Помоги проекту - поделись книгой:
Все, что мы знаем или думаем, что знаем, о Робин Гуде, собрано вместе наподобие лоскутного одеяла из баллад, упоминаний в литературе и из других неоднородных ссылок, уходящих в прошлое до XIV в. Это противоречивая фигура. В одной из баллад он обедневший джентльмен, который счастлив раздать бедным то, что получил в результате осуществленной справедливости. В другой он все оставляет себе. Еще в одной балладе он верный последователь Девы Марии, в другой – влюблен в девушку Мэриан. В каких-то балладах он встречается в лесу с королем Эдуардом, в других – с королем Ричардом. Две относительные константы: его враждебное отношение к жадным монахам и продажным чиновникам и его костюм ярко-зеленого цвета, зеленого цвета из Линкольна.
Сегодня это просто цвет, но для средневековой аудитории термин означал куда больше. Линкольн был главным центром торговли шерстью, чье богатство и качество тканей были признаны всеми. Майкл Дрейтон, поэт елизаветинской эпохи, так сказал об этом в своей поэме «Полиальбион» (15 000 строк), описывая Англию и Уэльс: «Линкольн с древних времен красит лучший
В те времена, когда границы между классами были незыблемыми, одежда определяла, кто вы, чем занимаетесь и каким социальным статусом обладаете. Несмотря на жизнь в лесу, Робин, кажется, все время получает лучшие ткани для пошива новой одежды нуждающимся в обмен на свою благосклонность. В одной из самых ранних дошедших до нас баллад «Малая жеста о Робин Гуде»[197], написанной в XV в., Маленького Джона называют драпировщиком, а Робин Гуда – богатейшим «торговцем во всей Англии». Комическая кульминация этой баллады наступает в тот момент, когда к Робину в гости неожиданно приезжает король – «Эдвард, наш добрый король» – и умоляет Робина продать ему тридцать три ярда «зеленой ткани». Робин соглашается, и король со свитой скачут в Ноттингем, одетые в «зеленый из Линкольна», пугая горожан, которые по ошибке принимают их за разбойников, вернувшихся, чтобы отомстить.
Шерсть и торговля шерстью пронизывают истории о Робин Гуде точно так же, как они пронизывали мир рассказчиков и слушателей. Высокие цены на некоторые виды тканей, поддерживаемые законами о расходах граждан в интересах государства, помогали с первого взгляда определить классовую принадлежность, статус и даже характер человека по качеству и цвету его одежды. Богатые и хвастливые служители церкви, к примеру, могли появиться в одежде из тонкой алой ткани, которую любила элита. Более скромные и сострадательные могли носить грубую домотканую красновато-коричневую ткань, такую же, как пастухи и крестьяне. Но выбор одежды определялся не только личными предпочтениями. Закон 1337 г., принятый при короле Эдуарде III, ограничивал импорт роскошных тканей и мехов, вероятно, для стимулирования производства тканей в Британии. Еще один закон, принятый почти тридцать лет спустя, был направлен на обеспечение социальной дифференциации, сурово осуждая «возмутительные и чрезмерные одеяния разных людей, не подобающие их сословию и положению». На платье слуг не могло быть золотой или серебряной вышивки. Джентльмены званием ниже рыцаря не могли покупать одежду дороже 4½ марки (около 3 фунтов стерлингов). Мастеровым или йоменам не дозволялось носить шелк, а вышивки на их одежде не должно было быть вовсе. Эти законы работали точно так же, как законы против шелка в Древнем Риме. К концу века летописец Генри Найтон все еще жаловался, что «некоторые были так кичливы… в своем платье и в своих пожитках… что с трудом можно было отличить… человека низкого происхождения от человека происхождения высокого»[198][199].
Эффективны были эти законы или нет, но недовольство ими читается в историях о Робин Гуде и даже в знаменитых словах времен крестьянского бунта 1381 г.: «Когда Адам пахал, а Ева пряла,/Кто дворянином был тогда?»
Основной продукт
«О Шерсть, благородная дама, богиня торговцев…
О честная, о белая, о восхитительная, любовь твоя жалит и вяжет по рукам и ногам, поэтому не избежать тебя сердцам тех, кто торгует тобой».
В XIII в. поэт из Артуа на севере Франции использовал выражение «везти шерсть в Англию», как англичане могли бы сказать «везти уголь в Ньюкасл» (а русские сказали бы «ехать в Тулу со своим самоваром». –
Норманны (чье имя отображает их происхождение от норвежских викингов) завоевали Англию в 1066 г. Как и у предков, главной их целью было богатство, созданное производством шерсти. Но, в отличие от предков, они были впечатляюще организованны. Кадастровую книгу (земельную опись Англии, произведенную Вильгельмом Завоевателем в 1086 г.) – учет каждого хозяйства и того дохода, который оно приносило, – составляли в течение двадцати лет. Труд того стоил: текст создавал полную картину экономического ландшафта их новых владений и того, сколько налогов они смогут из него выжать. Спустя тысячу лет некоторые массивные замки, построенные норманнами как напоминание местному населению о том, кто здесь хозяин, все еще стоят на своих местах. Лучшая земля была поделена между норманнскими баронами и церковью, и они немедленно принялись реорганизовывать производство шерсти.
Стада овец у крупнейших землевладельцев насчитывали десятки тысяч голов. Епископ Винчестерский в своих поместьях в начале XIV в., к примеру, владел 29 000 овец. Генри Лэйси, герцогу Линкольнширскому, принадлежало 13 400 голов. Хотя утверждалось, что главной целью разведения овец в Средние века было их молоко, из которого делали сыр, дошедшие до нас прайс-листы показывают, насколько важной и ценной была их шерсть. Овцы, дававшие особо тонкую шерсть, стоили 10 денариев за голову. Этого было достаточно, что оплатить несколько дней работы опытному торговцу. Овцы с более грубой шерстью стоили всего 6 денариев за голову.
Торговцы, имевшие дело с шерстью, как только та расставалась с овцой, считали ее в мешках и в кипах. Это немного сбивает с толку, но мешок – средневековая мера веса, равная около 165 кг, а кипа – мешок, переупакованный для погрузки на корабль. Один известный нам коносамент[201] этого периода состоял из 113½ мешка. В то время настриг с овцы весил от полукилограмма до килограмма, следовательно, в этом грузе была шерсть от 37 455 овец.
