Золотая нить. Как ткань изменила историю

В Китае процветал буддизм частично из-за того, что идеям было легко распространяться по торговым путям, и в конце концов он стал одной из трех главных религий страны. Шелк был тесно связан с религиозными практиками. Его использовали, чтобы заворачивать важные реликвии и манускрипты. Эту практику позднее позаимствовали и другие религии, включая христианство. (Бенедикт Бископ, английский аббат, основатель монастырей в Уирмуте и Ярроу, совершил пять путешествий в Рим в середине VII в. и вернулся в монастыри Нортумбрии с книгами, мощами и богатыми шелками, чтобы заворачивать реликвии). Как минимум один буддистский монастырь накладывал на согрешивших монахов штраф в размере определенного количества тюков шелка. Буддистские реликвии хлынули в страну из Индии, места рождения Будды и колыбели этой религии. Святилища Тысячи Будд, в которых была найдена пещерная библиотека, стали всего лишь одной приметой процветания религии. В городе Дандан-Ойлик буддизм также оставил свой отпечаток. За две недели, последовавшие за тем, как 11 декабря 1900 г. был обнаружен город, Стейн открыл и откопал более дюжины строений: как монастырей, так и жилищ. Большинство предметов искусства, которые он нашел, созданы под влиянием индийской культуры, а найденные буддистские тексты написаны на санскрите[140].

Буддийские монахи и паломники, судя по всему, пользовались Шелковым путем, так же как и торговцы. Едва ли их грабили или нападали на них, так как предоставление им приюта было формой благочестия. К тому же они могли стать полезным дополнением к коммерческим караванам. Именно так поступили семь принцев из Хотана, о чьих путешествиях было сказано в нескольких документах из пещерной библиотеки. Они путешествовали с тремя монахами, когда же к ним плохо отнесся правитель Дуньхуана, посланный упрекнул правителя за это, и правитель извинился. «Вот так я навредил монахам и приобрел плохую славу», – якобы сказал он. Одним из самых известных религиозных путешественников того времени был китайский буддийский монах Сюаньцзан, путешествовавший по региону в начале VII в. Имя этого человека, героя для многих приверженцев даосизма, использовал Аурель Стейн, чтобы убедить Ван Юаньлу, хранителя святилищ Тысячи Будд, впустить его в пещеру с библиотекой и впоследствии позволить купить и увезти часть ее содержимого[141].

Торговля шелком

«За этой местностью, самой северной точкой, где кончается море у внешней окраины, есть большой город в глубине суши, называемый Тайна [Китай], откуда шелковую нить, пряжу и одежду по суше везут через Бактрию в Баригазу и по реке Ганг обратно в Лимирике».

«Перипл Эритрейского моря», 40–70 гг. н. э.

Хотя это был не единственный товар, которым торговали купцы, шелк входил в число наиболее постоянных, ценных и легко перевозимых грузов, путешествующих через пустыни и горы в покачивающихся караванах. Бо́льшая часть шелка шла из Китая, природного ареала обитания тутового шелкопряда и белой шелковицы, листьями которой он кормится, и где, что вполне естественно, впервые появилось шелководство[142].

У китайцев были тысячи лет, чтобы отточить ремесло, вырастить пышные сады с тутовыми деревьями, необходимыми для питания шелковичных червей, и создать специальные ткацкие станки, чтобы ткать особенно сложные и роскошные ткани. Официально шелк не экспортировался из Китая примерно до 140–134 гг. до н. э. Прежде того, кто был пойман на краже шелковичных червей – будь то яйца или коконы, – даже семена белой шелковицы или ее побеги, могли казнить. Когда все вышеперечисленное попадало в другие края, оно высоко ценилось. Шелка из Китая были известны в Египте в I в. до н. э. «Сидонские» одеяния, которые, по описанию римского поэта Лукана, носила Клеопатра – и которые, как он сладострастно отметил, не скрывали ее груди, – это явно прозрачнейший шелк. Эти одеяния были созданы умельцами из Сереса (Китай), «игла тружеников Нила разделила и сделала более свободной основу, натянув уто́к»[143].

Такая обработка импортного шелка была обычной практикой. В Западной Азии существовала традиция покупать гладкий китайский шелк и либо украшать его вышивкой, либо превращать в особый дамаск и украшенные золотом ткани. Вскоре знания о шелководстве и его практика пустили корни в других местах. Считается, что Юстиниан I, правивший византийской империей с 527 по 565 г. н. э., поощрил двух монахов украсть коконы на Востоке во время их странствий. Помня о наказании, эта пара хитро спрятала незаконный груз в полых дорожных посохах. Неизвестно, правдива эта красочная история или нет, но мы знаем, что шелк начали успешно производить в Персии. Поспособствовало и то, что Персия была родиной черной шелковицы, листьями которой могли питаться шелковичные черви, хотя из-за такой диеты получавшаяся нить была уже не настолько тонкой. Тем не менее производство шелка в регионе постепенно достигло ежегодного количества в десять тысяч зум (мера веса, равная двум тюкам, каждый из которых весил до двух фунтов). Персы специализировались на производстве богатых тканей, расшитых нитями из драгоценных металлов или со сложным узором из фигур, зверей и растений[144].

Шелк считался великолепным подарком. Одержав убедительную военную победу в 997 г., мусульманский правитель Мансур наградил своих сторонников – одинаково христиан и мусульман – 2285 штуками тиразского шелка, двумя платьями, надушенными амброй, одиннадцатью штуками алой одежды, семью коврами из парчи и различными другими тканями. Двумя веками ранее шелк выполнял похожую функцию для знаменитого китайского пилигрима Сюаньцзана. Когда он остановился в княжестве Гаочан, тамошний правитель, преданный покровитель буддистов, подарил своему гостю столько шелка и других даров, что странствующему монаху потребовалось тридцать лошадей и две дюжины носильщиков, чтобы увезти эти дары. Правитель также написал двадцать четыре рекомендательных письма другим правителям, через земли которых нужно было пройти Сюаньцзану во время его путешествия. Каждое письмо было прикреплено к рулону дамаска. А для самого могущественного и наводящего ужас короля западных турок Ягбу-хана были предназначены дополнительные пятьсот рулонов дамаска и расписанного шелка, а также две телеги с фруктами[145].

Густое зелье из идей и культур, возникшее благодаря Шелковому пути, оставило свой волшебный след в дизайне шелков, которые производили и которыми торговали. Животные, не водившиеся или не почитаемые в Китае – львы, слоны, павлины, крылатые кони и даже верблюды, – начали появляться в узорах вышитого шелка. О Гелиосе, древнегреческом боге Солнца, в Центральной Азии узнали после завоеваний Александра Македонского примерно в 334 г. до н. э., и его изображения тоже возникли на шелке. Были приняты и буддийские символы по мере того, как эта религия стала укореняться в Китае. Так как торговля Китая с империей Сасанидов, правившей на большей части Центральной Азии с 224 по 651 г., росла, китайцы начали адаптировать сложные, яркие ткани jin ко вкусам ее жителей. Персидские ткани jin были достаточно распространены примерно после 455 г., чтобы получить собственное имя bosijin. Этот термин снова и снова появляется в китайской литературе среди особых предпочтений элиты[146].

