Помоги проекту - поделись книгой:
Дипломатия пышных воротников
«Прочь с дороги! Нас терзает исключительная необходимость! Это не повод для спорта – на кон поставлены кружева!»
В середине 1660-х гг. у французского министра финансов и торговли Жана-Батиста Кольбера была большая проблема. Страсть к чрезмерной роскоши его короля и придворных угрожала финансовому благополучию нации. Не случайно имя Людовика XIV, известного также как «король-солнце», в наши дни является символом экстравагантности. Его детство, омраченное политическими беспорядками и несколькими унизительными бегствами из Парижа, прошло под знаком исступленного благочестия его матери. Возможно, подобное сочетание благочестия и излишества, приправленное страхом и интригами, стало причиной аппетитов короля, как только власть полностью перешла в его руки. К примеру, он подарил белокурой, умной и излишне плодовитой Атенаис де Рошешуар де Мортемар, которая была его любовницей почти десять лет, замок, а также апартаменты в Версале на том же этаже, где находились покои его супруги. (Чтобы ее не переплюнули в безумных тратах, по приказу Атенаис садовники посадили 8000 желтых нарциссов ради однократного цветения[250].)
Разумеется, подобная экстравагантность находила свое выражение и в покупке кружев. Людовик предпочитал отложные воротники
С точки зрения Кольбера, проблема заключалась в том, что практически все это изобилие кружев импортировалось из Венеции. Рельефные венецианские кружева – тяжелые, шитые иглой, – или венецианский гипюр легче всего отличить. Они рождены эстетической традицией барокко, и для них характерны тяжелые плавные узоры, иногда с включением восточных мотивов, таких как гранат. Эти кружева были исключительными благодаря технике исполнения: узоры создавали гладью с помощью более плотных нитей поверх настила. В результате достигался богатый трехмерный эффект, совершенно не похожий на то, что производили где бы то ни было еще. Эти кружева стали самыми высоко ценимыми в Европе в середине XVII в. Их цена превзошла фламандские кружева, более тонкие и с более заметным перламутровым отливом[252].
Каждая крупная покупка шитых иглой венецианских кружев, которую совершал «король-солнце», несомненно, подтверждала его отменный вкус. Но Кольбер полагал, что эти деньги лучше бы потратить на оплату труда французских ремесленников. Проблема состояла в том, что хотя во Франции и были центры производства кружева в Нормандии, у этих кружев не было своего узнаваемого стиля, и поэтому они не пользовались особым спросом. Но министр финансов был человеком действия, и 5 августа 1665 г. он объявил, что «мануфактуры для всех видов нитяной работы, созданных либо иглой, либо на подушке на манер кружев, как делают в Венеции» следовало открыть в нескольких французских городах, включая Аррас, Реймс, Шато-Тьерри и Алансон. Он призвал королевских мастеров и художников придумать свежие узоры, которые будут воплощать только на официальных королевских мануфактурах. Это новое французское кружево, объявил Кольбер, будет называться
Одно это могло разгневать Венецию, для которой кружева были важным источником дохода, но Кольбер пошел дальше, призвав мастериц шитого иглой кружева из Италии и Франции эмигрировать во Францию и обещав им гражданство. Он поддерживал тесный контакт с французским посланником в Венеции. Большинство их писем было зашифровано, настолько сложными стали эти дипломатические отношения. Из незашифрованных писем выясняется, что французы намеренно добывали подробную информацию о промышленности, используя цифры для обозначения уровня производства и цен. Иными словами, это был санкционированный государством промышленный шпионаж, с которым венецианцы не были готовы мириться. Венеция быстро издала ответный указ, требуя от тех, кто обдумывает предложение Кольбера, не принимать его, а от тех, кто уже его принял, немедленно вернуться под страхом смертной казни.
Но было уже слишком поздно. За несколько лет французские кружева приобрели собственный узнаваемый стиль. Они были более строгими и правильными, чем венецианский гипюр, и в них было множество символов, намекающих на Людовика XIV: солнце, подсолнухи, королевские лилии и короны. Через семь лет после указа Кольбера торговец, специализировавшийся на продаже венецианских кружев, включил кружева
Кружевные войны между Францией и Венецией в конце 1660-х гг. были не единственным международным конфликтом на этой почве. В 1662 г. указ, вышедший еще тремя десятилетиями раньше, изначально запрещавший «продажу в Англии или ввоз… любого чужеземного кружева, прорезной вышивки, бахромы, пуговиц и рукоделия из нити, шелка или из того и другого», был ужесточен. Карл II, только что вернувшийся из изгнания из Европы, где он бедствовал, отказался повиноваться собственному указу. Он обошел его, выдав лицензию единственному торговцу (своему собственному) на импорт столь желанных венецианских кружев. Торговец ответил на монаршую милость тем, что заламывал за кружева огромную цену. Один счет от 2 июля 1668 г. показывает, что король должен был уплатить 80 фунтов 8 шиллингов и 1 денарий за кружева, которые включали в себя некоторое количество «венецианского гипюра» по 32 шиллинга за ярд[255].
Области и города, где производились кружева, в Италии, Нидерландах и во Франции соперничали друг с другом, производя все новые дизайны. Это работало как двигатель, вызывая изменения в моде, приемах и новациях, и создавало фон для культурных, политических и националистических идей. В начале XVII в., благодаря основанию Ост-Индской компании в 1602 г., города Фландрии входили в число самых процветающих в Европе. Фламандское кружево, особенно модное в то время, отличалось натуралистическими мотивами, гвоздиками, нарциссами и тюльпанами, имевшими особое значение для голландской культуры. Во французских кружевах было больше мотивов, имевших отношение к «королю-солнцу».
Спрос на кружева тоже различался. Когда Файнс Морисон, джентльмен из Линкольншира, много путешествовавший по Европе в 1590-х гг., посетил Польшу, он отметил, что королева, австриячка по рождению, «была одета как благородные женщины из Германии». Ее новые подданные, с другой стороны, одевались более странно. Они не носили «пышных воротников и вообще никакой полоски ткани вокруг шеи». В Швейцарии Морисон увидел, что так как большинство жителей были торговцами, они одевались скромно, в «мрачную одежду… мало украшенную кружевами».
Итальянцы никогда не испытывали такой приверженности к пышным круглым воротникам, которой отличались англичане, французы и испанцы, позволявшие воротникам разрастаться до размеров тыквы-чемпиона. Самые большие воротники, окружавшие лицо, словно гало, были идеальным вариантом для кружев со сложным узором. Чтобы показать кружево наиболее выгодно и не допустить падения воротника под собственным весом, для его поддержки изготавливались проволочные каркасы[256].