В XII и XIII вв. во многих местах Англии выращивали овец и продавали шерсть. Области конкурировали друг с другом, чтобы продавать местную шерсть как товар наилучшего качества. В прайс-листе 1343 г. самая дорогая шерсть с валлийской границы. В другом прайс-листе, составленном веком позже, ясно видно, что пальма первенства перешла к «Лемстеру» (Леминстеру). Это разделение продолжалось и в производстве тканей. Линкольн был знаменит не только своими зелеными тканями, но и красными. «Алый из Линкольна» был настолько востребован, что название использовалось точно так же, как в наши дни дизайнерский лейбл. В Венеции в середине XIII в. это была самая дорогая и желанная ткань.
Тогда производство шерсти практиковалось в Котсуолде на юге, а на севере – в треугольнике между Йорком, Линкольном и Стэнфордом. На самом деле Йорк в немалой степени был обязан процветанием тому, что стал тем местом, куда свозилась шерсть, произведенная в окрестностях. Йоркские торговцы богатели, действуя как посредники между фермерами и теми, кто продавал шерсть за границу из города-порта Халл. (Оба города серьезно пострадали, когда в XIII в. пираты Северного моря начали нападать на корабли, полные тюков пушистого белого золота, что заставило торговцев перевозить товар до Лондона по суше[202][203].)
Традиционно бо́льшая часть северной шерсти была жесткой и остистой, но в XII в. богатых землевладельцев – включая многих монахов-цистерцианцев – становилось в регионе все больше, они привезли с собой тонкорунных овец и лучшие технологии спаривания, что привело к появлению более тонкой шерсти. Тем не менее качество продолжало существенно варьироваться. Лучшая йоркширская шерсть стояла на шестом месте в стране в прайс-листах начиная с XIII и XIV вв., в то же время самая жесткая шерсть стоила очень дешево[204].
Коппергейт нависает над рекой Грейт-Уз в Йорке. Столетиями речная вода увлажняла почву вокруг, превращая ее в торф, сохранявший артефакты, которые погибли бы в неблагоприятном климате. Раскопки, проведенные между 1976 и 1981 гг., открыли картину шести веков текстильного производства, вплоть до IX в. В целом Коппергейт – участок размером тысяча квадратных метров и глубиной девять метров – преподнес археологам 1107 артефактов, связанных с текстилем[205].
Хотя археологи откопали небольшое количество льна и даже волоски шелка, скорее всего импортированные уже готовыми или в виде пряжи, царицей оставалась шерсть. Были найдены двадцать два сырых пучка (отдельные клоки шерсти, вырванные естественным образом), а также сто двадцать фрагментов тканей и пятьдесят восемь кусочков пряжи и веревок англо-скандинавского и средневекового периодов. Также были найдены инструменты, специально созданные для обработки шерсти, и множество паразитов, водившихся в овечьей шерсти. Этот совершенно не гламурный ассортимент тем не менее позволил исследователям выстроить сложную картину того, что происходило в средневековой торговле шерстью[206].
Наибольшая часть шерсти – около двух третей – была белой, что указывало на тщательную селекцию в окружающих хозяйствах. Этот процент выше, чем в других исследованных местах. Это интересно, потому что белую шерсть легче окрашивать, и поэтому она ценится выше. Понятно, что в почве Коппергейта сохранились следы большого количества красящих растений. Резеда давала желтый цвет, вайда – синий, а марена – красивый и относительно яркий красный. В течение этого периода Британия славилась своими алыми красителями. В поэме XI в., написанной Уинриком Тревским (Winrik of Treves) (ок. 1068–1097 гг.), рассказчик – овца – славит зеленые ткани Фландрии, черную краску Рейнской области и рыжевато-коричневую краску Суавии, прежде чем обратиться к самому прекрасному цвету из всех: «И кровь, и солнце, и огонь не так сияют красным, как ты, Британия, рубином сияешь в плаще моем»[207].
Как и на земле викингов, в Британии первым этапом переработки шерсти была ее сортировка. Но здесь, так как бо́льшая часть шерсти предназначалась для продажи и экспорта, этот этап приобретал дополнительное финансовое значение. Такие факторы, как длина пучка шерсти и цвет, принимались во внимание так же, как и происхождение волокон. (Самой плохой шерстью считалась шерсть, ощипанная с мертвой овцы, она называлась
Шерсть, предназначенная для местных рынков или которую торговцы хотели превратить в ткань, обрабатывалась на месте. Для начала шерсть мыли, чтобы смыть натуральные жиры и ланолин, который покрывает волокна и мешает им впитывать красители. При окрашивании шерсть опускали в чан с нужным красителем, а потом снова смазывали маслами вручную, чтобы смягчить ее. Один писатель в 1683 г. рекомендовал «лучшее рапсовое масло или, при желании, хорошо осветленный гусиный либо свиной жир»[209].
Затем шерсть кардовали, если это была шерсть с короткими пучками, или чесали, если это была шерсть с длинными пучками. Так распутывали спутавшиеся волокна и добивались того, чтобы шерстинки менее плотно прилегали друг к другу (так их было легче вытаскивать при прядении). Чесалка для шерсти, датируемая предположительно VIII в., была откопана в Коппергейте. На ней двойной ряд железных зубьев на деревянном основании. На обратной стороне было отверстие, в которое вставляли ручку. В результате чесалка выглядела наподобие щетки для пола.
Также было найдено более 230 пряслиц – грузил в форме бусин, которые крепились к концу веретена и помогали туже скручивать волокна и более равномерно их наматывать, чтобы готовая нить не получалась комковатой. Из этого количества пятьдесят шесть предметов были из кости, тридцать шесть – из местного камня. Одно пряслице X в. – и это невероятно – было вырезано из куска керамики римской эпохи.
Как только была спрядена нить, можно было ткать. И снова множество различных факторов вступали в игру, когда решалось, из какой шерсти какую ткань изготавливать. Различное плетение создавало различный эффект, делая ткань легкой и тонкой или теплой и ноской и, следовательно, подходящей для разной одежды. Это требовало предусмотрительности и знания запросов потенциальных покупателей: ткачу не имело смысла использовать ультратонкую, льдистого цвета шерсть для изготовления грубой ткани и при этом ждать появления покупателя с тугим кошельком. Для различных тканей использовалось разное количество нити, да и ее вес тоже различался. Для более грубых тканей, таких как домотканое полотно, одеяла и шапки, использовали колючую шерсть и более толстую, неровную нить. Супертонкие ткани, подходившие, скажем, для придворных, требовали большого количества очень ровных и тонких нитей, чтобы у готовой ткани была гладкая поверхность, на которой переплетение будет почти незаметным. Для хорошего отреза тонкого сукна с шелковистой отделкой, к примеру, требовалось от двух до трех тысяч нитей основы, каждая длиной около тридцати ярдов. Чтобы соткать этот отрез, требовалось примерно двенадцать дней.