Несмотря на популярность этих чужеземных тканей, или скорее из-за этой самой популярности, в Китае были предприняты неоднократные попытки противостоять самозванцам. К примеру, в 771 г. н. э. император Дай-цзун запретил в Китае производство ткани на иностранный манер. Полвека спустя, когда эта мера позорно провалилась, император Вэнь-цзун возобновил запрет. На этот раз, чтобы добиться повиновения, он приказал сжечь специальные ткацкие станки, на которых ткали особенно модную ткань liaoling, шелковую саржу. Но, разумеется, было уже слишком поздно: иностранное влияние глубоко укоренилось в производстве китайского шелка и его нельзя было удалить. В этом можно убедиться, посмотрев на фрагмент шелка времен империи Восточная Хань (25–220 гг. н. э.). В центре узора находится Гелиос, древнегреческий бог Солнца. Он сидит в узнаваемой индийской позе на буддийском троне-лотосе. Жемчужный медальон восседающего на троне Гелиоса и вся композиция доказывают сасанидское влияние. Но в этом орнаменте присутствуют и «домашние» элементы, такие как узор с головами драконов. Манера переплетения тоже узнаваемо китайская[147].

Не имеет значения, куда отправлялся шелк, какое использовано переплетение и какой дизайн. Шелк всегда оставался мощным символом статуса и потенциальным источником дохода для любой страны, способной его производить. В отчете о «черных татарах», написанном в 1237 г., отмечается следующее: «Платья монголов застегиваются справа и имеют квадратный воротник. Раньше их шили из фетра и овечьих шкур, но теперь они сделаны из атласа с золотыми нитями». Хан Хубилай (1215–1294), правитель монголов и основатель династии Юань в Китае, после его завоевания в 1271 г. был, судя по всему, особенно влюблен в шелк. Один писатель, вне всякого сомнения, для пущего эффекта сильно приукрасивший историю, написал, что на пиру у хана присутствовали 40 000 человек, а у тех, кто их обслуживал, носы и рты были «закрыты тонкими салфетками из шелка и золота, чтобы еда и напитки не заражались их дыханием и эманациями»[148].

Впоследствии страсть к шелку оставалась настолько же выраженной. Крестоносцы, рыцари ордена св. Иоанна Иерусалимского, активно действовавшего с 1099 г., традиционно получали шелковый плащ после похода. Король Иоанн Английский, умерший через год после рождения Хубилая, но живший очень далеко от него, разделял легендарную страсть монгольского правителя к шелку. В инвентарной описи 1216 г., проведенной в замке Корф в Дорсете, любимой резиденции короля, значится 185 шелковых рубашек.

Яков I (1566–1625), правивший Англией веком позже, тоже заразился шелковой лихорадкой до такой степени, что предпринял согласованную, но неудачную попытку начать производство шелка в своем королевстве. Он предложил своим подданным 10 000 субсидированных тутовых деревьев, чтобы насекомые имели достаточное количество еды. Затем король за шестьдесят фунтов в год нанял на работу супружескую пару в поместье к юго-востоку от Лондона, чтобы производить «гринвичский шелк». Также он назначил специального придворного, в чьи обязанности входило носить пару извивающихся насекомых везде, «куда бы его величество ни направился». Груз шелковичных червей и саженцы тутовых деревьев были отправлены его величеством в поселение, названное в его честь, в Новом Свете – в Джеймстаун, Виргиния – в надежде начать производство шелка в британских колониях. Эксперименты продолжались в течение нескольких лет, но без особого успеха. Жалкие 113 кг шелка – это все, что поступило из Виргинии между 1731 и 1755 гг. И, хотя какое-то количество английского шелка все же было произведено и королева Анна Датская надела платье из английской шелковой тафты на один из дней рождения Якова I, эксперимент было тихо предан забвению[149].

В период раннего Средневековья шелк нашел дорогу и в Скандинавию. Китайские шелка были найдены в Швеции, Дании, Финляндии и Норвегии. Также в могилах викингов были обнаружены ткани из Византии и Персии. Пожалуй, самые престижные шелка скандинавского Средневековья относятся к находке, сделанной в Осебергской ладье. Скрытая в 834 г. под землей как часть могильного холма для двух женщин, она была раскопана в 1904 г. в Вестфолде, Норвегия. В лодке обнаружили более сотни обрывков шелковой ткани[150].

Большинство обрывков было от венецианской парчи, богатой ткани, изготовленной с использованием золотых и серебряных нитей. Ее можно было отрезать узкими полосами и пришивать на подол одежды в качестве украшения. Дюжина вышивок – судя по всему, сделанных нитками, произведенными не в Скандинавии, – также была найдена вместе с некоторым количеством местных тканей, сотканных одновременно из шерсти и шелка. В этих тканях использовалась сложная техника ткачества, которая требовала специального станка, изначально придуманного в Центральной Азии. На одном из кусков ткани был узор, известный под названием shahnokh (буквально «птица-тиран»). Похожее на ястреба существо держит в клюве жемчужную тиару, которая в персидской мифологии обозначает королевское благословение. К другим символам относятся смертоносные на вид боевые топоры и зороастрийский зодиакальный символ. Осебергская ладья предоставила самые древние образцы шелка в Норвегии эпохи викингов. Изначально считалось, что шелк был украден в Британии или Ирландии во время набега. Но с тех пор было найдено много шелка того же возраста, что позволяет с большей уверенностью предполагать, что шелком торговали непосредственно в Скандинавии[151].

Нескромный наряд

«Ищет природа себя, но не в силах найти, и эфебыНравятся всем изощренной походкою, мягкостью тела,Нравятся кудри до плеч и одежд небывалые виды —Все, чем прельщают мужчин».Петроний, «Сатирикон», I в. н. э. (Перевод В. А. Амфитеатрова-Кадашева в переработке Б. И. Ярхо. Л.: СП «Смарт», 1991)

В конце I в. н. э. римское общество прославилось своими излишествами. Именно в этот период Петроний, придворный императора Нерона, написал «Сатирикон», злую сатиру, в центре которой – череда вульгарных, показных пиров. Трималхион, экстравагантный нувориш и бывший раб, тщетно пытается произвести впечатление на своих высокородных гостей, чередуя одно демонстративное излишество за другим[152]. Его слуги поют, вместо того чтобы говорить. Они подают соню[153] в меду, посыпанную маком, блюда, представляющие каждый знак зодиака, и жареную свинью, фаршированную живыми птицами. Руки гостей омывают вином. Случайно упавшее серебряное блюдо просто выбрасывается. В конце концов Трималхион заставляет слуг, одетых в экстравагантные шелка, разыграть сцену его мнимых похорон.

В то время, когда был написан «Сатирикон», после поражения Клеопатры в битве при Акциуме в 31 г. до н. э., в Рим хлынуло богатство завоеванного Египта. Это означало, что неожиданно даже обычные горожане могли удовлетворить свою страсть к экзотическим товарам. Хотя «Сатирикон» полон непристойностей и иронии, это почти антропологическое исследование, описание чрезмерных модных увлечений, которым внезапно начали предаваться римские граждане. Одним из подобных наваждений, по мнению автора, был шелк.