Объемные многослойные пышные воротники повлияли еще на одну сторону жизни: они требовали такого количества кружев, что их не могли сплести женщины в семье. В последние десятилетия XVI в. кружево стало товаром. Его обменивали, покупали и продавали торговцы галантерейными товарами и дилеры. Закупки делали в мастерских, в монастырях и приютах. Аллегорическая гравюра 1695 г. Никола де Лармессена «Костюм торговки бельем» (
Французским кружевницам надо было поблагодарить Кольбера, когда кружева
Решающий удар был нанесен эдиктом Фонтенбло в 1685 г., отменившим свободу вероисповедания для протестантов-гугенотов, которой они пользовались во Франции почти сто лет со времен Нантского эдикта. Так как гугеноты традиционно играли решающую роль в производстве кружев, это был сокрушительный удар, потому что многие уехали из страны, забрав с собой свое мастерство. Только в Нормандии количество кружевниц снизилось наполовину[257].
Другие страны боролись с иными проблемами. Итальянское производство кружев, особенно в Венеции, опиралось на поддержку богатых покровителей и ловкие пальцы монахинь-кружевниц в итальянских монастырях, чьи цены были относительно низкими, так как им не надо было кормить семью или заботиться о доме. Но кружевницы во Фландрии не были защищены от экономического шока. Финансовый крах, лишивший состояния Вермеера, существенно ухудшил и положение самых умелых фламандских кружевниц[258].
Главное – правильно носить
«Но королева, пребывавшая в трауре по герцогу Алансонскому и принцу Оранскому, была одета в черное бархатное платье, роскошно расшитое серебром и жемчугом. Поверх платья была надета шаль, прозрачная, словно кусок легчайшей ткани».
В 1593 г. сэра Джона Фортескью, английского канцлера казначейства, спросили в палате общин о расходах королевы Елизаветы I. «Что до ее нарядов, – сказал он, – то они царственные и величественные в соответствии с ее рангом, но не роскошные или избыточные». Хотя минули века со времени правления Елизаветы I, богатство ее гардероба знаменито. На самом деле она вела себя так же, как Мария Тюдор, Екатерина Арагонская и Кристина Лотарингская. Одежда была важным словом в языке социального взаимодействия. Королевы мелких европейских стран, на которых смотрели соперницы из более крупных и богатых государств, нуждались в дорогостоящем словаре. Кружева, как и элокуцио, то есть красноречие в риторике, обеспечивали убедительный финальный штрих образа [259].
Королева Елизавета I определенно владела большим количеством кружев. На знаменитом портрете Елизаветы I «Пеликан» кисти Николаса Хиллиарда королева буквально опутана паутиной кружев. Узкие полосы золотого кружева нашиты на льняные рукава с черной вышивкой (блэкворк) и на партлет (род накидки на плечи с рукавами, прикрывающей декольте), окантованный черным, шитым иглой кружевом. Манжеты и высокий воротник сделаны из вырезного кружева с изящными кончиками. Хиллиарду было непросто изобразить все это: если посмотреть при косом свете, то заметно, как он утолщил мазки белой краски, которыми писал кружева, чтобы они стали чуть выпуклыми, словно прожилки на обратной стороне листьев.
На портрете кисти Маркуса Герартса-младшего, написанном около 1592 г., королева предстает в жестком белом платье и накидке. Она больше похожа не на женщину, а на странную светлую ворону. Ощущение чего-то нечеловеческого усугубляет очень широкий пышный воротник из вырезного кружева, обхватывающий ее шею, еще больше нарушая пропорции тела. Кстати, именно эта мода подвергалась особым нападкам англичан, которым так нравилось рассуждать о скромности в одежде. «Великолепные и ужасные пышные воротники, – писал Филипп Стаббс в «Анатомии злоупотреблений», – некоторые из которых в высоту достигают ярда, а иные и более, и лишь немногие – меньше». Они не то чтобы были аморальными, но отнимали слишком много времени, которое, как многие думали, лучше провести в молитве. «Корабль скорее уплывет далеко в море, – жаловался в 1607 г. Томас Томкинс, – чем оденется знатная дама»[260].
Большую долю кружев королеве Елизавете I поставляла Элис Монтегю, лондонская торговка шелком и тонким льном. В Благовещение 1576 г., к примеру, список товаров, поставленных Элис Монтегю королеве, содержал сорок три отдельных предмета, включая десять унций «венецианского кружева, золотого и серебряного». В следующие шесть месяцев королева купила еще больше металлического кружева. В списке на Михайлов день указаны «шесть фунтов одна унция богатого венецианского кружева, сделанного вручную», а также двадцать семь «фунтов кружева, плетенного на коклюшках, и венецианского ажурного кружева, золотого и серебряного, разных видов»[261].
Кружево было популярным подарком. Немалое количество кружев и одежды с отделкой из кружев поступало от подданных и придворных, пытавшихся польстить королеве. К примеру, в честь нового, 1578 года королева получила «льняной чехол на подушку с узором из ветвей и деревьев, отделанный по краям белым коклюшечным кружевом с узором из корон». В следующем году графиня Линкольнширская подарила королеве длинный плащ из «багрового бархата с каймой из узкой полосы венецианских серебряных кружев по краю». Пожалуй, самым экстравагантным примером такого рода подарков служат покои в замке Кенилуэрт, заново оформленные в честь визита королевы в 1584 г., да так, что дух захватывает. «Пять плюмажей из окрашенных перьев, украшенных коклюшечным кружевом и блестками золота и серебра, стояли в вазах; золотой, серебряный и алый шелк украшал остов кровати, с которого ниспадали пять занавесей из золотого и серебряного коклюшечного кружева»[262].
Но королева была не одинока в своих вкусах. Ее великолепная соперница Мария, королева Шотландии, поднялась на эшафот в 1579 г. в белых льняных коклюшечных кружевах. Двумя десятилетиями ранее сэр Томас Уайатт, еще один предатель короны, был обезглавлен в «бархатной шляпе с широкой лентой из коклюшечных кружев на ней». Граф Сен-Мар, лидер французской моды, когда его обезглавили в 1642 г., оставил после себя более трехсот пар ботфортов с кружевами на раструбах. Чувствительность его современников к нюансам кружев можно оценить по ссоре, произошедшей между художником Диего Веласкесом и молодой аристократкой из Сарагосы. Она отказалась принять законченный портрет, потому что, как она сказала, художнику не удалось должным образом отобразить великолепное качество фламандских кружев –
Картина Франса Хальса «Смеющийся кавалер» любопытна во многих отношениях. На ней изображен мужчина, но он на самом деле не кавалер, и он не смеется. Лицо двадцатишестилетней модели – его возраст отмечен датой 1624 на портрете – пышет здоровьем. Усы лихо закручены вверх, следуя за линией пухлых щек. На его губах и в его темных глазах сохраняется выражение, какое бывает после удачной шутки, которой он невероятно гордится. Но молодой человек доволен не только своим остроумием. Все в его одежде – от широкополой черной шляпы до пышного воротника и богато украшенного дублета, в прорезях рукавов которого видна тонкая льняная сорочка, – говорит о богатстве, высоком статусе и тщеславии. Он не единственный мужчина той эпохи, гордившийся своим нарядом. В наши дни кружево ассоциируется с женственностью, но в те времена мужчины носили его повсеместно.