В этот период были все еще распространены ткацкие станки с грузилами для основы, состоявшие из высокой горизонтальной перекладины, с которой свисали нити основы с грузилами для натяжения. Тридцать три глиняных грузила для ткацкого станка были найдены в Коппергейте. Новые, и более эффективные ткацкие станки, такие как станки с ножным приводом и двухремизные станки, становились все более популярными[210].
Готовую ткань, особенно тонкую, затем обязательно валяли. Этот процесс выполнял две задачи. Во-первых, он помогал удалить масла, нанесенные во время ткачества, которые могли помешать окрашиванию, если ткань окрашивают на этой стадии. Во-вторых, свойлачивание прижимает отдельные волокна сотканного полотна, соединяя их вместе, и делает ткань более плотной и менее пористой. Переплетение нитей при этом становится менее заметным. Так поступали со времен Римской империи, когда люди топтали ткани в чанах с мочой или в реках. Но именно этот процесс одним из первых был механизирован. На ткацких мануфактурах примерно в XII в. начали механизировать свойлачивание на станках, приводимых в движение водой. Валяную ткань затем растягивали на большом, похожем на раму приспособлении с крючками (оно называется ширильной рамой и обеспечивает готовому полотну правильный размер и форму). Наконец, готовую ткань ворсовали шишками растения ворсянки, чтобы поднять ворс, и срезали его, чтобы полотно получилось гладким.
Хотя прядением и ткачеством по-прежнему занимались женщины на дому, в этот период все быстрее распространяются ремесленные мастерские. Гильдия под названием «Йоркские ткачи» появилась в Казначейских списках, официальных финансовых записях, в 1164 г. Их труд очень хорошо оплачивался, а ткань потом экспортировалась в Италию и Испанию. Богатая и влиятельная семья Альберти из Флоренции в 1396 г. имела три корабля для постоянной перевозки шерсти из Англии в Порто-Пизано в Тоскане. Ткацкие мастерские или мануфактуры могли за определенную плату выполнять некоторые или все этапы обработки шерсти от сырца до ткани. Случалось, что землевладельцы подписывали контракт с арендаторами, чтобы использовать ткацкую мануфактуру. На каждом этапе производства шерсть давала деньги[211].
Белое золото
«Я славлю и всегда буду славить Бога.
Овца за все заплатила».
В 796 г. н. э. Карл Великий, правитель Римской империи, написал королю Оффе из Мерсии о больших шерстяных плащах, характерных для севера Англии. «Касательно длины плащей, – писал он, – их можно заказать такими, какими они были у нас в старые времена». Ответ Оффы до нас, к сожалению, не дошел.
Уверенность Карла Великого в высоком качестве английской шерсти отражает ее репутацию. Легендарный король был далеко не единственным восхищавшимся этой шерстью, но упоминание им готового продукта, а не сырца было необычным. На самом деле бо́льшую часть Средневековья европейские центры, славившиеся производством роскошных тканей, не могли похвастаться тонкостью шерсти. Производство шерстяной ткани во Фландрии и Флоренции, к примеру, зависело от сырья из Бургундии, Испании и больше всего из Англии. Флорентийская ткацкая промышленность была особенно прожорливой. Виллиани, местный летописец, полагал, что в начале XIV в. в ней было занято около 30 000 человек. Англия возила шерсть кораблями во Флоренцию со времен норманнского завоевания, и к XIII в. это был самый надежный источник качественного шерстяного сырья для города. Векселя, относительно новый финансовый инструмент, способствовали такой торговле на больших расстояниях. К началу XIV в. флорентийские купцы использовали векселя для импорта тончайшей английской шерсти напрямую из Саутгемптона, не пользуясь посредниками, обеспечивая во всех остальных отношениях непримечательному городу заметную роль в экономике Европы и гарантируя надежный источник доходов[212].
Благодаря торговле шерстью люди богатели. На протяжении XIII в. экспорт шерсти вырос до 33 000 мешков, туго набитых шерстью почти семи миллионов овец и составлявших почти 60 % общего производства. Известный торговец XIII в. Николас Ладлоу заработал на торговле шерстью 1800 фунтов – целое состояние. Шерсть обогатила и семью де ла Поль. Один из ее членов, Уильям, позже стал лордом-канцлером. Даже королевская семья не осталась в стороне. Эдуард IV, сохранивший меркантильный интерес к промышленности на протяжении всего царствования, заплатил двадцати итальянским мастеровым, чтобы те научили своих английских коллег новейшим приемам конечной отделки и окрашивания шерсти. Впоследствии король использовал собственные корабли, чтобы самому экспортировать шерсть и олово. Шерсть была важна с финансовой точки зрения и для тех, кто стоял ниже по социальной лестнице: мелкие свободные землевладельцы и арендаторы, которые не могли собрать нужное количество монет, отдавали в счет ренты (полностью или частично) шерстяное руно [213].
Богатство и влияние, которые можно было увеличить с помощью шерсти, сыграли роль в формировании многих могущественных гильдий, таких как драпировщики, торговцы шелком и бархатом, портные. Гильдии укрепляли свою репутацию, присматривая за своими членами и наказывая их за мелкие нарушения, к примеру низкий уровень мастерства или неправильное измерение ткани. Гильдии часто получали монополии, обеспечивая своим членам неограниченную власть на рынке. Йоркская гильдия торговцев шерстью, основанная по королевской лицензии, выданной Эдуардом III в 1356 г., экспортировала в среднем 3500 штук тканей каждый год, обычно это были тонкие сукна с шелковистой отделкой, которые продавались в Антверпене на ежеквартальных ярмарках.
Гильдии занимали особое место в обществе. Во время пышных торжеств, таких как королевские свадьбы, члены гильдии надевали особенно броскую одежду. Когда Эдуард I женился на Маргарите Французской, 600 членов гильдии продефилировали в красных с белым ливреях. В правилах гильдии драпировщиков было указано платье «фиолетовое с серым» и капюшон «насыщенно-гранатовый с серым» для ливрей 1483 г., а в 1495 г. ливреи были особенно красочными – темно-пурпурные с красноватым оттенком в сочетании с фиолетовым. Это напоминает зеленую «ливрею» из Линкольна, которую Робин Гуд отдал королю Эдуарду. Эта идея, достаточно романтичная в «Малой жесте о Робин Гуде», не была полностью вымышлена.