Шелк появился в империи благодаря Шелковому пути в обмен на зерно Египта, золото Испании, топазы, кораллы, стекло, вино и шерсть Красного моря. Мы не знаем, когда точно в Риме появился шелк. Дион Кассий утверждает, что римляне впервые увидели его в битве при Каррах в 53 г. до н. э., когда парфяне развернули свои шелковые знамена. (Правда, знакомство состоялось при не самых приятных обстоятельствах, так как римляне потерпели быстрое поражение.). В головах римлян Китай прочно ассоциировался единственно с этим товаром. По-латыни Китай называется Serica, а шелк sericum. Так как Китай был очень далеко, до римлян, вероятно, доходили весьма отдаленные слухи. Поэтому нет ничего удивительного в том, что их представление о производстве шелка было поначалу весьма эксцентричным. Плиний в одном из разделов «Естественной истории» упоминает «шерстяную субстанцию», получаемую с деревьев в китайских лесах, но в главе о насекомых он выглядит более информированным. Шелковичные черви, пишет он, «плетут паутину, похожую на ту, которую плетут пауки, и материал ее используется для изготовления самых дорогих и роскошных женских нарядов»[154][155].

Обычные римляне не носили шелк. Декоративные ткани эффектно использовались для украшения общественных зданий. Когда Юлий Цезарь заплатил за шелковые навесы по всему Риму, чтобы наблюдающие за военным парадом зрители были в тени, это было расценено как явное свидетельство его богатства и намерения захватить власть. Утверждают, что император Нерон приказал повесить голубые навесы, украшенные звездами, над амфитеатрами. Он также заказал ткань – судя по всему, шелковую, – окрашенную в пурпурный цвет и украшенную его изображением. Императора следовало изобразить стоящим на колеснице, что было римским эквивалентом заказного портрета нашего современника за рулем спортивного автомобиля[156].

Настенные росписи в Геркулануме и Помпеях – наиболее известные в кроваво-красной комнате на Вилле Тайн – показывают представительниц элиты в прозрачных одеяниях, которые выглядят как тонкий, свободно струящийся шелк. Ткань достигла даже Римской Британии. Недалеко от Адрианова вала есть надпись, увековечившая торговца из Пальмиры, который, судя по всему, поставлял шелковые знамена легионам, расквартированным в окрестностях.

Очарование шелка в сочетании с заоблачными ценами давало хвастливым римлянам, подобным тем, которых так точно описал Петроний в «Сатириконе», возможность покрасоваться. Марциал, римский поэт-эпиграмматист, воспел золотую булавку в своем стихе. «Вонзи булавку, она удержит твои скрученные волосы, чтобы влажные локоны не повредили твоих ярких шелков»[157].

Но, разумеется, у всего есть обратная сторона. Современники оплакивали огромные суммы, которые тратились на эти чужеземные ткани. Согласно Плинию-старшему, каждый год императоры тратили около 100 млн сестерциев (100 000 унций золота) на приобретение шелка с Востока. Это была огромная сумма, примерно равная 10 % годового дохода. И это были не только императоры, жаловался он, но и обычные люди и тщеславные женщины. О них Плиний-старший писал с особым ядом. Все эти деньги тратились исключительно на то, чтобы «римские дамы блистали на публике». Такие гигантские суммы лучше было потратить, по мнению Плиния, на более важные и желательно римские товары. Разумеется, он игнорировал тот факт, что торговля шла в обоих направлениях[158].

Шелк также считался декадентским. Поэт Гораций, умерший в 8 г. до н. э., когда шелк еще был относительной новинкой, описал проституток как первых, кто начал его носить. («Через косский шелк легко увидеть, нагая ли она, некрасивые ли у нее ноги, уродливы ли ее ступни; талию ее ты мог измерить взглядом».) Если так оно и было, то это хоть как-то объясняет негодование более консервативных комментаторов, когда шелка стали носить другие римские женщины. «Я вижу шелковую одежду, – кипел от возмущения Сенека, – но как можно назвать одеждой то, чем нельзя защитить ни тела, ни чувства стыдливости… Шелк привозят для того, чтобы наши матроны показывали себя людям на улице в таком же виде, в каком они показываются любовникам в собственной спальне»[159].

Женщины, носившие шелк, вызывали неодобрение, но с еще большим неодобрением относились к мужчинам, поступавшим так же. Был выпущен указ – Ne vestis serica viros foedaret – не унижать мужское достоинство шелковыми одеждами. Это был один из множества указов против немужского потребления. Использование золотых блюд для частных пиров, к примеру, тоже было запрещено. Вымышленный Трималхион вызывает презрение своей любовью к шелку, выкрашенному в насыщенный пурпурный цвет в Тире с помощью моллюсков. Это была самая ценная ткань в Древнем мире. Согласно Светонию, допускавшему, что это был лишь непристойный слух, императору Калигуле (12–41 гг. н. э.) нравилось появляться на публике с браслетами, в шелковой тунике, вышитых плащах, инкрустированных драгоценными камнями, и «временами в низкой обуви, какую носят женщины».

Консервативные римляне были обеспокоены тем, что подобные роскошные одеяния подорвут воинственный дух, который создал их империю и ее благосостояние. Это напоминает надежду, которую питали китайцы, пытаясь с помощью шелка ослабить угрозу от хунну. Эти опасения нашли свое отражения в таком отрывке из Плиния:

«Теперь даже мужи носят шелковые одеяния летом из-за их легкости и не испытывают стыда. Когда-то мы носили кожаные кирасы, но наша мода стала такой странной, что даже тога теперь считается излишне тяжелой. И все же до сих пор мы оставляли ассирийские шелковые платья женщинам»[160].

Римляне были не единственными, кто видел семена разрушения в роскоши, прибывавшей по Шелковому пути. В 1900 г., когда Аурель Стейн начал исследовать пустыню Гоби в поисках исчезнувшего города Дандан-Ойлик, местный житель предупредил его, что не стоит слишком стараться. Город по-прежнему на своем месте, сказал мужчина Стейну, и он действительно полон сокровищ. Золото и серебро толстым слоем лежат между отполированными песком камнями. Проблема в том, что все это заколдовано. На протяжении веков многие прибывали сюда с караванами, надеясь увезти отсюда состояние. Каждый из них грузил на верблюдов столько, сколько мог, да так, что мулы и верблюды стонали от тяжести, но, как только они пытались уехать, у них ничего не получалось. Каждая попытка выбраться из пустыни приводила караваны обратно к мертвым садам и разрушенным стенам Дандан-Ойлика, пока последние из людей и животных не падали от усталости. Единственный способ избежать проклятия, если верить этой легенде, – выложить все до последнего драгоценного камня и слитка, покинуть город с пустыми руками, уйдя с чем пришел[161].

5. Драконы приливов. Шерстяные паруса викингов

Королевский холм

«Мать когда-то сказала мне,Что купит мне ладью,Ладный корабль с гребцами,Чтобы плыть вместе с викингами:Я буду стоять на кормеИ управлять прекрасным военным кораблем.Я в гавань направлю ладьюИ буду рубить врагов».«Песня Эгиля»[162]

Однажды осенью 1879 г. два мальчика-подростка все-таки не устояли перед искушением. Всю свою жизнь они жили в Норвегии на отцовской ферме в Сандефьорде, тихой прибрежной области в 100 км к югу от Осло. В окрестностях им был знаком каждый дюйм, но их интерес давно вызывал участок на одном из полей. Kongshaugen, или Королевский холм, как его называли местные жители, имел тогда в диаметре около сорока пяти метров и метров пять в высоту. (Судя по всему, он осел за столетия пахоты.) Согласно легенде, Королевский холм хранит сокровища или, по крайней мере, когда-то их хранил. Мальчики вооружились лопатами и начали копать[163].

Холм и в самом деле оказался полон сокровищ, но только не тех, на какие они рассчитывали. Под слоями глинистой почвы лежали толстые деревянные доски большого и очень древнего корабля. Когда новость об этом открытии достигла Университета Осло, собиратели древностей захватили место раскопок. После тщательной очистки корпуса перед ними предстали остатки огромной ладьи викингов – драккара.

Гокстадский корабль был построен примерно в 850 г., и после десяти или пятнадцати лет в море его вытащили на сушу, так как ему предстояло сыграть центральную роль в пышном погребении. Внутри его была построена погребальная комната, обитая березовой корой. На кровати лежало тело высокого мужчины средних лет, мощного телосложения, который, хотя и страдал от артрита или подагры, умер насильственной смертью, вероятно в бою. Некоторые из его костей и многие из сокровищ, которые были сложены вокруг тела, были давно украдены гробокопателями. Они определенно знали, что искали, так как лаз, прокопанный с одной стороны холма, вел прямо в погребальную комнату. Грабители не взяли кости двенадцати лошадей, шести собак и павлина, которые лежали вокруг тела[164].

В обычных условиях корпус ладьи сгнил бы еще несколько столетий назад. Секрет долголетия Гокстадского корабля заключался в субстанции, которая его покрывала. Как только тело короля и его имущество было захоронено, поверх был нанесен слой голубой глины, ставший мощным консервантом, словно марципан на фруктовом пироге. Ладья, выставленная теперь в Музее драккаров в Осло, имеет в длину 23 м, в ширину 5,25 м и около 2 м глубины от планшира посередине судна до дня киля[165].

Эту ладью назвали самым красивым из всех построенных драккаров, и в самом деле есть на что посмотреть. У нее изящные, почти скульптурные очертания. За столетия, проведенные под землей, плавные линии деревянных досок потемнели, поэтому теперь кажутся будто обугленными. Они на удивление тонкие, поэтому ладья была легкой и подвижной. Обычно это не те качества, которых ожидают от корабля, но в данном случае это было сделано явно намеренно. Корпус весит всего семь тонн. С каждого борта по шестнадцать весельных отверстий (то есть команда состояла из тридцати двух мускулистых гребцов). Изначально этот драккар имел крепкую сосновую мачту, чтобы парус помогал ладье двигаться вперед. Внутри Гокстадского корабля были найдены обрывки белой и красной ткани саржевого переплетения. Это все, что осталось от шерстяного паруса[166].

Корабли были неотъемлемой частью жизни викингов. Особое значение придавалось их использованию в погребальных ритуалах. Многие ладьи закапывали в землю. Вероятно, считалось, что на них умершие поплывут в загробную жизнь. В Борре, к западу от Осло-фьорда, откуда все еще видно море, можно разглядеть семь холмов и одну пирамиду из камней. В древности их было намного больше. Другие ладьи использовались в погребальных кострах. Ибн-Фадлан, путешественник XII в., был поражен руссами. (Он называл их «идеальными физическими экземплярами, высокими, как финиковые пальмы, белокурыми и румяными».) Он оставил впечатляющее описание церемонии кремации в «Записках» («Рисале»), отчете о его странствиях. Как только тело умершего оказывалось в трюме корабля, приводили одну из рабынь умершего. И, сообразно страшному ритуалу, только наполовину понятому Фадланом, ее насиловали слуги умершего, потом закалывали кинжалом и укладывали рядом с хозяином. После этого весь залитый кровью корабль поджигали. «Пламя охватывало погребальный костер, потом корабль, потом шатер, потом мужчину, и девушку, и все то, что было в ладье»[167].

Ладьи занимали почетное место и в исландских сагах. Им давали говорящие, связанные с животными прозвища: «весельный конь», «дракон прилива», «лось фьорда», «бизон, оседлавший океан» и «конь дома лобстера». Флотилию иногда называли флотом мира выдр. Ладьи были предметом гордости и олицетворяли власть. Согласно легенде в 998 г. для короля Олава построили огромный корабль. «Длинный змей» мог нести две сотни вооруженных людей, и на нем нашлось место для тридцати четырех пар гребцов. В других сагах говорится о кораблях с мачтами высотой семьдесят футов. Примерно сто лет назад над такими рассказами смеялись, но теперь, когда археологами были найдены ладьи длиной почти сорок метров от носа до кормы, такая высота мачт уже не кажется преувеличенной[168].

Но тем не менее королевы всех ладей викингов никогда не существовало. Согласно норвежской мифологии, ладья «Скидбладнир» была построена эльфами для бога Фрейра. Разумеется, она была волшебной: достаточно вместительная, чтобы нести весь норвежский пантеон богов со всем оружием, она складывалась словно кусок ткани, если Фрейр ею не пользовался. Но главным достоинством ладьи были ее паруса. Не имело значения, где и когда оказывалась ладья: стоило поднять паруса, сильный ветер был готов отнести ее именно туда, где ей следовало быть. Сказания и мифы часто выдают желаемое за действительное, но именно паруса придавали этим кораблям мощь и возможность преодолевать большие расстояния[169].

Жестокие, смелые набеги викингов на беззащитные города и монастыри стали лейтмотивом историй о них. Разумеется, викинги использовали свое мастерство мореплавателей, чтобы переиграть противника и застать его врасплох. Драккары, высоко сидевшие в воде, не нуждались в гаванях, они могли пристать практически где угодно, поэтому любое место становилось уязвимым для нападения. Но викинги были еще и торговцами. Они поднимались в своих ладьях вверх по рекам до крупных торговых портов по всей Европе, спускались к Черному морю и играли активную роль в торговле на западных окраинах Шелкового пути. Их ладьи сновали между торговыми постами, нагруженные бивнями моржей, амброй, соколами, рабами или мехами с Дальнего Севера. В континентальной Европе особенно ценился мех куницы, бобра и зимней белки. В скандинавских захоронениях были найдены многочисленные ткани, сотканные в Китае и Персии. Существуют доказательства того, что арабские узоры и тексты были популярными символами статуса[170].

Взяв с собой запас пищи (маринованную сельдь, ягненка, копченного над оленьим навозом, соленую лососину), древние скандинавы могли преодолевать большие расстояния. Эти ладьи не всегда ходили под парусами. Древние народы Скандинавии использовали выдолбленные из дерева или сшитые из шкур лодки, а гребные военные корабли позволили англам достичь Англии в V в. Паруса позволили викингам путешествовать быстро и на далекие расстояния, и перед ними открылся почти весь мир. Их мастерство кораблестроителей и мореходов позволило превратить водные артерии в дороги, а не в препятствия. Они обустраивали новые земли и развивали культуру, импортируя новые художественные формы и обычаи. Викинги заселили Исландию и Гренландию. Число людей, живших в Гренландии, выросло от нуля до семидесяти тысяч всего за шестьдесят лет, так как туда постоянно прибывали ладьи, полные тех, кто искал лучшей жизни. Викинги завоевали Нормандию и некоторые районы Италии, а также достигли Ирландии, Англии, острова Фэр-Айл, Шетландских островов, Черного моря и даже Америки[171].