В конце XVI и XVII вв. мужчины обычно украшали кружевами шею и запястья. Мужская одежда, особенно в середине XVII в., давала множество возможностей для демонстрации кружева. К примеру, модным стало носить кружевные воротники поверх доспехов. Эффект сочетания деликатного льна и сверкающего металла, который можно увидеть на некоторых портретах кисти Ван Дейка того периода, был впечатляющим. Как только пышные круглые воротники исчезли с шеи модников, мужчины начали носить необыкновенно широкие отложные воротники из шитого иглой кружева. Кружева могли выглядывать и из раструбов сапог, и из швов на кюлотах, из плащей или дублетов и даже, как только каноны вошли в моду, становились узкой оборкой вокруг колен. Мужское влияние на кружево чувствовалось даже в узорах на нем. На конце дошедшего до нас кружевного галстука, который, как считается, некогда принадлежал Людовику XIV, изображены военные мотивы: барабаны, штандарты, пушки и два ангела, трубящие победу[264].
На другом берегу Ла-Манша король Яков I демонстрировал еще больше экстравагантности в одежде, чем его предшественница на престоле. Хотя траты на гардероб в последние годы правления Елизаветы I достигли 9535 фунтов, в первые пять лет царствования Якова I на те же цели тратилось 36 377 фунтов ежегодно. И немалая часть этой суммы была вложена в кружева. Накануне свадьбы дочери Якова I Елизаветы и курфюрста Пфальцского в 1613 г. был послан указ в «Большой гардероб» о «шестистах восьмидесяти фунтах и восемнадцати унциях серебряного коклюшечного кружева с блестками, четырехстах шестидесяти фунтах и семи унциях золотого и серебряного плетеного кружева, тридцати восьми унциях золотого и серебряного петельного кружева…». Список продолжался дальше. В целом было перечислено более 1100 фунтов кружева.
Этой моде следовали не только монархи. На протяжении 1590-х гг. лорд Беркли судился со своим портным. Лорд обвинял портного в том, что тот обманул его, использовав меньше серебряного кружева для костюма, чем было заказано, и прикарманил разницу. (Это слуга заметил расхождение в счете, который включал «на 80 унций» больше кружева, чем было обнаружено на готовом платье.) В 1632 г. выяснилось, что пристрастие Карла I к кружевам и тонкому льняному полотну обходится королевству в 2099 фунтов стерлингов в год: общественное недовольство, последовавшее за этим разоблачением, привело к тому, что был составлен план сокращения расходов на королевский гардероб. Монарх был недоволен. (Ему не следовало волноваться. План так и не был приведен в исполнение, а самого короля довольно скоро обезглавили.) Оппоненты короля, вопреки тому, что они проповедовали скромность в одежде, не остались равнодушными к кружевам. Оливер Кромвель, умерший в 1658 г. и знаменитый тем, что велел писать себя «с бородавками и всем прочим», все же был похоронен в платье, отделанном дорогими фламандскими кружевами[265].
Кружевницы
«Тонкая нить, воспетая искусством и мануфактурой».
На первый взгляд, история кружева – это история роскоши, но, разумеется, всегда есть оборотная сторона, которую надо принимать в расчет. Кружево, которое украшало шеи богатейших людей в Европе и которое до сих пор сияет на их портретах, зачастую создавали, стежок за стежком, при свете свечи бедняки.
В некоторых случаях рукоделие могло обеспечить финансовую стабильность. 1 сентября 1529 г. в городе Амстердаме был издан указ: «Все бедные девушки, старые или молодые, неспособные к плетению кружев или не умеющие заработать себе на жизнь», должны встречаться каждое утро до 6 часов утра, чтобы их бесплатно обучали «прядению и другому ручному труду, посредством чего они смогут себя содержать и не обременять церковный приход»[266].
Несмотря на то что открытие Нового Света и использование новых торговых путей принесло немало богатств в сундуки Старого Света, пропасть между богатыми и бедными увеличивалась. И хотя богатые были готовы платить крупные суммы за кружева, как мы уже видели, эти деньги упорно отказывались течь к тем, кто их создавал. Отчасти по причине того, что кружевницы в подавляющем большинстве были женщинами и не создавали союзы или гильдии. Это имело значение, потому что гильдии давали некоторый статус мастерам, которым могло не хватать его на индивидуальном уровне. Без объединения кружевницам было трудно продемонстрировать экономическую важность своей работы или потребовать повышения оплаты и статуса так же, как позументщикам или красильщикам. (Но строгие правила гильдий могли лишать экономической свободы. К примеру, позументщики, не входившие в гильдию, могли работать только с простой льняной нитью, потому что работа с драгоценным металлом была привилегией гильдии. Но кружевницам гильдии явно не хватало.) Кружевницы, работавшие иглой и коклюшками в неформальных домашних мастерских, были слишком рассредоточены, чтобы организоваться[267].
Половая принадлежность мастериц также понижала и их статус, и оплату труда. Стольких женщин обучили работать иглой, что потенциальной рабочей силы было слишком много, и это снижало плату до мизерной. Губернатор Гавра в 1692 г. оценил количество кружевниц в регионе в 20 000. Лорд Дорсет назвал ту же цифру, говоря об общем числе кружевниц в Англии, хотя цифра кажется несколько заниженной. Лоренцо Магалотти, путешествовавший по Англии с Козимо Медичи, написал из Девоншира, что «в этой стране нет ни одного дома, как нет его и в Сомерсете, где бы не делали белое кружево в большом количестве; поэтому не только все королевство снабжается им, но его еще и вывозят в большом изобилии»[268].
В 1589 г. магистраты Гента приняли закон, запрещающий служанкам оставлять свои места, чтобы стать кружевницами: только детям до двенадцати лет, которые все еще жили дома, было разрешено продолжать плести коклюшечные кружева. Похожий закон был принят в Тулузе на юге Франции в 1649 г. Слишком много женщин занимаются плетением кружев, ворчали законодатели, поэтому найти служанку стало невозможно. Более того, логически рассуждали они, ношение кружев настолько широко распространено, что невозможно с уверенностью отличить знатных женщин от незнатных (
Но, хотя плата была явно соблазнительной, особенно в тех областях, где плели кружева, неожиданно вошедшие в моду, надежным это занятие не было. Производство кружев то расширялось, то сужалось в ответ на меняющиеся вкусы и экономические условия. Когда Кольбер в 1660-х гг. вливал ресурсы во французские кружевные мануфактуры, итальянцы, зависящие от производства венецианского гипюра, буквально на другое утро обнаружили, что на их товар спрос стал меньше. Кружевницы были под постоянной угрозой снижения платы, так как существовали оазисы дешевого труда в сиротских приютах и женских монастырях.