Короли в самом деле становились почетными членами гильдий. Король Ричард II и его королева были приняты в гильдию портных за весомую сумму в двадцать шиллингов с каждого. В ответ им были подарены или проданы – записи об этом туманны – несколько ярдов ткани по восемь шиллингов и отрез «тартана» ценой тридцать шиллингов. Короли, особенно те, кто помогал гильдиям и поощрял их, могли рассчитывать на щедрые субсидии. Между 1462 и 1475 гг., к примеру, корона получила более 35 000 фунтов субсидий, что втрое превысило сумму, которую предшественник Эдуарда IV Генрих VI получил от того же источника. И даже эта сумма бледнеет по сравнению с 369 000 фунтов, которые три компании-монополиста ссудили короне между 1343 и 1351 гг.[214]
Деньги, фигурирующие в торговле шерстью, и ее надежность в качестве вложения – она могла давать до 20 % прибыли – смазывали финансовые шестеренки и становились основанием для расширения кредита и внутри королевства, и за его пределами. Служители церкви тоже принимали участие в торговле шерстью в качестве производителей, но некоторые в Йорке, включая декана Скарборо, каноника Роберта Гра и каноника Николаса Эллеркера, инвестировали в торговлю ради личной выгоды. Когда в 1290 г. евреев изгнали, многие итальянские банкиры, чьи деловые отношения с Англией основывались на шерсти, заполнили брешь, начав выдавать кредиты.
Флорентийские банкиры, как и гильдии, давали английской короне большие суммы взаймы, а доход от налогов на шерсть использовался в качестве обеспечения. Долги взимались в соответствии с законом и с обычных торговцев, и с королевских особ. Когда в 1280 г. пять дилеров из Бэнбери не смогли заплатить за пять мешков шерсти, которые они были должны банкирам Риккарди, на них подали в суд[215].
Естественно, этот вид торговли и накапливаемые богатства не укрылись от внимания короны, которая в период почти постоянных войн жаждала найти источник денег. Если короли Ричард I, Эдуард I и Эдуард III при необходимости напрямую забирали или «брали взаймы» шерсть у своих подданных, то большинство других монархов довольствовались налогами. В действительности это происходило позднее, в разгар герцогского конституционного кризиса. В 1297 г. герцоги, составлявшие еще не оперившийся парламент, сошлись на том, что налоги на шерсть, которая, по их оценкам, составляла до половины дохода государства, слишком высоки. «Все общество ощущает бремя налога на шерсть, – написали они, прежде чем повторить то же самое для большего эффекта, – и это бремя непомерно»[216].
Их озабоченность была обоснованной. Королевское вмешательство в торговлю шерстью могло иметь и уже имело печальные последствия. С 1270 до 1275 г. Генрих III, поигрывая мускулами дипломатии со всем изяществом гордящегося собой силача, запретил экспорт британской шерсти во Фландрию, чтобы продемонстрировать ее экономическую зависимость от Англии. В 1290-х гг., когда Эдуард I захватил Францию, он повысил налоги и отослал большое количество денег за границу, поэтому его подданным стало труднее получить кредит. В результате три года подряд все количество шерсти, экспортируемой из Англии, продавалось по более низкой цене. Когда кризис миновал, производители шерсти и их товары пострадали намного больше, чем купцы, так как экспортные пошлины резко снизили их прибыль. Налоговый сбор в 5 марок с мешка шерсти –
Монашеские рясы
«О, брат, бойся этих глупцов! – сказал он. – Сам Христос предупреждал об этом и называл их ложными пророками в вере: «В овечьей шкуре приходят они, нутром же они – волки хищные. По делам их узнаете, кто они».
Две отличительные черты Ордена цистерцианцев, основанного во Франции в 1098 г., связаны с шерстью. Первая – это их одеяния из светлой неокрашенной ткани, тогда как остальные монахи носили темные рясы. Из-за этого цистерцианцев прозвали белыми монахами. Вторая черта – это то, что они выбирали удаленные, изолированные и совсем негостеприимные места для новых аббатств. Уильям из Сен-Тьерри говорил, что Клерво – «меж густыми лесами в узкой расщелине соседних холмов» – напоминает пещеру святого Бенедикта, основателя Ордена бенедиктинцев. Монастырь Риво, основанный в начале XII в. на северо-востоке Англии, был описан другим писателем как «место ужасного, пугающего одиночества». Такие удаленные обители зачастую были идеальным местом для выращивания овец. И настолько прочно эта деятельность вошла в жизнь ордена и таких успехов монахи добились в торговле шерстью, что у цистерцианцев развился неуемный аппетит на землю, подходившую для их отар[218].
Быстрым способом приобретения земли была покупка поместий у тех, кто оказался в долгах, даже если это означало самим залезть в долги. Шерсть, которую предполагалось получить от выращивания овец на дополнительной земле, помогла бы им расплатиться с кредиторами[219].
В XV в. Франческо Бальдуччи Пеголотти, флорентийский купец, составил список монастырей, производивших шерсть. 85 % были цистерцианскими, и они получали за шерсть больше, чем другие производители. Частично это свидетельствовало о хорошем ведении хозяйства (чем лучше питаются овцы, тем выше качество шерсти, которую они дают) и о качественной обработке шерсти. Также это было связано и с масштабами торговли: их стада были настолько большими, что можно было отправлять шерсть крупными партиями и снижать расходы на перевозку. Монахи вкладывали деньги и в производство. Майкл Бран, восьмой аббат монастыря в Мо, построил новый каменный сарай со свинцовой крышей. Другие здания, как написано в «Летописи Мелсы», были построены из мореного дуба. В Мо шерстяные одеяния монахов были сшиты в самом аббатстве, из ткани, также сотканной братьями. Разумеется, практика и стандарты менялись от монастыря к монастырю, но внутри ордена явно происходил обмен знаниями и ресурсами для всеобщей пользы. Аббатство Кингсвуд в Уилтшире было особенно успешным, производя в год дополнительные двадцать пять мешков шерсти. Обитель купила баранов в другом цистерцианском монастыре в Линкольншире в 1241 г. и передала их в дар аббатствам Дьелакр в Стаффордшире и Бэйсенверк во Флинте[220].
Хотя торговля шерстью обеспечивала богатство цистерцианцам в XII и XIII вв., она же делала их все более мирскими, светскими. Чем больше они торговали «белым золотом», тем дальше уходили от идеалов монашества. Признавая это, генеральный капитул ордена не прекращал попытки контролировать участие монахов в торговле.
Одно часто нарушаемое правило, датируемое 1157 г., запрещало монахам торговать шерстью, которую они купили ради прибыли. В 1262 г. купцы Линкольншира подали петицию королю, обвиняя цистерцианцев в незаконной торговле шерстью, что, по их утверждениям, привело к «обнищанию королевского города Линкольна». Эта петиция намекала на то, что задет кошелек самого короля: сделки с монастырской шерстью не облагались таможенным сбором, как это происходило со светскими сделками. Это сработало. По крайней мере, король встал на сторону купцов. Однако цистерцианцы продолжали заниматься своими делами. В 1314 г. был отправлен еще один запрос о нелегальной торговле ради прибыли, которую вели монахи[221].
Продажа шерсти заранее – своего рода спекуляция – также вызывала недовольство властей. В 1181 г. главный капитул постановил, что «шерсть одного года разрешено продавать заранее в случае необходимости. Более одного года этого делать не следует». В 1277 г. была предпринята еще одна попытка ужесточить правила, и еще годом позже главный капитул вынужден был отступить. Шерсть можно было продавать заранее в течение нескольких лет подряд, «если будет оплачена только шерсть одного года». Роберт де Скайрена, десятый аббат Мо, стал тому печальным примером: он брал много денег под залог будущей шерсти, и после его смерти остался долг в 3678 фунтов 3 шиллинга и 11 денариев[222].
Львиное сердце за овечью шерсть
«Берегись; дьявол уже на свободе».
История Робин Гуда часто переплетается с историей другого английского героя того времени, Ричарда Львиное Сердце. Развязка классической истории обычно наступает в тот момент, когда странствующий король возвращается из Святой земли как раз вовремя, чтобы предотвратить казнь Мэриан, обвенчать ее с Робином и спасти Англию от ростовщического правления его младшего брата Иоанна.
Легенды, разумеется, обычно смягчают неподходящие детали. Кажется, что народ любил Ричарда Львиное Сердце (о нем часто говорили как о «добром короле Ричарде»), но он вовсе не был добрым королем. Во-первых, он провел бо́льшую часть своего царствования в сражениях. Когда он был в Англии, его энергия была направлена на то, чтобы найти способы собрать больше денег для войны. Он родился в Аквитании, это была его «домашняя» провинция. Там у него было совершенно другое прозвище – Ричард Да-Нет, так как его было легко переубедить. Ричард говорил на трех языках: на окситанском – местном диалекте Аквитании; на латыни, которая использовалась в официальной и зарубежной корреспонденции; и на французском. Чтобы понять своих английских подданных, ему потребовался бы переводчик.
Как и многие другие европейские христиане, Ричард был одержим идеей Третьего крестового похода, попытками вернуть Святую землю. Трубадуры и священники подстегивали энтузиазм, а отправлявшиеся в поход получали индульгенции (им отпускали все грехи, уже совершенные и будущие), им гарантировали пропуск в рай. Тем, кто не хотел идти в поход, вручали шерсть и ручную прялку с намеком на то, что, отказываясь сражаться, они ведут себя как женщины и могут теперь заняться прядением.
Ричард I был знаменит своим безрассудством в бою. Третий крестовый поход был пронизан ощущением того, что его участники творят историю и что Ричард исполнен решимости стать навеки прославленным. Отдельные стычки, такие как осада Акры, сразу воспевались в балладах. Три самых выдающихся мусульманских историка того периода: Баха ад-Дин, Имад ад-Дин аль-Исфахани и Ибн аль-Асир – рассказывали истории о его отваге и смелости. Рассказы о таких сражениях, как битва у стен Яффы, когда Ричард, семнадцать его рыцарей и около трехсот пехотинцев столкнулись с превосходящей армией султана, расходились по всему христианскому миру. Но высокомерие английского короля разозлило его союзников, уже рассерженных его славой и тем, что ему доставались лучшие трофеи. Как только им представилась возможность отомстить – несмотря на угрозу отлучения от церкви за нападение на союзника по крестовому походу, – они с готовностью за нее ухватились[223].
Согласно письму германского короля Генриха VI, императора Священной Римской империи, которое было отправлено королю Франции Филиппу 28 декабря 1192 г., трудности Ричарда начались с кораблекрушения недалеко от Венеции. Это означало, что ему пришлось передвигаться с небольшим количеством своих людей по суше, по вражеской территории, контролируемой его соперниками. Дважды чудом избежав плена, король Ричард был в итоге пленен «в доме с дурной репутацией» недалеко от Вены. Это сделал его кузен Леопольд, герцог Австрийский. «Теперь он в нашей власти, – закончил письмо император. – Мы знаем, что эта новость принесет вам счастье»[224].
Ричарда продержали заложником в Австрии в течение одного года, шести недель и трех дней. Его освобождение, о котором велись долгие переговоры, обошлось очень дорого. Цена королевской свободы, на которой сошлись в Вюрцбурге в День святого Валентина 1193 г., составила 100 000 фунтов. Сумму предстояло выплатить двумя платежами, а также предоставить императору Генриху на год пятьдесят галер и двести рыцарей. Сумма была астрономической, больше двойного годового королевского дохода[225].
Чтобы ее выплатить, требовались экстраординарные меры. В письме к своей матери Элеоноре в апреле 1193 г. Ричард умолял ее и своих юстициариев сделать все, что они смогут. Они сами могут сделать щедрый взнос, писал он, даже взять в долг, чтобы заплатить выкуп и «подать пример другим нашим подданным поступить так же». Налог на доход и на движимое имущество был немедленно поднят на 25 %, у церкви потребовали отдать всю золотую и серебряную посуду, и наконец, идя на все, чтобы собрать требуемую сумму, последовало обращение к любимому ордену Ричарда – цистерцианцам[226]. «Даже монахи Ордена цистерцианцев, – писал хроникер Уильям Ньюбургский, – которые до сей поры были освобождены от всех королевских налогов, были на этот раз серьезно обременены… Им надлежало заплатить налоги и даже отдать шерсть овец, которая для них – главное средство к существованию»[227].
Когда новость о пленении короля дошла до Англии, большой совет королевства отправил двух посланников-цистерцианцев в Германию, чтобы найти пропавшего монарха. Им это удалось. Они нашли короля в Оксенфюрте, маленьком неприметном городке недалеко от Вюрцбурга. Король принял монахов «любезно и радостно», они сообщили ему жизненно важные новости о предательстве брата и о том, что король Филипп нацелился на земли Ричарда на континенте.
Потребность Ричарда в деньгах была так велика, что она перевесила любую благодарность, которая еще могла остаться в его душе. По возвращении в Англию он забрал шерсть и этого года тоже. «Ибо, когда мы были отпущены императором, – сказал он аббатам, которые позже приехали к нему с визитом, – мы вернулись в большой бедности в нашу страну, и, полагаясь на вас в нашей острой необходимости, мы взяли у чужеземных купцов то, что они должны были за вашу шерсть, на наши необходимые цели»[228].
Цистерцианцы были вне себя от ярости. Томас Мертонский, хроникер и аббат монастыря Мо в Уэст-Райдинге Йоркшира, утверждал, что даже после того, как его обитель «отдала три сотни марок деньгами и ценностями, да будет известно, шерстью, чашами и другими сокровищами», более было взято «насилием и обманом, ибо они обещали все нам возвратить». Его слова подтверждает Хигден в XIV в. в своей «Универсальной истории»: «Забрали всю шерсть белых монахов и каноников». Это действительно было серьезно. Цистерцианцы более других религиозных орденов в Англии зависели от шерсти.
Еще более болезненной делал эту потерю тот факт, что эта шерсть, скорее всего, была уже заранее продана иностранным купцам в обмен на монеты. Покупатели едва ли проявили сочувствие, и невозможность выполнить сделку со своей стороны оставляла аббатов с долгами, которые им предстояло выплачивать десятилетиями. Уильям Ньюбургский испытывал отвращение к поведению короля. «Таким образом, – написал он, – грабеж этих служителей церкви под видом лести привел самые прославленные из их монастырей в состояние ужасающей бедности».
Шерсть была двигателем финансов Англии. Она поощряла спекуляцию и увеличение количества кредитов. Она сыграла роль и в перераспределении богатств, увеличив пропасть между самыми богатыми и самыми бедными и ускорив падение мелкопоместного дворянства, одновременно обеспечив Британии место в более широких европейских деловых кругах. Без богатства, появившегося от купли-продажи шерсти, едва ли Ричард Львиное Сердце смог бы сыграть такую важную и затратную роль в Третьем крестовом походе. И это естественно, что шерсть стала средством для выкупа короля. Обработка, производство и торговля этим сырьем были главным занятием для многих, от мелких крестьянских хозяйств до гильдий и мастерских, как та, что появилась на берегах реки Уз. Шерсть была настолько вездесущей, что фигурировала в самых разных ситуациях – от одежды вымышленного разбойника до игр банкиров с кредитами и реальной выплаты за возвращение короля. В более поздние годы монархи проявляли большее уважение к гильдиям и монахам, вероятно помня о ссудах, которые они могли бы им дать. В 1364 г. король Эдуард III поставил «Мешок с шерстью», большое, набитое шерстью сиденье для спикера палаты лордов: это было красноречивое напоминание о той важнейшей роли, которую шерсть играла в процветании Англии. Она остается на почетном месте до сегодняшнего дня.
7. Бриллианты и пышные воротники. Кружево и роскошь
Кружевница
«Греческий язык, сэр, как кружево. Каждый получает от него столько, сколько может».
Девушка, опустив глаза, смотрит на работу, полностью поглощенная ею. Она сидит комнате, настолько лишенной деталей, что трудно сказать, действительно ли это комната или это пустота, возникшая вокруг ее сосредоточенности. На ней платье сияющего лимонного оттенка, волосы убраны назад в прическу из косичек и крупных локонов. Наши глаза следуют за ее взглядом: вот ее пальцы, вот буква V, образованная двумя коклюшками, с помощью которых она плетет кружево. Девушку – ее имени мы не знаем – Ян Вермеер написал ближе к концу карьеры, в 1669 или 1670 г., возможно, для Питера Класа, тоже художника периода золотого века голландской живописи. Картина известна под простым названием «Кружевница»[229].
Спустя два года после ее написания художник разорился в результате финансового краха, произошедшего после того, как в Нидерланды вторгся Людовик XIV, король Франции. Сияющие холсты Вермеера, которые были очень востребованы, пылились в его мастерской, пока богатство его прежних покровителей испарялось, словно лужи в жаркий день. Художник умер после короткой болезни в 1675 г., оставив жену и одиннадцать детей с огромными долгами[230].
Но картина «Кружевница» была написана в то время, когда Вермеер процветал. Уверенность сквозит в каждом мазке кисти. Живопись отражает благоденствие народа. Вермеер прожил бо́льшую часть жизни в Делфте, маленьком и изящном городе между Гаагой и Роттердамом. В XVII в. в нем было много купцов, мануфактур по производству дельфтского фарфора и ковров. Это одна из самых маленьких картин Вермеера – всего двадцать четыре сантиметра в высоту и двадцать один сантиметр в ширину, – но когда ее впервые выставили в Лувре в 1870 г., она произвела огромное впечатление на одного амбициозного художника. Огюсту Ренуару было двадцать девять лет, и он заявлял каждому, кто был готов слушать, что это самая прекрасная картина в мире[231].
В палитре использован любимый триумвират красок Вермеера: жемчужный серый, желтый и голубой. (Винсент ван Гог, еще один его поклонник, написал, что эти цвета были «столь же характерны для него, как черный, белый, серый и розовый для Веласкеса».) Это картина из серии, над которой Вермеер работал между 1669 и 1672 г. Картины проникнуты нежностью и изображают женщин, поглощенных простыми домашними делами[232].
Современники видели в этой картине воплощение женской добродетели: работа иглой считалась достойным занятием для женщин, удерживавшим их до́ма, подальше от неприятностей. В чуть более раннем изображении этого же сюжета Каспаром Нетшером, другим голландским жанровым художником, идея добродетельного домашнего труда подкреплена дополнительными символами. Снова молодая женщина поглощена работой над кружевами. Она стыдливо отвернулась, ее лицо прячется в тени. Метла у стены указывает на домашнюю работу и порядок в доме. Раковины мидий у ее ног предполагают безопасное уединение, а пара сброшенных башмаков намекает на то, что женщина не собирается выходить на улицу. Ей доставляет радость оставаться в привычной обстановке[233].
Вермеер отказался от такой аллегорической пропаганды. На его картине – девушка на первом плане, развернута в три четверти к зрителю, она не подозревает о том, что за ней наблюдают. В картине несколько глубин резкости, которыми оперирует Вермеер. Перед девушкой, чуть правее от нее, стол, покрытый ковром, ниспадающим тяжелыми складками. На нем – бело-голубая коробка для шитья, слегка приоткрытая, и видны ярко-красные и белые нитки. Свободные нити и золотой с красным узор на ковре написаны размыто, не в фокусе, привлекая внимание зрителя к центру картины: рукам девушки, ловко управляющимся с коклюшками. Вермеер так использовал цвет, что подчеркнул этот эффект. Ярко освещен простой полотняный воротник на левом плече девушки, левая часть ее лба, нос и ловкие, проворные пальцы.
Размер картины, ее передний план с изобилием интригующих предметов и, наконец, то, насколько девушка увлечена работой, все вместе привлекает зрителя подойти ближе к холсту.
«Кружевницу» можно интерпретировать и как размышление о ремесле, творчестве и человеческой способности создавать красоту из самых скромных материалов. Белое льняное кружево, в конце концов, результат того, что в землю были брошены семена. И наоборот, оно же – один из лучших примеров декоративной роскошной ткани. У кружева нет иной функции, кроме как оповещать о статусе, вкусе и богатстве того, кто его носит. Оно не дает тепла, оно в высшей степени деликатное, легко рвется, на нем появляются затяжки, и неаккуратный владелец будет выглядеть неопрятно. И все же в этот период европейское общество – и мужчины, и женщины – было охвачено желанием заполучить эту мишуру. А отсутствие кружев в гардеробе обязательно вызвало бы кривотолки. В результате такой популярности и цены, по которой его могли продавать, кружево создавало престиж и занятость, а дипломатические отношения между странами могли стать напряженными из-за отливов и приливов производства и спроса.
Стежки в воздухе
«Я считаю кружево одной из красивейших когда-либо созданных имитаций фантазии природы… Я не думаю, что любое другое изобретение человеческого разума могло иметь настолько изящное или точное происхождение».
Если бы мы могли побеспокоить усердную кружевницу на картине Вермеера и спросить у нее о происхождении ее ремесла и о том, почему оно так востребовано, скорее всего, она затруднилась бы с ответом. Кружево эволюционировало, а не возникло из ниоткуда. По тем же причинам его так трудно описывать. Если назвать его «плетеным полотном, созданным иглой и нитью или нитями, намотанными на коклюшки», как это делают некоторые, тогда вязание и макраме – тоже разновидность кружева. Самый древний предок кружева, вероятно, «филе» – сетка с квадратными ячейками, созданная с помощью челнока или иглы. Филе было известно в древности, но в XVI в. его начали вышивать, чтобы создать обязательно геометрический, но при этом максимально похожий на кружево узор. Предтечей кружева была белошвейная работа, которую все чаще использовали для украшения подолов и швов тонкого белья, столь любимого европейцами в XV веке, а также позумент, декоративная отделка, созданная с помощью сложного плетения или шнура[234].
Эволюция кружева отражается в безнадежной неразберихе описательных терминов. Упоминания о «кружеве» в XV в. есть, но речь, скорее всего, идет о басонных изделиях, а не о настоящем кружеве. И хотя с распространением кружева термины становились менее расплывчатыми, не следует полагаться исключительно на терминологию. Возьмите, к примеру, отделку, которую использовали английские королевские особы в XVI в. «Золотой позумент» и «басонная лента», которые носили соответственно Мария I и Эдуард VI, скорее всего, представляли собой плетение. А вот «позументное коклюшечное кружево с золотом», появившееся в 1553 г. в счетах гофмейстера, уже, вероятно, было действительно кружевом. К середине XVI в. кружева заняли прочное место на модном платье женщин и мужчин по всей Европе[235].
Изначально кружево плели и умелые любительницы для собственного потребления, и профессиональные кружевницы. Печатные книги с узорами для кружев дошли до нас из 1524 г. (Отдельные листы с рисунком кружева, судя по всему, публиковались раньше.) В них были представлены варианты кружева, которые женщины могли скопировать. Адриан Пойнтц написал в 1591 г., что «эти работы принадлежат в основном благородным дамам, чтобы проводили они время в добродетельных упражнениях». Большинство кружевниц, которые плели кружева, продаваемые на открытом рынке, вероятно, учились в семье или наблюдая за другими. Печатные инструкции способствовали, возможно, быстрому распространению различных форм и стилей кружева в Европе. Одна книга, к примеру, которую Маттео Пагано заманчиво назвал
Рукоделие было одним из немногих занятий, которое поощрялось у женщин всех классов. Мария, королева Шотландии, и Екатерина Медичи были знамениты своей любовью к рукоделию. В имущество последней входили тысячи вышивок по сетчатой ткани, созданных ею самой, включая скатерти и постельное белье[236].
Сырьем для кружева служила тонкая льняная нить. Именно ее использовали для создания белых кружев с перламутровым отливом на шеях и запястьях почти всех портретируемых XVI и XVII вв. Именно этот вид кружев сохранился в коллекциях, но использовались и другие материалы.
Черное кружево, созданное из шелка, а не изо льна, стало очень модным в середине XVII в. Белое кружево создавало желаемый эффект яркого визуального контраста между кружевом и тканью, а черное кружево чаще использовалось с темными тканями как текстурный акцент, заметный только внимательному взгляду. Этот эффект можно оценить на большом портрете Лоренса Реаля кисти Корнелиса ван дер Ворта, написанном около 1620 г., незадолго до смерти художника. Сейчас портрет можно увидеть в Рейксмузеуме в Амстердаме.
Для Корнелиса ван дер Ворта портрет Лоуренса Реаля был важным заказом. Лоуренс Реаль[237] только вернулся в Нидерланды после трехлетней службы в качестве генерал-губернатора Голландской Ост-Индии. Это был один из самых престижных постов в те времена. Портрет стал тщательно выполненным отображением триумфа. Ван дер Ворта, вероятно, выбрали за его мастерство в изображении тканей. Реаль определенно продумал свой костюм. У него элегантные кружевные манжеты и пышный круглый воротник
Хотя в XVII в. черное кружево широко использовали в одежде и интерьерах – в завещании лорда Дорсета 1624 г., мужа знаменитой Анны Клиффорд, даже упоминается «зеленое и черное шелковое кружево», которое украшало его карету, – его часто не замечают. Частично это связано с тем, что оно не так бросается в глаза на портретах. Но есть и более прозаическая причина: черных кружев почти не осталось, чтобы их можно было изучать. Для фиксации черного красителя использовалась очень едкая протрава, делавшая кружева ломкими и хрупкими. В большинстве случаев она в конце концов съедала кружева.
Хрупкость была куда меньшей проблемой для другого вида кружев, популярного в XVI–XVII вв. Идея использовать тонкие металлические нити или проволоку для создания изящной и декоративной сетки была не нова – Гомер в «Одиссее» живо описывал «вуали из золотой сетки», – но кружева, сплетенные из металла, стали особенно популярными именно в этих веках благодаря тем, кто хотел сделать использование кружев еще более престижным[238][239].
Когда в 1577 г. король Франции Генрих III захотел запугать Генеральные штаты (законодательная совещательная ассамблея из числа его подданных), он появился перед ними в костюме, в котором было использовано 4000 ярдов золотого кружева. Гардеробная Елизаветы I, должно быть, едва вмещала все ее кружева. Она покупала много и носила с удовольствием: на одну нижнюю юбку было нашито восемь ярдов золотого и серебряного кружева. Из-за дороговизны золотое и серебряное кружево любили монархи и самая богатая аристократия. Тем, кто стоял ниже на социальной лестнице, оставалось довольствоваться кружевами из медной проволоки[240].
Высоконравственные современники противились любому кружеву как символу тщеславия, но особенно их тревожило кружево металлическое. Филип Стаббс в своем гневном трактате «Анатомия злоупотреблений», написанном в Лондоне в 1583 г., выступил – явно охваченный одновременно отвращением и восхищением – против пышных круглых воротников, «набитых золотым, серебряным или шелковым кружевом по внушительным ценам, расшитых вышивкой и так сверкающих солнцем, луною и звездами, что их трудно созерцать»[241].