Известно, что археологи используют такие инструменты, как кисточки, сита и ведра. В арсенале Сары Паркак есть весьма необычные инструменты – спутники. С помощью снимков из космоса, сделанных с высоты 386 миль над поверхностью земли, она ищет нарушения в почве и распределении растительности, чтобы получить доказательства того, что в этих местах когда-то стояли строения. С помощью этой методики она смогла указать до этого не открытые и не потревоженные культурные места в Египте, Перу и на территории древней Римской империи, идентифицировав даже местоположение древнего маяка недалеко от Рима. В 2016 г. она направила оптику спутника ближе к Америке.

Бо́льшая часть того, что мы знаем о плавании викингов в Америку и о том, как они провели там время, дошла до нас из исландских саг. Конечно, саги – не идеальный источник. Обычно древние скандинавы предстают в них особенно смелыми и отважными. Битва и героическая гибель описываются очень красиво. Работа женщин остается невидимой. В двух сагах упоминается Винланд, место к западу от Гренландии с большим количеством леса для охоты и строительства кораблей, полными рыбы реками и вкусными, терпкими винами – отсюда и название. Но в этом раю притаился змей. «Отвратительные люди» – skraelings, как назвали их викинги, – были исконными обитателями этой земли, и им не понравилось появление чужеземцев, поэтому они обстреляли их из луков. Их атаки были настолько яростными, что всего через несколько лет новая колония была заброшена и, если верить сагам, скандинавы отправились восвояси.

Подозрения, что Винланд – это на самом деле Америка, распространились в XIX в. Как олицетворение этой идеи в 1893 г. была создана точная копия недавно выкопанного Гокстадского корабля, получившая название «Викинг». Ее создатель, кораблестроитель, был преисполнен решимости доказать, что плавание из Норвегии в Америку было возможно для драккара. В воскресенье 30 апреля «Викинг» отплыл из Бергена на запад. Капитаном был Магнус Андерсен, на борту – двенадцать человек, тридцать тонн груза и тысяча бутылок пива. 27 мая они достигли Ньюфаундленда, где в Нью-Лондоне 14 июня их встретили толпы любопытных и приветственный пунш. Плавание было опасным, океан штормило, но, судя по всему, оно подтвердило, что путешествие из земли викингов в Америку на драккаре было, по крайней мере, возможным. «В штормящем море киль мог ходить вверх и вниз, – позже написал Андерсен, – но странным образом корабль оставался на плаву»[172].

Еще более убедительное доказательство того, что викинги действительно достигли Америки, появилось чуть позже. В 1960 г. два археолога нашли остатки поселения викингов в Л’Анс-о-Мидоуз на острове Ньюфаундленд. Поселение датировалось 1000 г. н. э. Медная монета, найденная в Мэне, была выпущена в Скандинавии где-то между 1065 и 1080 гг., во время правления короля Олава III.

Используя спутниковую технологию, Сара Паркак искала другие возможные форпосты викингов в Новом Свете. Одним из многообещающих мест был полуостров Пойнт-Рози в Канаде, продуваемый ветрами и на первый взгляд негостеприимный, уходящий в море в заливе Св. Лаврентия, в 400 милях от Л’Анс-о-Мидоуз. Паркак увеличила изображение этого участка: странные обесцвеченные участки на снимках, судя по всему, показывали очертания ранее не замеченного строения. Когда в 2016 г. она и ее команда начали раскопки, они практически сразу нашли то, что выглядело как очаг. Хотя на вид это был всего лишь почерневший кусок скалы, дальнейшие раскопки показали, что ее, возможно, использовали для плавления железной руды. В яме неподалеку было найдено двадцать восемь фунтов окалины[173].

Возможно, Пойнт-Рози не был еще одним поселением викингов в Северной Америке. Исследования продолжаются, но никаких убедительных опровержений пока не найдено.

Но одно больше не вызывает сомнений: умение викингов управлять кораблями и парусами позволило им достичь Америки за 500 лет до Христофора Колумба.

В полном порядке

«Сильный ветер на фиордах мучает парус, ветра полный».

Сигварт Тордарсон, скальд, XI в.

В середине XVIII в. капитан Джеймс Кук отправился в плавание вокруг света и познакомился с народами островов Тихого океана, ранее неизвестными и невидимыми для западного мира. Своим успехом в этой экспедиции Кук в большой степени был обязан полинезийцу, с которым познакомился по пути. Тупия был вождем племени туземцев, он присоединился к команде Кука и вскоре стал незаменимым, помогая наладить общение между западными мореплавателями и островитянами, с которыми они встречались. Тупия сделал совершенно невероятную вещь: он по памяти нарисовал карту, на которой изобразил весь известный ему мир. Хотя работа была далека от совершенства – «помогавшие» ему английские офицеры путали таитянские названия севера и юга, – все же карта Тупии показывала практически все крупные островные группы в Полинезии и Фиджи. На карте было изображено то, что занимало площадь в 2600 миль, что превышало ширину Соединенных Штатов, карта содержала множество необходимой для навигации информации: течения, погода, зыбь и ветра. И, что было еще более невероятно, охват территорий, которые Тупия сумел описать, не соответствовал способности к путешествиям его народа в то время. В реальности карта Тупии была не только картой: это была квинтэссенция знаний, накопленных поколениями и приобретенных за время долгих и опасных морских странствий, которые остались в прошлом.

История полна чудесных путешествий, совершенных благодаря ткани, превращенной в паруса, под которыми ходили лодки. За прошедшие 50 000 лет человек использовал их для того, чтобы добраться до самых далеких островов, разбросанных, словно потерянные бусины, по поверхности земного шара. Считается, что относительно короткие путешествия – с острова на остров – были нормой во времена позднего плейстоцена, около 12 000 лет назад они сменились более длительными и амбициозными путешествиями. Самые далекие острова были колонизированы людьми только в последнем тысячелетии[174].

Зачастую остается неизвестным, когда именно и на чем ходили мореплаватели далекого прошлого. При отсутствии свидетельств были предприняты попытки повторить эти подвиги. Самый знаменитый пример – плавание на плоту «Кон-Тики». 27 апреля 1947 г. норвежский писатель и исследователь Тур Хейердал поднял парус на примитивном бальзовом плоту и отправился из Лимы во Французскую Полинезию. Его целью было подтвердить теорию о том, что острова Полинезии были освоены людьми из Южной Америки, а не из Азии. Хотя он смог благополучно завершить путешествие – оно заняло 101 день, и плот не развалился, а в пути его команда развлекалась ловлей акул, – в наши дни теория Хейердала была развенчана[175].

Другие исследователи использовали лингвистические ключи, чтобы сделать выводы об этих ранних путешествиях. Когда капитан Кук плавал по Тихому океану, он пришел к выводу, отмечая сходство языков, что полинезийские острова были колонизированы людьми, принадлежащими одной и той же формации. Есть и более интригующий факт: слова, обозначающие мачту, парус и шлюпку с выносными уключинами, судя по всему, являются самыми старыми в австронезийских языках, на которых говорят на многих изолированных филиппинских и индонезийских архипелагах. Есть предположения и о том, что именно технология плавания на лодках распространила человечество в самые отдаленные части земного шара[176].

Ни лодки, ни паруса в том виде, в каком мы привыкли их видеть сегодня, не были придуманы одним человеком. Это продукт тысячелетнего опыта и мудрости, медленно разрастающийся, как коралловые рифы или карта Тупии. Первые лодки, скорее всего, были сделаны из связок камыша, а вместо паруса использовались шкуры животных, натянутые на раму из палок, или из выдолбленных стволов деревьев. Самое древнее из известных судов – это трехметровое каноэ из Пессе, выдолбленное из шотландской сосны, возрастом 10 000 лет, найденное на территории современных Нидерландов. Такое простое судно не могло бы справиться с морскими волнами. Для более длительных путешествий требовались лодки лучшего качества, более устойчивые и способные не разваливаться под натиском волн и ветра[177].

Паруса были отдельной новацией. Их функция заключается в том, чтобы ловить ветер, который будет толкать судно по волнам. Но из такой простой задачи может развиться миллион возможностей. В самом деле видов исторических парусов было так много, что потребуется особый язык для их описания. Существуют мириады размеров и форм – прямоугольные, трапециевидные и треугольные (или латинские), некоторые из которых используются исключительно на одном классе судов, например традиционные индонезийские парусники пиниси или новейшие гоночные яхты на подводных крыльях «Мотылек».

Современные паруса обычно делают из синтетических тканей, таких как дакрон, нейлон или кевлар. Но паруса, благодаря которым были совершены все невероятные путешествия еще до изобретения паровой машины в XIX в., были сотканы из натурального волокна: льна, хлопка, конопли и шерсти. Без производства тканей для изготовления парусов смелые плавания, начиная с экспедиций Чжэна Хэ вокруг Юго-Восточной Азии в XV в. до покорения Северо-Западного прохода Руалем Амундсеном, были бы невозможны.

В течение долгого времени Египет казался наиболее вероятным местом рождения парусов. Древнеегипетская цивилизация развивалась вокруг Нила, реки, которая течет с юга на север, тогда как преобладающие ветра дуют в противоположном направлении. Это значит, что было возможно плыть вниз по Нилу, а вернуться назад по реке было бы сложно. Считалось, что идея использовать квадратный кусок льна возникла из подъема церемониальных щитов в центре судов. Эта практика была описана в древности. Это помогало поймать ветер и двигать судно против течения. Подтверждение такой теории нашлось в иероглифах. Один иероглиф, обозначающий «плыть вверх по течению», – это лодка с парусом. Иероглиф, обозначающий «плыть вниз по течению», – это лодка с рулем, но без паруса[178].

Тем не менее новейшие находки, судя по всему, разрушают эту теорию. Глиняную посуду из Месопотамии, датируемую VI и V тысячелетиями до н. э. и отрытую при раскопках на востоке Саудовской Аравии, Бахрейна и Катара, обычно находят вдоль побережья. Годами археологи рассматривали этот факт как дразнящее указание на морские странствия, но прямых доказательств не хватало, пока на раскопках в местечке Ас-Сабийя, там, где когда-то была защищенная бухта Персидского залива, не нашли фрагменты того, что сочли лодкой из камыша, керамическую модель подобной лодки и раскрашенный керамический диск диаметром семь сантиметров, на котором было изображено судно с мачтой-сошкой (двуногой мачтой). Это самое раннее из известных свидетельство использования мачты и паруса в мире[179].

Хотя классический драккар в народном воображении всегда имеет парус, он стал более поздним добавлением на скандинавских судах. Тацит, живший в I в. н. э., упоминал необычные скандинавские лодки в «Германии». «Форма их судов значительно отличается от наших, у них нос с обоих концов, поэтому они всегда готовы к тому, чтобы пришвартоваться к берегу без разворота; паруса не двигают их, нет вдоль бортов скамеек для гребцов, но гребцы ходят туда-сюда» [выделено мной. – Кассия Сен-Клер]. Только несколько веков спустя паруса были приняты скандинавами, вероятно потому, что с ними было легче перевозить большие грузы и пассажиров из одного порта в другой. Именно это викинги – как торговцы или рейдеры и определенно колонизаторы – все чаще находили жизненно важным для своего образа жизни. Поминальные камни с изображениями из Готланда, найденные в Швеции, показывают лодки в VI в. и простое судно с мачтами и квадратными парусами в VII в. На парусах были полосы или клетки. Узор мог быть сугубо декоративным, но существуют гипотезы, что он делал паруса крепче. Искусно сделанные парусники появляются в XI веке[180].

Как это не раз случалось с теми, кто примкнул позже, древние скандинавы оказались рьяными новообращенными. И это было вполне естественно: паруса существенно расширили их горизонты, позволив им плавать дальше, брать больше грузов, и обеспечили преимущество перед соперниками. К первой половине XI в., во времена империи Северного моря короля Кнуда, для флота (включая в это понятие все корабли – от грозных военных судов до самых скромных рыбацких лодок) требовалось около одного миллиона квадратных миль парусины. И бо́льшая ее часть изготавливалась из шерсти[181].

От стада к флоту

«Взвился на мачте парус, плащ морской, к рее крепко привязанный, древо моря скользнуло по волнам и помчалось; ни разу над водами непопутного не было ветра плавателям, и летел через хляби соленые прочно сбитый борт по равнине бурь».

«Беовульф», 975–1025 гг. н. э. (Перевод В. Тихомирова. Беовульф. Песнь о нибелунгах. М.: Эксмо, 2016.– 608 с.: ил.)

Поздней осенью 1989 г. маленькая церковь в Тронденесе, небольшом приходе на каменистой земле Северной Норвегии, была наконец отремонтирована. Это давно следовало сделать. Эта средневековая каменная церковь находится в самой северной точке страны. Белая, с островерхой красной крышей, она стоит у самой воды. Когда рабочие чинили крышу, они нашли странные комки и подушки, которыми были переложены деревянные балки крыши и провалы в каменной кладке.

Это оказались тряпки, настолько древние, жесткие и грязные, что они походили на полоски кожи. При более близком изучении оказалось, что полосы, которыми затыкали дыры в крыше, это остатки грубой шерстяной ткани – wadmal, – у которой когда-то было совершенно другое предназначение. Несколько сотен лет назад эта ткань была соткана, чтобы стать парусом на корабле древних скандинавов, ловить и удерживать ветер.

Шерсть не кажется подходящим материалом для изготовления парусов. Она согревает, и это качество традиционно высоко ценилось, но в парусах совершенно не требовалось. В самом деле, свойство шерсти давать тепло обеспечивают завитки на отдельных волокнах, благодаря которым при их соединении образуются воздушные мешки. Но эти завитки также означают, что в шерстяной ткани множество крохотных отверстий, которые пропускают воздух. Далекий от идеала вариант, чтобы укрощать ветер. Тот, кто хоть раз стирал шерстяной свитер, подтвердит, что он впитывает большое количество воды, становится очень тяжелым и долго сохнет. Если принять во внимание все эти недостатки, то кажется удивительным, что кому-то пришло в голову использовать шерсть для изготовления парусов. И такие паруса не только были стандартными для драккаров, но и использовались викингами, когда те торговали по всей Европе и, скорее всего, проделали длительное путешествие в Америку и обратно.

Велик соблазн поверить, что, как только нашлась альтернатива, от шерсти с легкостью отказались. Оказывается, ничего подобного. В XX в. квадратные шерстяные паруса все еще изготавливались в Скандинавии и на Фарерских островах.

То, что фрагменты ткани в Тронденесе сохранились пригодными для исследования, сродни чуду. Шерстяные паруса изнашивались, а затем выбрасывались, так что без фрагментов из Тронденеса археологические свидетельства о парусах викингов были бы недостаточными. И хотя сейчас они не кажутся такими уж важными, они помогли исследователям понять, как делали паруса для кораблей древних скандинавов и какими были эти паруса. Мы знаем, шерсть каких овец использовали, как ее обрабатывали, ткали и сшивали вместе. Мы можем ответить на многие вопросы о том, насколько хороши эти паруса были в плавании и каково это было – плавать под такими парусами. Один фрагмент ткани, сунутый в прореху в крыше церкви, как выяснилось позднее, имел идеально сохранившееся отверстие, через которое когда-то пропускали канат, аккуратно обшитое неизвестной рукой между 1280 и 1420 гг.

История о том, как изготавливали паруса для викингов, начинается, как и любая история о шерстяных вещах, – с овцы. Острова, лежащие между Норвегией, Шотландией и Исландией, сотни лет славились своими овцами и качеством вязаных изделий. Жители острова Фэр-Айл, к примеру, обменивали шерстяные вещи у моряков проходивших кораблей с 1600-х гг. и даже выполнили специальный заказ на 100 свитеров для экспедиции в Антарктику в 1902 г.[182]

Хотя в наши дни большинство тех, кто покупает свитера с Фэр-Айла, этого не знают, порода овец, дающих эту шерсть, необычная. «Примитивная» овца меньше по размеру и дает намного меньше шерсти (и мяса), чем их крупные современные соперники таких пород, как ромни-марш и меринос, дающих ту шерсть, из которой производится большинство одежды и мебели в наши дни. Но если этой североатлантической овце и не хватает веса, то она компенсирует это выносливостью и упрямой приспособляемостью. Эти овцы могут сами прокормиться и не нуждаются в баловстве, которого требуют современные породы. Они выживут и даже будут отлично себя чувствовать на весьма скромной диете. Эти уроженки Норт-Роналдсей, самого северного из Оркнейских островов, научились питаться исключительно водорослями, находя дорогу по скользким камням[183].

Эти крепкие овцы получили бы одобрение викингов, которые разводили похожую породу – древнескандинавскую короткохвостую овцу. Овцы викингов были размером с крупную собаку – вполовину меньше более популярных современных пород – и паслись на вересковых пустошах, а не на зеленых пастбищах. Это были полудикие овцы, подходившие к своим владельцам не чаще одного-двух раз в год. Стада были маленькими, около двенадцати животных. Овец держали мелкие фермеры, которые при этом либо занимались земледелием, либо рыбачили. (Во всяком случае, так было в 1657 г., когда составили список налогообложений, в который вошли все овцы Норвегии в количестве 329 000 голов.) Их шерсть существенно отличается тем, что бывает не только разных цветов – черного, коричневого и белого, – но и состоит из двух слоев, кудрявого верхнего слоя и мягкого, с высокой степенью изоляции, подшерстка. У тех овец, которых разводят сейчас, шерсть другая. Еще одна странность шерсти древнескандинавской овцы – высокое содержание ланолина, который делает ее более водоотталкивающей. Это отличное качество, если вы собрались делать паруса[184].

Из-за скромных масштабов овцеводства, чтобы изготовить достаточное количество парусов для крупного корабля, следовало поддерживать и координировать усилия нескольких хозяйств. Овцы с двухслойным руном естественным образом линяют в конце весны и летом, когда становится теплее. Примерно в середине лета стада огораживали и вручную собирали с них шерсть. Это тяжелая работа. В Риссе (Норвегия), в народной средней школе Фосен, этому традиционному умению учат до сих пор. Нужно четыре-пять человек и около десяти минут, чтобы ощипать свободную шерсть с одной овцы. Хотя ощипывание требует больше времени, у него есть преимущество перед стрижкой. Ощипанная шерсть более водонепроницаемая, и ее нужно меньше чесать, чтобы избавиться от коротких, только что выросших шерстинок, попадающих в общий объем при стрижке. Собранную шерсть сортировали. Самая тонкая овечья шерсть – с шеи, ее оставляли для роскошных шалей. Шерсть с бедер больше подходила для митенок или носков. До сих пор особенно ценится шерсть трехлетних ярок, которая считается особенно крепкой и толстой. После ощипывания и сортировки шерсть сматывали в мотки и хранили для последующей переработки в конце года в смазанных рыбьим жиром мешках из шкур животных[185].

Самая трудная работа предстояла в осенние и зимние месяцы, когда дни становятся холодные и короткие и время лучше проводить дома, в тепле. Сначала вся семья собиралась для того, чтобы отделить длинную верхнюю шерсть от более мягкого подшерстка. (Это было особенно важно, если впоследствии шерсть шла на изготовление парусов.) Подшерсток сбрызгивали рыбьим жиром и откладывали в сторону, чтобы жир успел впитаться в волокна, делая их еще более мягкими.

Затем начиналась работа, которую выполняли в основном женщины: прядение, ткачество и шитье. Длинные жесткие волокна чесали и с помощью подвесного веретена пряли по часовой стрелке, туго натягивая, чтобы получилась очень прочная пряжа. Эти нити использовались для основы, которой следовало быть водонепроницаемой и выдерживать силу ветра.

Подшерсток подвергался более щадящей обработке. Его свободно пряли против часовой стрелки. Эти более мягкие и податливые нити использовались для утка́. Мягкие нити ссучивали друг с другом, и в результате получалась более плотная и влагостойкая поверхность. Чтобы напрясть эти разные нити, требовались и умение, и большое количество времени. Очень опытная мастерица могла спрясть от тридцати до пятидесяти метров пряжи за час, используя веретено и ручную прялку. Но если и так, то большой парус размером около девяноста квадратных метров требовал работы в течение двух с половиной современных рабочих лет[186].

Когда дело доходило до ткачества, все зависело от местности. Скорее всего, использовались простые ткацкие станки с утяжелением основы. Большинство парусины было тем или иным вариантом саржевого переплетения – готовая ткань выглядит так, будто на ней есть диагональные линии, – исландские ткачи парусины предпочитали саржевое плетение 2×2, а ткачи Швеции и Дании использовали вариант 2×1, или tuskept, во времена викингов[187].

Вес ткани варьировался в зависимости от размера будущего паруса. Для паруса размером около ста квадратных метров ткали тяжелую ткань. Лодкам меньшего размера предназначалась более легкая парусина[188]. Работа требовала много времени. Один метр парусины ткали около двадцати часов. Потом ткань валяли, что стабилизировало ее размер. Это очень важно, если вам нужна ткань, которая будет использоваться в сырых и ветреных условиях. Свойлачивание иногда выполняли с помощью специальных валяльных досок, или ткань просто раскладывали там, куда доходил прилив, придавливали камнями, позволяя потоку воды делать свое дело. Затем валяную ткань растягивали и высушивали. Так как ткали парусину на узких станках, ее полосы, называемые рулонами, для паруса сшивали, чтобы получился канонический квадратный парус. Но и тут были региональные особенности. На Фарерских островах на станках можно было ткать материю длиной около пяти метров, достаточной, чтобы изготовить традиционный местный парус[189].

Завершающим этапом был двухступенчатый процесс, известный как smörring. Во-первых, ткань натирали смесью воды, конского сала или рыбьего жира и охры, земли рыжеватого оттенка. Когда парус высыхал, на него наносили горячий коровий жир или еловую смолу. Жирование помогало сгладить различия между отдельными рулонами, чтобы ветер легко скользил по стыкам. А частички охры закрывали отверстия между шерстяными волокнами. Современные попытки изготовить ткань по точным стандартам викингов показывают, что валяная, но не обработанная ткань пропускает на 30 процентов меньше воздуха, чем ее неваляный вариант, тогда как у полностью обработанной smörred парусины воздухопроницаемость стремится к нулю, существенно повышая ее эффективность в качестве паруса. Эти паруса были так хорошо сделаны, что при правильном уходе могли продержаться от сорока до пятидесяти лет.

Изготовление текстиля и особенно технически сложных парусов требовало больше усилий, чем строительство самого корабля. Считалось, что хватит двух опытных корабелов, чтобы за две недели построить драккар. Чтобы изготовить парус, двум таким же опытным мастерицам требовался целый год или даже больше, в зависимости от требуемого размера[190].

Хотя мы не можем точно сказать, о чем думали строители церкви в Тронденесе, когда затыкали прорехи в крыше старыми парусами, мы знаем, почему они там оказались. Если изготовление парусов было делом всей общины, то и уход за ними был общим делом. В 1309 г. король Хакон V обнародовал закон, который обязывал каждую область ремонтировать и оборудовать один корабль, чтобы использовать его во время войны. Согласно этому закону «парус и прочее оборудование, используемое для защиты страны, следует держать в церкви в соответствии с древней традицией». Сразу можно представить маленькие общины, вместе работавшие над тем, чтобы «одеть» корабль и местных моряков. Это объясняет и разнообразие парусины, и, возможно, то, почему работа была так качественно выполнена: одежду и паруса, сотканные дома зимними вечерами женщинами, скорее всего, предстояло использовать их братьям, сыновьям, мужьям и отцам[191].

Недавние попытки экспериментальной археологии – строительство судов по спецификациям викингов с использованием тех сведений, которые были получены в Тронденесе, – позволили понять, каково было плавать на корабле под шерстяными парусами. Предполагалось, что квадратные паруса викингов окажутся неэффективными, позволяя плыть только с подветренной стороны. Но это не так. Достоверная копия смогла работать под углом пятьдесят градусов, что всего на пять градусов меньше, чем можно было бы ожидать от современного парусника[192].

К другим берегам

«A furore Normannorum libera nos, Domine».

«От ярости норманнов избавь нас, Господи».

Европейская молитва, IX и X вв.

В июле 793 г. несчастье обрушилось на монастырь в Нортумберленде на северо-востоке Англии. «И пришли они в церковь на Линдисфарне, – написал позднее летописец, – все разграбили, осквернили святые места своими нечистыми стопами, выкопали алтари и захватили все сокровища святой церкви». Даже святые братья не уцелели: кого-то убили, других утопили в море или увезли с собой, предположительно обрекая на пожизненное рабство. Злодеями, разумеется, были викинги. Шок от их нападения на Линдесфарн разошелся по всему христианскому миру. Алкуин Йоркский, английский ученый, написал возмущенное письмо всем могущественным персонам, которых он мог только вспомнить. «Никогда ранее, – бушевал он в своем послании королю Этельреду, – подобный ужас не случался в Британии, но теперь мы пострадали от набега язычников»[193].

В последующие годы христианской Европе предстояло часто страдать от подобных набегов, и паника распространилась быстро. Эти атаки еще более обескураживали потому, что море считалось защитным барьером, а не способом передвижения. Именно об этом писал Алкуин в письме к Этельреду: «Не приходило в голову, что подобное нападение могло быть совершено с моря». Эта вера была настолько непоколебимой, что многие религиозные обители, как монастырь на острове Линдисфарн, возводились на удаленных участках земли с таким расчетом, чтобы море близко подходило к их стенам. Но это же сделало их идеальным местом для нападений викингов, чьи драккары не нуждались в глубоких гаванях. Если же бой развивался не в их пользу (хотя это, как можно предположить, случалось редко), они могли быстро отступить.

Последовали и другие атаки. В следующем году подверглись нападению монастыри в Уирмуте и Ярроу, где некогда жил Беда Досточтимый. Монастырь на острове Айона атаковали на следующий год, а затем снова в 802 и 806 гг., поэтому он был совершенно разорен. В Портмохомаке в Шотландии (теперь это маленькая рыбацкая деревушка, но в те времена – процветающая религиозная община) при раскопках были найдены свидетельства другого страшного набега: слои пепла и сажи, фрагменты разбитых скульптур, фрагмент черепа с глубоким следом от удара мечом. Мы не можем знать наверняка, но есть основания предполагать, что рука, державшая меч, принадлежала древнему скандинаву[194].

Если помнить о том, какими свирепыми изображают викингов, то странным кажется тот факт, насколько мягкая шерстяная пряжа была важна для их образа жизни. Без нее викинги были бы совершенно другими. Воинственных мореплавателей и их корабли до сих пор окружает романтический ореол, их прославляют в стихах, но шерстяная ткань и те, кто ее производил, были фундаментом их успеха. Даже в XX в. норвежские моряки, уходя в трехмесячное плавание, брали три смены нижнего белья, рубаху, пять пар морских митенок, две пары обычных митенок, такое же количество кальсон и носков, связанных с помощью разновидности крючка (вязание одной спицей). Эта техника известна как nålebinding. Все эти предметы одежды традиционно вязали из шерсти, они нуждались в частой штопке и замене. Особенно удачливые моряки – те, кто мог себе это позволить, – могли иметь и роскошное плотное моряцкое одеяло под названием sjørya. На каждое такое оделяло требовалась шерсть от семнадцати овец.

Исследователи выдвигали множество гипотез по поводу того, почему викинги оставляли свои дома, чтобы исследовать мир. Некоторые предполагали, что развитие производства железа позволило делать инструменты лучшего качества. Другие указывали на рост населения, участие в международной торговле и глобальное потепление, которое привело к более высоким урожаям. Еще одна теория винит во всем саму шерсть. Когда викинги начали больше путешествовать и торговать, их потребность в шерсти тоже выросла. Больше кораблей – больше парусов и больше одежды для моряков, больше тканей – больше овец и земли для их пастбищ. Спиральный рост потребности в земле, овцах и шерсти, утверждают некоторые ученые, в числе которых историк текстиля Лиза Бендер Йоргенсен, был, по крайней мере частично, виноват в агрессивной экспансии викингов на новые земли, такие как Нормандия, Гренландия и Америка[195].

Считается, что для обычного торгового корабля викингов и его команды, включая парусину, одежду моряков и постельные принадлежности, требовалось 200 кг шерсти и эквивалент десятилетнего труда. Для особо большого военного корабля с командой примерно из семидесяти человек цифры становятся чудовищными: полторы тонны шерсти и до шестидесяти лет труда. Производство такого огромного количества ткани – результат труда большого количества людей, преимущественно женщин. Учитывая тот факт, что древнескандинавская овца дает в год всего лишь от 1 до 2,5 кг шерсти и только 500 г из них годятся для парусины, необходимое число овец получается ошеломляющим. По некоторым подсчетам, для норвежского флота эпохи викингов требовалась шерсть примерно двух миллионов овец[196].

6. Королевский выкуп. Шерсть в средневековой Англии

Одетые в ярко-зеленое сукно