Разница между платой мастерицам и теми суммами, которые отдавали за кружево даже умеренно состоятельные люди, была огромной. Расходная книга Джеймса Мастера, английского сельского джентльмена, показывает, что 7 октября 1651 г. он был счастлив заплатить 3 фунта стерлингов за чуть больше ярда и трех четвертей «фламандских кружев, чтобы сделать мне ленту и манжеты», а три дня спустя он же заплатил своему слуге Ричарду только 1 фунт и 5 шиллингов в качестве квартального заработка. Эта разница некоторым образом объясняет, почему – вопреки ожиданиям города Амстердама – обучение женщин плетению кружев не избавляло церковный приход от требований бедных. «Она сплела коклюшечное кружево, – написано было в графе расходов, – заработав девять пенсов в неделю»[270].
8. Пальто Соломона. Хлопок, Америка и торговля
Беглецы
«Одна из наших ошибок как нации [это] то, что мы прощаем [рабам] греховную утонченность. Мы позволяем им слишком хорошо одеваться. Это сбивает их с пути. Мы будем наказаны за это».
В начале августа 1851 г. Соломон сбежал. Ему было сорок пять лет, и этот возраст почти вдвое превышал возраст среднего беглеца. Но он все еще был достаточно силен, чтобы пережить тяготы пути через всю страну от Холлоу-Спрингс, Джорджия, до свободного штата дальше на севере. Крепкого сложения, среднего роста (около пяти футов и восьми дюймов), Соломон не был ни слишком светлокожим, ни слишком темнокожим. Без особых примет вроде недостающего зуба или пальца на руке или ноге, шрамов на лице или теле, на которые владельцы рабов обычно обращали внимание, Соломон был относительно неприметным. У него были и другие преимущества. Как «первоклассный кузнец», он с легкостью смог бы найти работу в любом другом месте. От природы Соломон был молчаливым и становился разговорчивым, «только если напьется», поэтому у него было меньше шансов себя выдать. Он все спланировал заранее и взял с собой весь гардероб: «двое новых черных брюк, одну черную накидку из саржи, один красный с черным сак [пальто], одно окрашенное грецким орехом [sic] пальто, одну черную меховую шляпу, одну пару магазинных ботинок»[271].
Мы знаем о Соломоне и о его пальто благодаря объявлению о розыске, которое опубликовал его владелец Джон Данкен 7 августа в газете
В 1855 г. любящий муж некой Анны-Марии написал, что «тому, кто ее вернет, он проломит голову». Но вскоре стали преобладать объявления об охоте на чернокожих мужчин и женщин, решивших направиться на Север, или на Восток, или обратно в Африку, а позднее и в Англию, где они надеялись обрести убежище и свободу[272].
Объявления о беглецах – любопытный источник, симбиоз частного и общественного. В них есть одна странная закономерность – одержимость одеждой. В мельчайших деталях описана одежда рабов. Престон, которого в марте 1847 г. искал Джон Г. Смит, когда сбежал, был одет в «серое полотняное пальто, негритянские полотняные брюки и новую бархатную фуражку». Еще один мужчина был в «очень хорошей шапке, белых брюках из домотканого материала, черной куртке с голубой заплатой на спине»; другой был в ботинках «с разными пряжками», еще один – в жилетке «с оловянными пуговицами на одном боку». Бонна, сбежавшая за неделю до Рождества в 1772 г., была «новой негритянкой» – да-да, только недавно привезенной из «страны
Одна из причин того, почему Соломон, Бонна и Престон взяли с собой одежду, была в высшей степени практичной. Владельцы рабов, если покупали одежду или ткани для них, смотрели на два параметра: долговечность и цену. И, как правило, они покупали оптом. Джон Рэй, рабовладелец, который вел тщательные записи в книгах плантации, судя по всему, поступал как все, покупая одежду каждый год. К примеру, он приобрел тринадцать пар «негритянских ботинок» по 1 доллару 6 центов за пару в 1853 г. Частыми были объявления-наживки, соблазнявшие рабовладельцев: «НЕГРИТЯНСКАЯ ОДЕЖДА… продается дешево, за наличные» или «очень дешевые хлопковые брюки» по «самым низким ценам». В результате многие рабы, особенно работавшие в полях, носили характерную и почти идентичную прочную одежду грязно-коричневого цвета. (В объявлении 1767 г. искали раба, экипированного скромнее, чем Соломон, сбежавшего только в «обычной одежде работающего негра».) В городе или в свободном штате такое бедное, низкостатусное облачение мгновенно выдавало в его владельце беглого раба[274]. Одежда могла быть и разновидностью денег. Ее меняли либо на другое платье, либо на наличные, что помогало финансировать бегство раба[275].
Но одежда выполняла и менее практичную функцию. Это были времена, когда визуальной культуре придавалось огромное значение. Осознавать, видеть и быть видимым – такими были ключи потребления. «Наше зрение, – писал Джозеф Эдисон, английский эссеист и политик, – это самое совершенное и восхитительное из всех наших чувств». Люди с более низким социальным статусом, с одной стороны, должны были визуально отличаться от тех, кто стоял выше на социальной лестнице, а с другой стороны, им следовало оставаться неприметными. Рабы на картинах и гравюрах, если их вообще изображали, либо заняты работой, либо присутствуют на задних планах. Возьмите картину Эдуарда Мане «Олимпия», написанную в середине XIX в. и впервые выставленную в Париже в 1865 г. Картина в определенном смысле выходит за рамки привычных устоев – на ней изображена проститутка, нагло смотрящая в глаза зрителю, – а чернокожая служанка, предлагающая ей букет цветов, остается на заднем плане в неудобной согбенной позе, чтобы не возвышаться над белой хозяйкой. Большинство письменных источников разделяют это восприятие. В записках о путешествиях, дневниках и письмах богатых белых нет рассказов о слугах и рабах, они упоминаются только тогда, когда становятся заметными из-за своих «промахов»[276].
В экономических условиях работорговли хлопок был преобладающей тканью на Западе. С этого времени и до конца 1970-х гг., когда синтетика стала более популярной, хлопок входил в число основных тканей, использовавшихся по всему земному шару. От футболок и джинсов битников до самых шикарных простыней в роскошных гостиницах Токио, хлопок – это пассивный выбор ткани и одно из самых распространенных средств для выражения статуса и идентичности. Это же относится к людям, привезенным из Африки в Америку для рабского труда: хлопок позволял им сохранить хоть какую-то часть самоуважения и индивидуальности. Хлопок, один из краеугольных камней атлантической работорговли, был одновременно средством, с помощью которого индивидуальности создавались и отстаивались[277].