Как и в случае с черными кружевами, до нас дошло очень мало образцов металлических кружев. Хотя обычно они были слишком дорогостоящими, чтобы ржаветь, их часто расплавляли, чтобы металл можно было снова использовать. (Во Франции в некоторые периоды носить их было незаконно, так как страна отчаянно нуждалась в металле для чеканки монет.)
Сэмюэл Пипс, чей карьерный успех отражали все более экстравагантные кружева, в пятницу 12 августа 1664 г. упомянул в своем дневнике, что «отправился к серебряных дел мастеру Стивенсу, чтобы обменять немного старого серебряного кружева». Предположительно кружева менялись на деньги: его следующим шагом была «покупка нового шелкового кружева для нижнего белья»[242].
Кружева всегда были роскошью, их носили, чтобы демонстрировать богатство, вкус и ранг. Ценность кружева как символа социального статуса заключалась в деликатности, производстве и цене. Это был настолько мощный символ, что ношение кружев регулировалось законом, чтобы не позволить людям незнатного происхождения подражать тем, кто стоял выше на социальной лестнице. Английский указ 1579 г. запрещал носить «пышные воротники, изготовленные или выкованные за пределами Англии» людям «ниже по званию, чем барон, рыцарь или просто джентльмен в присутствии Ее величества». В Венеции населению еврейского гетто запрещалось носить: белые нитяные кружева, золотые и серебряные кружева или иные плетенные на коклюшках изделия шириной более четырех пальцев[243].
Выращивание урожая льна – трудоемкий и длительный процесс. Прядение и ткачество, особенно если нужно получить конечный продукт наивысшего качества, требуют большого мастерства. Кружево было продолжением той же траектории престижного потребления. Создать из многих миль льняной нити с перламутровым отливом кружево можно было только при наличии сосредоточенности, ловкости, интуиции и немалых математических способностей. На картине Вермеера коклюшек всего пять, но наиболее сложные кружева могли потребовать до шестисот. Был необходим точный расчет и нужное количество коклюшек на протяжении всей работы над узором[244].
Желаемым достижением была легкость. Перфорация позволяла видеть ткань или тело под кружевом. Поначалу этого добивались либо с помощью прорезной вышивки (ришелье): узор на льняной ткани выполняется гладью, а затем обшитые гладью участки вырезаются; либо мережкой, при которой нити утка удаляют из ткани, а оставшиеся собирают в узор и украшают вышивкой.
Вскоре мастерицы-кружевницы во Фландрии и во Франции (дискуссии о том, какая страна является родоначальницей, идут до сих пор) начали подходить к созданию желаемой воздушности иначе. Вместо того чтобы вырезать ткань или вытаскивать отдельные нити, логичнее было создавать узор плетешок за плетешком [245].
В общих чертах, есть два способа создания кружев: с помощью коклюшек или с помощью иглы. У первого вида больше общего с позументом – декоративной отделкой, распространенным украшением парадной военной одежды, а шитые иглой кружева стали прямым продолжением вышивки. Коклюшечное кружево традиционно выполнялся по узору. Его часто делали из пергамента. Узор прикалывали на подушку достаточно крепко, чтобы он оставался натянутым по мере создания кружева. (В «Кружевнице» печатный узор заметен как широкая розовая полоска на голубой подушке для шитья, на которой лежат руки девушки.) Дизайн отображался на сколке серией отверстий, которые указывали на то, куда должны лечь плетешки, заплеты, сцепки, перевивы, чтобы получился узор. Нити, намотанные на пары маленьких деревянных катушек или шпулек, переплетали, поворачивали, завязывали узлами или соединяли поверх напечатанного рисунка. По мере того как продвигалась работа, булавки втыкали в отверстия, чтобы удерживать рисунок на месте, пока будут выполняться следующие элементы узора. В конце работы эти булавки вынимались.
Шитое иглой кружево, как предполагает название, создавали с помощью игл, а не коклюшек. При создании этого вида кружев кружевницы также использовали пергаментные узоры, но узор был нарисован, а не указан отверстиями. Шитое иглой кружево – это ряды петельных швов, которые делают внутри узора, выполненного более плотными нитками.
Оба вида кружева – и многие вариации, родившиеся из них, – становились причиной всплесков моды и спроса. В разных областях по всей Европе создавали уникальный дизайн кружев и доводили его до совершенства только для того, чтобы покорить элиту, а затем потерпеть крах, когда появится новый предмет поклонения. На протяжении XVI и XVII вв. геометрический и обезличенный дизайн сменялся чувственным и барочным.
Можно было заказать узор кружева, содержавший символы или слова, имевшие особое значение для их владельца. К примеру, покрывало для кровати, датируемое 1588 г., было украшено сиреной, расчесывающей перед зеркалом длинные волосы, и девизом
Кто бы ни был их владельцем, манжеты, нижнее белье и мебель из такого непрактичного материала заявляли о богатстве. Кружево не только нужно было купить, его еще требовалось поддерживать в порядке и заменять. Это предполагало наличие не только утонченности, но и слуг: в те времена чистота и величие были добродетелями, доступными лишь немногим за внушительную сумму. Правила приличия в георгианской Англии в XVIII в., к примеру, предписывали надевать чистую льняную сорочку каждый день недели, что требовало и труда, и затрат. В XVI и XVII вв. мыло было предметом роскоши. В континентальной Европе изысканные дорогие сорта варили из растительных масел. В Англии распространенный сорт мыла делали из твердого говяжьего жира, который требовался еще и для свечей. Поэтому на мыло был очень высокий налог, чтобы цены на свечи из говяжьего жира не стали заоблачными. Держать в чистоте кружевные вещи было невероятно трудно. В 1753 г. английский приходской священник боялся приезда мачехи и сестры именно из-за лишней стирки, которой потребует их визит. «Хотя она предложила нанять прачку и заплатить за мыло, – написал он, – но уголь (особенно у нас) – это очень серьезный вопрос… если не считать всей этой суматохи и волнения, которые могут возникнуть из-за мокрой одежды»[248].
Практическая бессмысленность кружева высмеивалась современниками. Томас Фуллер, английский писатель XVII в., называл его «излишней одеждой, потому что оно ничего не скрывает и не греет». Но люди, придерживавшиеся таких взглядов, обычно продолжали, несмотря ни на что, носить кружева. Кружево было такой же частью модного наряда, как и кюлоты. И потом, как заметил Фуллер: «Оно украшает»[249].
Поделиться книгой: