем кожа белеет и покрывается пятнами по мере того, как образуются кристаллы льда. Пораженные участки кажутся одеревеневшими на ощупь. Если обмороженный участок достаточно велик, красные кровяные тельца начинают склеиваться. Пораженный участок можно отогреть, при средней степени обморожения омертвевшая кожа шелушится и обновляется, как это происходит в случае образования волдырей. Более серьезные случаи требуют ампутации даже в наши дни[360].

Альпинисты в начале XX в. были хорошо знакомы с обморожениями. От них пострадали несколько экспедиций на Эверест в 1922 г. Ситуацию усугубило то, что их участники полагались на одежду, которую они надели бы в Альпах. Это было ошибкой: при нехватке кислорода, при морозе и ветрах, которые почти всегда дуют в Гималаях на высоте 21 000 футов, сохранить тепло было еще труднее.

Трагедия в том, что решение проблемы было найдено еще до экспедиций Скотта и Мэллори, но, поскольку оно выглядело совершенно негероическим, его отвергли. Хотя пух уток и гусей давно использовался в стеганых нижних юбках и постельных принадлежностях, никто никогда не думал о том, чтобы использовать его в одежде для холодной погоды. До того момента, пока Джордж Финч не получил костюм, сшитый по его собственному дизайну и состоявший из «пальто, брюк и рукавиц на подкладке из гагачьего пуха», покрытых тканью для аэростатов. Австралийца Финча высмеяли в снобистском Альпийском клубе, а его современники отказались носить подобные вещи, хотя комплект оказался теплее их собственной экипировки. Финч не отступал, подчеркивая необходимость специальной одежды на большой высоте в своей статье в газете Alpine Journal в 1923 г. Он предлагал шесть или более слоев шелка и шерсти, покрытых ветронепроницаемым слоем, желательно на подкладке из фланели и покрытых промасленным шелком. Для защиты рук, максимально уязвимых и одновременно жизненно важных для альпинистов, Финч предложил три слоя: шерстяные внутренние перчатки, сверху пара перчаток из шкуры ягненка и, наконец, пара из водонепроницаемой холстины.

В наше время, когда альпинисты надевают пуховые костюмы и слои синтетического флиса, специально созданные для Эвереста, обморожения продолжают преследовать тех, кто отваживается идти в горы. Во время альпинистского сезона 1996 г., когда за один день в метели на высоте погибли восемь человек, Бек Уизерс, патологоанатом из Техаса и альпинист-любитель, настолько ослабел, что его сочли умершим и оставили с открытыми руками и лицом. Он выжил, но потерял треть правой руки, все пять пальцев на левой руке, нос и части обеих ступней[361].

Почти все члены экспедиции Скотта ранее уже пострадали от обморожения, что сделало их еще более уязвимыми, и впоследствии они гораздо серьезнее страдали от него. Прежде всего даже те члены экспедиции, которые имели антарктический опыт, как будто пренебрегали риском. В феврале 1911 г. Скотт упомянул в своем дневнике, что однажды утром Бауэрс отважился выйти на улицу при температуре –21˚C, надев только «маленькую фетровую шляпу, не закрывавшую уши». Они прошли всего одну милю, и его уши побелели от мороза, и, хотя его довольно быстро отогрели, главными эмоциями Бауэрса были «огромное удивление и отвращение к тому, что у него есть настолько недисциплинированные органы»[362].

Такое пренебрежение потенциально угрожало жизни. Во время длительного перехода обратно от Южного полюса членам экспедиции пришлось замедлить движение из-за плачевного состояния ступней Оутса. Все были уставшими, потерпевшими крах, износившими носки и мягкие меховые сапоги finneskoe[363]. У всех начали развиваться симптомы обморожения, еще более замедлявшего их движение. Скотт тоже пострадал за десять дней до смерти: «Моя правая ступня пропала, почти все пальцы, а два дня назад я был гордым обладателем лучших стоп». Это случилось 18 марта, и надежды на спасение рушились одна за другой. На следующий день все стало еще хуже: «Ампутация – наименьшее, на что я могу теперь надеяться, но не распространится ли болезнь?»[364]

Списки экипировки

«Холод пробирает до костей, как будто мы нагишом. Быстро немеют пальцы, но они все еще достаточно живые, чтобы болеть, и это хорошо. То же самое с пальцами ног и с носом. Другие носят эскимосские парки из волчьих шкур, и они все еще пахнут тухлой макрелью».

Сэр Ранульф Файнс, «Путешествие по меридиану», 1982

С того времени, когда первые спотыкающиеся, одетые в шелк и шерсть альпинисты проложили пути к вершине Эвереста в 1920-х гг., десять тысяч человек поднялись к Базовому лагерю и чуть меньше семи тысяч достигли пика, стоившего жизни Мэллори и Ирвину в 1924 г. Пермит[365] для иностранцев стоит 11 000 долларов, а некоторые платят и по 90 000 долларов фирмам, которые помогут им достичь цели. Эверест теперь превратился в индустрию: правительство зарабатывает более 3 млн фунтов стерлингов на пермитах. 15 000 кг мусора, оставленного альпинистами, было собрано за шестилетний период уборки. 11 000 кг замерзших экскрементов вывозится ежегодно. Почти такую же нагрузку испытывает Антарктика. Тут исследователи и любители соревнуются друг с другом в оригинальности: первый человек, доехавший до Южного полюса на велосипеде; первая индианка, добравшаяся до него на лыжах. Возможность для бо́льшего числа людей достичь этих мест частично определяется революционными переменами в тканях, ставших доступными.

Альпинисты и исследователи за прошедшие пятьдесят лет стали все больше полагаться на синтетику, недоступную для Мэллори и Скотта. К примеру, для восхождения на Эверест в 1996 г. Джон Кракаэур «упрятал [свое] тело в нижнее белье из трех слоев вспененного полипропилена и верхний слой из непродуваемого нейлона». Когда Джордж Финч создал свой прототип костюма из аэростатного шелка и гагачьего пуха, над ним посмеялись. К тому времени, как Эдмунд Хиллари совершил свое восхождение в 1953 г., пуховые костюмы считались самым главным в экипировке[366][367].

Пуховую подкладку делают из тонких пушистых перьев, которые помогают уткам и гусям сохранять тепло, и помещают ее между двумя тонкими слоями ткани. Воздух накапливается между перьями, но при этом костюм остается легким и дышащим. Главный недостаток перьев в том, что, намокнув, они слипаются, теряют объем и, следовательно, способность сохранять тепло. Синтетический пух делают из волокон полиэстера, которые повторяют способность натуральных перьев удерживать воздух. Он более устойчив к влаге и высыхает за несколько часов – в отличие от натурального пуха, – но он тяжелее и более громоздкий. Поэтому в идеальном варианте стоит накрыть пух слоем водонепроницаемой и ветронепроницаемой ткани, но создать ее оказалось трудно.

Почти универсальным решением проблем с одеждой, одновременно дышащей и водонепроницаемой, с конца 1970-х гг. стал Gore-Tex. Созданный американской семейной (отец – сын) фирмой W. L. Gore в 1969 г., материал Gore-Tex – это слой тонко растянутого тефлона (политетрафлуороетилен, или ПТФЭ), соединенного с нейлоном или полиэстером. Под микроскопом растянутый ПТФЭ похож на пчелиные соты: поры достаточно широкие, чтобы позволять влаге испаряться, но слишком маленькие, чтобы через них проникли капли жидкости извне[368].

W. L. Gore продают свою ткань фирмам, производящим экипировку для пребывания под открытым небом, таким как Berghaus, Mountain Equipment и North Face. На данный момент W. L. Gore царствует безраздельно. Пол Ларсен, австралийский яхтсмен, установивший новый рекорд скорости для хождения под парусом в 2012 г. и участвовавший в реконструкции морского путешествия Шеклтона в следующем году, буквально молится на этот материал. «Современная одежда, – сказал Ларсен о своем последнем опыте, – сделала бы путешествие пустяком. Современный гидрокостюм Gore-Tex – это очень удобная вещь, в которой вы можете провести много времени».

Вместо этого он был одет в хлопковую блузу на подкладке в стиле Burberry: «Капля за каплей вода просачивается внутрь, пока вам не приходится признать, что вы промокли с головы до пят». Хуже того, блузе потребовалось целых три дня, чтобы полностью высохнуть[369].

Тем не менее и у Gore-Tex есть свои недостатки. Как и все синтетические «оболочки», он замедляет испарение пота. Это проблема для тех, кто тяжело работает, но не хочет сильно потеть и мочить нижние слои одежды. Для сохранения сухости, когда дышащая ткань обязательна, необходимо искать альтернативу синтетике[370].

Пожалуй, единственным местом, где натуральным волокнам все еще отдают предпочтение в не самых благоприятных окружающих условиях, остается ближайший слой к коже. Но даже на эту уступку идут с огромным трудом. Хотя в 1950-х гг. натуральные волокна еще использовали повсеместно, к середине 1960-х гг. синтетика завоевала рынок.

Если в 1953 г. в многослойной одежде Эдмунда Хиллари все-таки присутствовала шерстяная рубашка, белье и джемпер из шотландской шерсти, к 1990-м гг. это уже казалось старомодным, эксцентричным и даже опасным. Синтетический велюр, завоевавший популярность благодаря таким брендам, как Helly Hansen и Patagonia, становился нормой. Конрад Анкер, американский альпинист, который нашел тело Мэллори в 1999 г., предал анафеме его одежду из натуральных волокон. Даже в 2006 г. Грэм Хойланд, альпинист, поднявшийся на Эверест в одежде эпохи Мэллори, был удивлен своему опыту использования натуральных волокон. «Как и большинство альпинистов, – написал он, – я привык к синтетической одежде для улицы: нижнее белье из полипропилена, и сверху тоже он… Она не растягивается и начинает неприятно пахнуть, если ее носить больше двух дней». Для него слои шелка, хлопка и шерсти в одежде Мэллори были приятным откровением[371].

В последние два десятилетия ситуация изменилась. Новозеландский бренд Icebreaker был основан в 1995 г. специально как антидот синтетическим волокнам, которые за предыдущие несколько десятилетий полностью поглотили рынок верхней одежды. Фирма специализируется на изготовлении базового слоя из мериносовой шерсти и теперь входит в число тех производителей, которых рекомендует список для восходящих на Эверест. Яхтсмен Пол Ларсен во время своих экспедиций обычно предпочитает надевать нижнее белье из натуральных волокон под гидрокостюм из Gore-Tex. Его нынешний фаворит – базовый слой из шерсти яка[372].

Вернувшийся интерес к натуральным волокнам возник параллельно с переоценкой экспедиций Скотта и Мэллори. Хотя их поколение считало их обоих трагическими героями, последующие оценки были куда более жесткими.

Наследие Мэллори определили две вещи. Первое – это недоказуемое «что, если…» относительно того, был ли он первым человеком, достигшим вершины Эвереста. Второе – это фотографии его нагого, незахороненного тела, которые были сделаны и проданы прессе членами экспедиции, нашедшей его в 1999 г.[373] Скотт тоже потерял расположение фанатов. В статье журнала National Geographic за 2011 г. под названием «Человек, который взял приз», посвященной сопернику Скотта, автор подчеркнула, что, хотя он стал жертвой амбиций, мечтаний и порывов, свойственных всем исследователям, величие (ее слово) Амундсена в том, что «он с ними справился». С другой стороны, Скотта часто изображают непрозорливым, плохо подготовленным и обвиняют в том, что он не сумел отказаться от устаревших колониальных взглядов, проигнорировал меховую одежду, которую предпочитают северные народы, и неразумно отказался от нее. На этот пункт обвинений ответил сам Скотт. В его дневниках есть запись, сделанная в августе 1911 г., перед началом его последнего путешествия. Он как будто предвидел свой конец, вызванный плохой экипировкой и неправильной одеждой в наименее гостеприимном уголке земного шара.

«Остается только гадать, какова она, эта меховая одежда, какой ее шьют эскимосы, с тайным ощущением, что она может превосходить одежду нашей цивилизации. Для нас это может быть только поводом для рассуждений, поскольку было совершенно невозможно заполучить такие вещи»[374].

10. Работники на фабрике. Мрачное прошлое искусственного шелка

Сопротивление

«Лучшие вещи для лучшей жизни… Благодаря химии».

Рекламный слоган компании DuPont, 1935–1982

«Почему случаются такие дни, – написала Аньес Юмбер (Agnès Humbert), – когда мы просто чувствуем себя счастливыми без особой на то причины? Когда все выглядит замечательным и мы довольны всем миром, включая самих себя?» Для Аньес 15 апреля 1941 г. начиналось как один из таких дней. Но оказалось, что счастье было неуместным: в тот же день ее арестовало гестапо[375].

Аньес совершенно не была похожа на партизанку: респектабельная парижанка средних лет, историк искусств с мягким взглядом круглых глаз, крупным красивым носом и волосами с марсельской завивкой. А еще она была умной, решительной и упрямой, с неиссякаемым чувством юмора в самых страшных обстоятельствах. У нее был не тот характер, чтобы долго терпеть несправедливость или тяжелую пяту нацистской оккупации. «Я чувствую, что сойду с ума, буквально, если я чего-нибудь не сделаю», – написала она вскоре после падения Парижа. Вместе с группой коллег из Музея человека – египтологов, археологов и библиотекарей – она создала первую организованную ячейку Сопротивления. Печатая газету, чтобы опровергать вездесущую официальную пропаганду, они стали тайно передавать информацию британцам. То, что начиналось с перешептываний в коридорах музея, быстро превратилось в широкую информационную сеть, но – неосторожно широкую: их вскоре выдал двойной агент.

Офицеры в штатском нашли Аньес у постели больной матери. При обыске в ее квартире обнаружили копию пламенной речи Рузвельта и набросок первой страницы газеты, которую печатала группа. Вверху страницы крупным шрифтом было напечатано название газеты: Résistance[376] – «Сопротивление».