Хлопок был распространенной культурой по всей Африке. Великий арабский путешественник Аль-Бакри посетил Мали в 1068 г. «Каждый дом имеет свой хлопковый куст… [и] одежду из тонкого хлопка», которую местные меняют на соль, просо, рыбу, сливочное масло, индиго и мясо. Олауда Эквиано, выкупивший свою свободу в 1766 г. после долгих лет принудительного труда, стал писателем и выдающимся борцом за отмену рабства. Он написал один из немногих отчетов, в котором упоминается его одежда до пленения. В Гвинее, писал он, одежда обоих полов состояла из «длинного куска ситца или муслина, свободно обернутого вокруг тела наподобие шотландского пледа». Тогда, как и теперь, на континенте существовало большое разнообразие одежды, которая определялась средствами и обычаями. В 1930-х годах афроамериканка по имени Чейни Мэк вспоминала, что ее отцу «пришлось довольно трудно»: когда его привезли в возрасте восемнадцати лет, нужно было «обязательно одеваться, жить в домах и работать». Это был явный намек на то, что мужчина привык вообще ничего не надевать (скорее всего, это ее собственная интерпретация условий жизни в родной стране отца). В других африканских странах элита, особенно жившая неподалеку от прибрежных портов, носила одежду в европейском стиле как символ статуса, показывая свое знание экзотических чужеземных вкусов (как некогда европейцы, принявшие китайский стиль)[278].
Когда африканцы превращались в рабов, вне зависимости от их предпочтений, их раздевали и насильно одевали в подходящую – по мнению тех, кто ими торговал, – для их статуса одежду. Одежда, которую отныне раб официально носил, зависела от средств и склонностей владельца. На одной крупной плантации раз в год в октябре обычно выдавали трудившемуся в поле взрослому рабу семь ярдов грубой мешковины, три ярда клетчатой ткани и три ярда шерстяной бязи, практически вынуждая рабов самим шить себе одежду. Рабов, выполнявших обязанности по дому (и от этого более заметных), обычно одевали лучше. Некоторые владельцы покупали готовую одежду, другие позволяли рабам самим заботиться о себе. «Самым жарким летом и самой холодной зимой, – вспоминал Фредерик Дуглас после бегства на свободу, – меня держали почти голым – ни обуви, ни чулок, ни куртки, ни брюк, ничего, кроме рубахи до колен из грубой ткани из льняных очесов… Мои ступни так потрескались от мороза, что ручка, которой я пишу, поместилась бы в глубоких ранах»[279].
В 1735 г. в Южной Каролине был издан закон, ограничивающий выбор материи, которую могли носить рабы, самой дешевой и плохой. Это часто становилось предметом насмешек, но одни и те же ткани повторялись в описаниях снова и снова. Часто упоминаемая «негритянская ткань» обычно обозначала дешевую гладкую белую валлийскую шерстяную ткань, ввозимую из Британии. В начале XIX в. она продавалась примерно по восемьдесят центов за ярд. К другим распространенным тканям для мужской одежды относились поплин в мелкий рубчик, саржа и мешковина. Поплин, как и валлийскую ткань, ткали из шерсти, тогда как саржу и мешковину обычно делали из хлопка. Мешковина была грубой тканью полотняного переплетения, а саржа – саржевого переплетения в характерный рубчик. Она была долговечнее. (На самом деле джинсы, которые мы носим сегодня, тоже из саржи.) Чаще всего упоминается домотканое полотно. Эта ткань, как предполагает название, была соткана либо самими рабами на плантации, либо кем-то по соседству. Ткань с полотняным переплетением могла быть шерстяной или хлопковой в зависимости от того, что было под рукой или что можно было купить дешево. Женщины носили платья из домотканой материи или из набивного ситца, еще одной хлопковой ткани с полотняным переплетением, обычно украшенной мелким набивным узором, полосками или клеткой. Самыми распространенными цветами были белый, голубой и коричневый. Последние два цвета можно было получить с помощью местных доступных красителей, таких как индиго и грецкий орех (который использовался для окрашивания одного из пальто Соломона)[280].
В 1855 г. некий доктор Террелл в газете
Иными словами, одежда была своего рода игровым полем, на котором расставлялись фигуры власти. Грубая, а не гладкая; бесформенная, а не скроенная по фигуре; тусклая, а не яркая; колючая, а не мягкая – одежда рабов, которую покупали и определяли белые, визуально указывала на их низкий статус. По крайней мере, таковыми были намерения. На практике рабам удавалось не только раздобыть одежду, теоретически для них запретную, но тщательно и намеренно создавать свою собственную эстетику[281].
Для этого нужно было раздобыть собственную одежду или, по крайней мере, визуально выделиться. Многие, к примеру, старались не носить белое, потому что этот цвет ассоциировался с одеждой рабов. (Сообразительные рабовладельцы использовали это в своих целях. В 1780-х гг. преподобный Генри Лоуренс писал, что любому «негру, который вел себя удивительно хорошо», следовало дать «нечто лучшее, чем белая ткань».) Подобный предрассудок существовал и в отношении рубах из мешковины, так как они были архетипом одежды для тех, кто работал в полях. Освобожденные или освободившиеся рабы наслаждались не только фактической свободой, но и свободой в одежде. Олауда Эквиано тут же начал давать и посещать балы, на которые он надевал «тонкие голубые костюмы», в которых, как он с гордостью писал, он «не мог остаться незамеченным»[282].
Остававшиеся в рабстве тратили немало энергии на то, чтобы обзавестись собственной желанной одеждой. Иногда они получали ее от владельцев. Ношеное платье отдавали или давали взаймы по особым случаям, чтобы наградить любимчиков и отличить «домашних» рабов от тех, кто работал в полях. Хотя официально такая практика осуждалась и даже была вне закона, в действительности она была распространенной. Харриет Джонс надела на свою свадьбу «одно из платьев миссис, с длинным треном», украшенное алым кушаком. Престон, раб, о котором шла речь в мартовском объявлении 1847 г., был владельцем «новой бархатной фуражки», которая также могла быть ему подарена[283].
Другие, понимая, что их повесят за кражу любого размера, брали все, что попадалось им под руку, когда совершали побег. Роза, одиннадцатилетняя рабыня из Нового Орлеана, при побеге прихватила с собой белую шелковую шляпу хозяйки, несколько носовых платков, кружевной палантин и «одежду младенца». Бо́льшую часть из этого она собиралась продать, чтобы добыть наличные на побег. В других случаях, судя по всему, беглецы забирали ту одежду, о которой давно мечтали. В 1814 г. Селия, рабыня из Теннеси, взяла два платья из набивного ситца, голубое и желтое, одно платье из льняного белого батиста, два платья из домотканой материи и, что самое интересное, пару «красных туфель с сафьяновой отделкой», завязанных желтыми лентами. Вакх, личный слуга, сбежавший с плантации Габриеля Джонса в Виргинии 13 июня 1774 г., превзошел всех.
«[Он] надел на себя и взял с собой два белых пальто из русского тика, одно на голубой подкладке, другое однотонное и новое, с белыми фигурными металлическими пуговицами; голубые плюшевые кюлоты; жилетку «помпадур» из тонкой ткани; две или три тонких летних куртки; несколько пар белых нитяных чулок; пять или шесть белых сорочек, две из них довольно тонкие; аккуратные ботинки; серебряные пряжки; треуголку с узором из сутажа; желтовато-коричневое пальто из дважды валянной ткани и несколько других предметов одежды»[284].
То обстоятельство, что такое количество чернокожих мужчин и женщин владели хорошей одеждой и носили ее, приводило в ужас белых, оскорбляя их чувство уважения к устоявшемуся порядку в обществе. Рабовладельцы поднимали на смех рабов, которые, по их мнению, проявляли слишком большой интерес к своей внешности. Но нервничали и они. Анонимный корреспондент, писавший для газеты
«В комнатах, где чесали и пряли, было полно ниггеров. Я слышала звук их крутившихся прялок, повторявших гм-м-м-м, гм-м-м-м, и то, как рабы пели, пока пряли. Мамушка Рэйчел оставалась в красильне. Не было такого, чего бы она не знала о крашении. Она знала все корневища, кору, листья и ягоды, которые давали красный, голубой, зеленый или иной цвет по ее желанию… и, когда она развешивала ткани на веревках на солнышке, они были всех цветов радуги»[286].
Но то, что могло быть источником гордости для работавших на плантации, редко ценилось белыми, которым полученный результат – зачастую коктейль цветов и стилей – казался диссонирующим и безвкусным. Различия подчеркивались на крупных общественных мероприятиях, таких как танцы, свадьбы, церковные службы, когда чернокожих можно было увидеть в одежде, подобранной в соответствии с их собственным вкусом. На празднике-карнавале рабов в Олбани в конце 1790-х гг. «король Карл», раб, который вел эти праздники, надел алый британский военный мундир, украшенный золотым кружевом, с желтыми короткими кюлотами в обтяжку и голубыми чулками.
Заплатки и штопка – необходимость, если рабовладельцы выдавали всего один или два комплекта одежды в год, – стали стильными среди рабов. Вполне вероятно, что «красный и черный» сак Соломона был двухцветным, потому что его либо латали, либо штопали. Разумеется, добавление цветных заплат без какой-либо попытки подобрать ткань в тон было преднамеренным. В одном объявлении о беглом рабе, к примеру, была упомянута куртка «с бо́льшим количеством голубого спереди, чем сзади»[287].
Белые наблюдатели чувствовали себя не в своей тарелке, видя совершенно другие правила. В конце 1830-х гг. Фанни Кембл, жена плантатора из Джорджии, вспоминала «субботние наряды» их рабов как «нелепое сочетание несочетаемого… Все цвета радуги, и самые насыщенные из возможных тонов, соединенные в свирепом соседстве»[288].
Покупая, добывая, адаптируя и с энтузиазмом стилизуя одежду, рабы участвовали в цикле потребления и демонстрации, параллельном циклу белых американцев и часто непонятном для них. Но это был не единственный способ, которым рабы, подобные Соломону, были вовлечены в мировую индустрию выращивания и производства хлопка.
Растительная шерсть
«Дикие деревья дают руно в качестве плодов[289], превосходящее шерсть овцы по красоте и исключительности, и коренные жители [Индии] одеваются в платье, сотканное из него».
Хотя в XVIII в. европейцы считали хлопчатник новинкой, у него уже была долгая история. Исследовав расположение фрагментов ДНК, ученые полагают, что хлопчатник – или
Какими бы ни были другие привлекательные черты хлопчатника, люди обычно фокусируются только на одной его особенности. Через 160–200 дней после посадки каждое растение дает семенную коробочку, в которой семена находятся между волокнами целлюлозы. Созревшая коробочка лопается, выпуская наружу белые внутренности.
Скорее всего, люди впервые поняли, что они могут использовать эти волокна для изготовления текстиля и снастей, в долине Инда. Самое раннее доказательство намеренного использования хлопка было найдено случайно, как и волокна льна в пещере Дзудзуана. Археологи изучали крошечные бусины, найденные в захоронении эпохи неолита в Мехргархе, в той местности, которая теперь является Центральным Пакистаном. Лежащее между горами и рекой Инд поселение было стратегически важным, в нем постоянно жили с VII по I тысячелетие до н. э. Бусины – считалось, что они остались от браслета, – имели всего пару миллиметров в диаметре и были сделаны из меди. Когда их рассматривали через микроскоп, были обнаружены легчайшие следы минерализованных органических волокон вокруг отверстий. Металл вступил в реакцию с нитями, которые были протянуты сквозь бусины, сохранив микроскопические частицы хлопка, спряденного в VI тысячелетии до н. э.[291][292]
Изысканные хлопковые ткани производили в Азии, Африке и в обеих Америках на протяжении тысячелетий. В 2016 г. фрагменты окрашенного индиго хлопкового текстиля, некоторым из которых было почти 6000 лет, были найдены в Уака Приета в северной части Перу. Они сохранились благодаря сухому горячему воздуху. Хлопчатник, дававший волокна, был настолько важен, что стал одним из первых растений, одомашненных около 7000 лет назад. Одомашнивание изменило форму самого растения. Раскидистые, высокие дикие виды стали со временем меньше ростом, компактней и легче в уборке. Несмотря на одомашнивание, хлопчатник по-прежнему тяжело выращивать. Это требовательное растение. Его невероятно трудно собирать, а до изобретения и широкого распространения хлопкоуборочных машин делать это было особенно тяжело[293].
Традиционно хлопок собирали и сортировали вручную. Слишком короткие для использования волокна – они называются пух – отбраковывали, тогда как более длинные – линт – очищали от семян, деликатно, не повреждая[294]. Затем удаляли узлы и грязь, потом волокна хлопка отбивали деревянным инструментом, чтобы смягчить их и сделать более податливыми. После – чесали, чтобы отделить волокна и уложить их параллельно, а затем пряли на прялке с использованием веретена. Полученную нить можно было использовать для ткачества. Почти во всех культурах по всему миру именно женщины пряли хлопок. Ткачество уже не имело такой строгой гендерной принадлежности. В Индии и в Юго-Восточной Африке, к примеру, часто ткачами были мужчины[295].
Своим рождением великие американские хлопковые плантации были обязаны в числе прочих и Васко да Гаме, открывшему прямой морской путь в Индию в 1497 г. Плавание вокруг мыса Доброй Надежды, трудное и опасное, оказалось прибыльным: оно обеспечило европейским купцам прямой доступ к индийским ткачам и их тканям, вместо того чтобы полагаться на более дорогие и опасные сухопутные маршруты. Изящные узоры и использование характерных для индийского текстиля цветов стало невероятно модным среди европейцев. Даниэль Дефо, который не входил в число поклонников этого стиля, жаловался в 1708 г. в
Хлопковые ткани использовались торговцами и как побочный продукт другого рынка – торговли рабами. Зарождающиеся крупные американские плантации, чтобы приносить прибыль, отчаянно нуждались в дешевой и многочисленной рабочей силе. Коренное население было выкошено болезнями, а оставшиеся в живых откровенно враждебно относились к будущим фермерам. Поэтому следовало найти других работников.
Рабов, взятых в существующих торговых портах на восточном побережье Африки, сочли идеальным решением проблемы. Между 1500 и 1800 г. более восьми миллионов человек было перевезено из Африки в Америку в рабство испанцами, португальцами, французами, британцами, голландцами и датчанами. Британский торговец Малачи Постлтуэйт едва ли преувеличил, когда написал в 1745 г.: «Неужели всему миру не известно, что бизнес
Вопреки предположению, что за рабов рассчитывались оружием или драгоценными металлами, чаще плата осуществлялась хлопковой тканью. Исследование покупки 2218 рабов, проведенное Ричардом Майлзом – британским работорговцем – между 1772 и 1780 г., показало, что текстиль составил больше половины обмененных товаров. Поначалу ткани покупали в Индии. Позднее хлопок-сырец начали импортировать в Европу, где его ткали, выбирая рисунок с расчетом на африканский рынок. Это был крупный бизнес. Между 1739 и 1779 г., к примеру, экспорт Манчестера вырос с ничтожных 14 000 фунтов стерлингов до 300 000 фунтов стерлингов в год. Примерно треть товаров из общего количества отправлялась в Африку для обмена на рабов[298].
Сначала европейцам было непросто удовлетворить спрос африканских торговцев. Придирчивые покупатели ценили яркие, полосатые, клетчатые хлопковые материи или ткани с рисунком, традиционно производимые в Индии и сильно отличавшиеся от тех, которые ткали в Европе. Торговля резко пошла вниз. Европейцы старались создать насыщенные яркие цвета и дизайны, которые могли бы выдержать этот экзамен. (Европейские имитации часто изворотливо называли «индийскими ситцами».) Ключом к успеху стал постоянный поток технологических новаций, благодаря которым прядение и ткачество стали быстрее, эффективнее и, что самое важное, дешевле, позволив тканям конкурировать и в конце концов вытеснить товар, произведенный в Индии.
Ранним примером таких новаций является быстрый (летающий) челнок, который изобрел в 1733 г. Джон Кэй. Это был маленький аэродинамический кусок дерева, который быстро пролетал с одной стороны ткацкого станка через нити основы на другую, протягивая за собой нити утка, разворачивался и возвращался обратно. Это увеличило скорость ткачества настолько, что впоследствии требовалось четыре прядильщика, чтобы обеспечить работой одного ткача. Желая исправить дисбаланс, изобретатели сосредоточились на повышении скорости работы прядильщиков. В 1764 г. Джеймс Харгривс создал прядильную машину «Дженни». Спустя пять лет Ричард Аркрайт изобрел прядильную машину
Такая механизация, сберегающая труд и время, означала, что впервые в истории изготовление ткани забрали из рук и домов и передали станкам и фабрикам[299]. Для промышленников и торговцев это, разумеется, имело финансовый смысл. Если индийским прядильщикам требовалось 50 000 часов, чтобы вручную превратить 100 фунтов хлопка-сырца в нить, то прядильная машина выполняла эту работу за пятую часть этого времени. Стоимость пряжи и ткани с этого момента пошла вниз, позволяя европейским тканям конкурировать на международном рынке. Британия больше других вкладывалась в новую технологию для производства хлопка. К 1862 г. страна стала домом для двух третей прядильных машин всего мира. Примерно от 1⁄5 до ¼ ее населения были заняты на этом производстве, и почти половину ее экспорта составляли ткани и пряжа. В 1830 г. фунт британской пряжи № 40 (тонкая нить) был в три раза дешевле своего индийского конкурента. В конце концов она стала настолько дешевой, что индийские ткачи покупали и использовать нить, «вернувшуюся» из Англии[300].
На переработке и торговле хлопком делали состояния. Сэмюэл Тачетт превратился из манчестерского производителя хлопковых тканей в богатого и влиятельного члена парламента и политического деятеля, способного отдать 30 000 фунтов стерлингов на государственный заем в 1757 г. Его богатство и карьера в большой степени основывались на производстве клетчатой «гвинейской ткани» для африканского рынка рабов[301]. Его родной город тоже процветал, пусть даже множившиеся мануфактуры выбрасывали в небо над ним все больше смога. Алексис де Токвиль, французский дипломат и общественный критик, посетил город в 1835 г. и дал ему парадоксальную оценку. «Из этой клоаки, – написал он, – вытекает чистое золото»[302].
Единственным ограничителем этого прилива богатства были поставки хлопка-сырца. Бо́льшую часть своей истории возделывание хлопка было дополнением к семейному доходу. Фермеры сажали хлопок наряду с другими культурами, как правило продовольственными, что уберегало их от риска: если одна культура пострадает от вредителей или природных катаклизмов, другая уцелеет и обеспечит их. И если урожай хлопка погибнет полностью, они смогут по крайней мере прокормить себя. Этот подход был разумным для индивидуальных фермеров. Но это же означало, что превращение хлопкового линта в материю осуществлялось в малых количествах, без координации усилий и в зависимости от других хозяйственных приоритетов и сезонных работ. Ткачи и прядильщики регулировали время и стоимость своей работы, даже если часть ее уходила на оплату налогов и долгов. Это не соответствовало интересам колониальной политики. Для фабрик, вечно жаждущих хлопка, требовались крупные фермы, на которых выращивался бы только хлопок, подходящий для дальнейшей переработки и превращения в ткани, чтобы обменять его на деньги и рабов. Ткацкие фабрики в Манчестере и в других местах работали эффективно только в том случае, если поставки хлопка были регулярными. До 1780-х гг. достичь этого можно было, только привозя хлопок со всего мира. Ливерпульские доки захлебывались от хлопка из Индии, Леванта, Вест-Индии и Бразилии[303].
Победители и сборщики
«Увеличение количества этого нового материала [хлопка] должно быть из числа самых безграничных возможностей для процветания Соединенных Штатов».
4 марта 1858 г. демократ из Южной Каролины Джеймс Генри Хэммонд взял слово в Сенате Соединенных Штатов и произнес речь, которую помнят до сегодняшнего дня. «Стала бы любая нация в здравом уме, – спросил он, – начинать войну с хлопком?.. Англия рухнет и увлечет за собой весь цивилизованный мир, кроме Юга. Нет, вы не посмеете воевать с хлопком. Никакая сила на земле не смеет воевать с хлопком. Хлопок – король»[304].
Применение силы, чтобы добиться уступок у того, кто слабее вас, было знакомо Джеймсу Генри Хэммонду. Пятидесяти одного года от роду, лысеющий, с двойным подбородком, он оставался социальным парией вопреки его положению в Сенате. Пятнадцатью годами ранее выяснилось, что он соблазнил четырех своих племянниц-подростков (их репутация была испорчена, ни одна из них так и не вышла замуж). На его плантации уровень смертности был необычно высоким. За десять лет, с 1831 по 1841 г., там умерли семьдесят восемь рабов – более четверти тех, кого он унаследовал от своего отца. У него были длительные отношения с Сэлли Джонсон, восемнадцатилетней рабыней, которую он купил, и с ее дочерью Луизой, как только той исполнилось двенадцать лет. Обе родили ему детей, и все они оставались рабами. «Во всех социальных системах должен существовать класс слуг, – сказал он в той же речи своим коллегам по Сенату, – чтобы исполнять тяжелую работу… К счастью для Юга, здесь найдена раса, пригодная для этой цели, и она под рукой»[305].
По оценкам 1862 г., четыре года спустя после речи Хэммонда о короле-хлопке по всему миру двадцать миллионов человек – один из каждых шестидесяти пяти человек – участвовали либо в торговле хлопком, либо в его выращивании и превращении в ткань. Когда Хэммонд говорил о хлопке, хлопок-сырец составлял более 60 % общего объема американских товаров, отправляемых за границу, и Британия, как он и сказал, оказалась в безнадежной зависимости от этих поставок. К концу 1850-х гг. почти 80 % хлопка, потребляемого в Британии, поступало из Америки[306].
Хлопок выращивали в Америке еще до того, как нога европейца ступила на эту землю. Одной из причин, по которым Христофор Колумб был настолько убежден, что приплыл в Индию в 1492 г., хотя на самом деле он пришвартовался на Карибах, было то, что на островах было полно кустов хлопчатника. После первой встречи с араваками, мужчинами и женщинами, он записал в судовом журнале: «Они принесли нам попугаев, шарики хлопка, копья и многое другое». На Франсиско Писарро, доплывшего в 1532 г. до империи инков – туда, где сейчас находится Перу, – произвело впечатление качество текстиля, который там производили. Он заметил, что ткани «намного превосходят все, что приходилось видеть, тонкостью текстуры и мастерством, с которым были смешаны различные цвета»[307].
Но до конца XVIII в. в Америке, как и везде, хлопчатник оставался лишь одной из культур, которую выращивали в относительно малых количествах. Американские владельцы плантаций, увидев большие возможности в прожорливости английских мануфактур, потреблявших хлопок-сырец, начали отводить большие новые площади под интенсивное выращивание хлопчатника, предвкушая такие же быстрые прибыли. Самым первым ограничивающим фактором для такого широкомасштабного фермерства стал относительно малый ареал, подходящий для хлопчатника «си айленд». Этот сорт растет хорошо только в прибрежных районах и на Карибах. Это длинноштапельный хлопчатник, который легко собирать и очищать. На материке лучше рос хлопчатник обыкновенный, в настоящее время известный как американский «упланд». Кустарник, высотой на два-три фута ниже, чем «си айленд», имеющий крупные, хорошо наполненные коробочки. Проблема в том, что волокна у него короче и очень плотно заполнены семенами, поэтому традиционная очистка становится трудоемкой и невыгодной. Но решение было скоро найдено. Эли Уитни, молодой выпускник Йельского университета, узнал о трудностях очистки «упланда», пока гостил на плантации друга в Джорджии в 1793 г. В течение года он создал хлопковый волокноочиститель (коттон-джин), который эффективно вычесывал семена, не повреждая деликатные хлопковые волокна, получил патент и открыл фабрику в Коннектикуте, чтобы наладить массовое производство этих машин. Джин[308] управлялся одной рукой, и один человек мог очистить пятьдесят фунтов американского «упланда» за день.
Эффект от увеличения посадок хлопчатника и появления технологии джинирования был поразительный. В 1790 г. Южная Каролина экспортировала не меньше 10 000 фунтов хлопка. В 1800 г., через семь лет после изобретения хлопкоочистителя, экспорт вырос до 6,4 млн фунтов. Чем больше появлялось хлопковых плантаций, каждая – с возможностью выращивать и обрабатывать высокие урожаи, тем больше требовалось рабов. Количество рабов в Джорджии почти удвоилось в 1790-х гг. и составило 60 000 человек, а в Южной Каролине, в тех районах, где только начали выращивать хлопчатник, их число выросло более чем в три раза, когда привезли еще 15 000 рабов из Африки. И эта тенденция сохранялась. Достаточно быстро белое фермерское население на Юге стало незначительным по сравнению с количеством рабов. В 1860 г. в пятнадцати южных штатах было 819 000 белых мужчин-фермеров, а рабов 3,2 млн. В некоторых округах Южной Каролины рабы составляли 61 % всего населения[309][310].
Для автора редакционной статьи в
Разумеется, хлопок производили много тысяч лет без рабского труда и продолжали производить после отмены рабства. Но невозможно отрицать, что с 1790-х по 1860-е гг. жизнь многих миллионов американских рабов зависела от спроса на король-хлопок.
Джон Браун был одним из них. Он родился около 1810 г. в Виргинии. Некоторое время его знали как Бенфорда – по фамилии владельца его отца – и иногда называли Федом. Позже он взял новое имя – Джон Браун – и под ним опубликовал мемуары. Вся его жизнь была связана с хлопком и с деньгами, которые из него извлекали. В девять лет Джона и его братьев и сестер разделили. Брауна отправили на плантацию Джеймса Дэвиса, худого человека маленького роста, с «очень жестоким выражением» лица и нравом под стать. «Он заставлял своих рабов трудиться за одну еду в день, пока совсем не стемнеет, а после ужина посылал их жечь кусты или прясть хлопок». Позднее Джон Браун написал: «Мы работали с четырех утра до полудня, разговлялись и от этого времени работали до одиннадцати или двенадцати часов ночи»[312].
Вскоре после приезда Брауна на плантацию Дэвиса «существенное повышение цены на хлопок» привело к «бо́льшему спросу на рабов в Джорджии», и его продали дилеру. Цена определялась весом. За Брауна дали 310 долларов. Позднее он оказался у «очень плохого хозяина, но очень хорошего священника», прославившегося тем, что у него были «самые быстро собирающие хлопок негры во всей округе». (Сомнительная похвала была заработана во время соревнования с неграми с других плантаций. Их ставили рядом, а владельцы делали ставки на результат.) Пока Браун был рабом, он вспахивал поля для хлопчатника, сеял его, собирал с него червей, рыхлил мотыгой землю вокруг и собирал раскрывшиеся коробочки.
Поделиться книгой: