Конец эпохи Путина. Записки политолога

Результатом нарушения равновесия в отношениях между властью и собственностью стало катастрофическое ослабление (деградация) государства. Феодальная бюрократия оказалась неспособна эффективно управлять страной в эпоху научно-технического прогресса, а вестернизированная буржуазия не имела ни малейшего желания нести бремя имперских издержек по содержанию сильного государства. Отмечу, что в XX веке понятие «сильное государство» отнюдь не сводится к вопросу численности армии и насыщению ее современным оружием. В итоге обескровленная империя проигрывает войны одну за другой — экономические, торговые, научно-технические, финансовые, идеологические, дипломатические и горячие — с Японией и Германией.

Чем глубже кризис — тем жестче меры по его преодолению. Большевики радикальнейшим образом решили вопрос, полностью отделив власть от собственности. Это (но не только это, конечно) позволило создать сильное государство и снова победить в войне горячей (Вторая мировая), добиться определенных успехов в соперничестве идеологическом (полмира находилось под влиянием советского мировоззрения) и научно-техническом (космическая гонка).

И вот на пике успехов СССР элита в очередной раз расслабилась и возжаждала «справедливости»: мол, как так — мы лихо всех побеждаем, а лично ничего с этого не имеем — машины, квартиры, дачи — все служебное, все «общенародное». 30 лет постсталинской истории СССР — это период стремительного разложения элиты (справедливости ради отмечу, что началось ее гниение с самого момента взятия власти), стремление поднять уровень своего потребления до «мирового уровня». Этот вектор закономерно привел к уничтожению государственной модели, препятствующей владению собственностью, приватизации власти и захвату собственности.

Но захватить собственность — полдела, надо еще ее защитить. Обеспечить защиту собственности способно только государство. Поэтому постсоветская элита воспринимает контроль над государством (власть) как свой главный ресурс: во-первых, как источник этой самой собственности; во-вторых, как инструмент ее защиты. Так что нынешние вожди РФ вовсе не предали идеалы марксизма-ленинизма, декларируемые КПСС, они для них всегда были фетишем. Все эти ельцины-путины-медведевы сохранили преданность интересам элиты, курсу на обретение контроля над собственностью.

Если большевики в первые четверть века после Октябрьского переворота осуществили абсолютное отчуждение власти от собственности и добились максимальных успехов в деле госстроительства, то могильщики совка совершили прямо противоположное — максимально спаяли власть и собственность. Сегодня россиянская элитка потребляет не на уровне мировых стандартов, а значительно больше. Как следствие — государство стремительно слабеет, становясь совершенно недееспособным. Собственно, роль государства сводится к защите интересов собственников, им владеющих, оно служит собственникам, а не обществу. Все остальные функции выполняются по остаточному принципу: есть возможность — дадим пенсии и отремонтируем школы: нет — объявим «оптимизацию» и снизим прожиточный минимум. Как говорится, денег нет, но вы держитесь!

Слабое государство неминуемо потерпит катастрофу, аналогичную поражению в Ливонской, Крымской или Первой мировой войне. Причем в сегодняшних реалиях это не будет горячая война. Вспомним, что СССР рассыпался вовсе не под ударами НАТО. Соответственно, или РФ окажется окончательно развалена и захлебнется в собственных испражнениях (что скорее всего), либо нас ожидает новый революционный рывок, который будет осуществим лишь после силового отделения власти от собственности, что не оставляет нынешнему правящему классу никаких шансов на выживание. Это — тотальная опричнина. Коллективный «Путин» будет уничтожен физически.

История социальных систем имеет свои законы, принципы. Принцип русского маятника «власть/собственность» я постарался описать максимально доступно, надеюсь, что даже отдельные представители поколения ЕГЭ поймут. Сейчас маятник замер в наивысшей точке, качнувшись в сторону собственности. И очень скоро он со свистом помчится в обратную сторону, сметая на своем пути хлипкие иллюзии о том, что можно совершить самое масштабное присвоение собственности и защитить ее, узурпировав власть.

Итак, представим мысленно ситуацию: путинский режим рухнул, у власти находятся внесистемные либералы, системные частично сохранили свои позиции. Поскольку рентная модель экономики к тому времени себя исчерпает (это и станет причиной краха путинизма), стоит задача осуществления новой индустриализации, то есть построения экономики высокого передела, экономики знаний, экономики, создающей высокую прибавочную стоимость. Это требует колоссальных ресурсов. Где новая власть их возьмет? Про иностранные инвестиции можно только мечтать. Назовите мне хоть одно инвестиционное преимущество разворованной и разрушенной России с рассыпающейся инфраструктурой и вымирающим населением, скажем, перед Китаем или Мексикой.

Постпутинская Россия может рассчитывать в основном лишь на внутренние ресурсы. В годы нефтегазовой халявы их давал экспорт сырья. Частный бизнес в стране обладает очень низкой удойностью и склонностью утекать в более стабильные политически и надежные в правовом отношении юрисдикции. Сталинская индустриализация осуществлялась путем сверхконцентрации ресурсов в руках государства и широкого применения внеэкономических методов принуждения к труду. Китай осуществил свое экономическое чудо схожими методами. В течение десятилетий фонды потребления жестко ограничивались, государство решительно перераспределяло их в фонды развития. Смогут ли либералы заставить частный бизнес оплатить новую индустриализацию? Вряд ли удастся заставить широкие массы на 15–20 лет затянуть пояса, позволив при этом буржуазии потреблять на уровне мировых элит. Осуществление мобилизационного рывка требует консолидированных усилий всего общества, а не только тяглового люда.

Другой аспект того же вопроса. Народ поддержит новую власть только в том случае, если она возьмет курс на восстановление полноценного социального государства. То есть капиталу придется еще оплатить и «велфэр стейт», а значит, элите придется радикально сократить свое потребление. Выходит, либералы должны будут вводить прогрессивную шкалу налогообложения, поставить «железный занавес» на пути утечки капитала, что возможно сделать путем запрета на внутреннюю конвертацию рубля (в Китае юань до сих пор не обменивается на валюту). Либералы должны будут внедрить систему планового развития экономики и директивного инвестирования, осуществить широкую национализацию в банковской сфере, транспорте, энергетике.

Я не стану утверждать, что условные Ходорковский или Навальный, придя к власти, не смогут осуществить все вышеперечисленное. Но, совершенно точно, для этого либералам придется преодолеть свою классовую сущность, перестать быть выразителями интересов капитала и полеветь настолько, что термин «либералы» к ним будет применять непозволительно. В противном случае они не смогут удержать власть.

Стоит ли возрождать «совок»?

В настоящее время градирование политических сил по шкале «левые — правые» весьма затруднительно, а в некоторых случаях вообще невозможно. Дело в том, что успех на выборах той или иной партии зависит не от популярности ее политической платформы, а от успешности PR-кампании. Все политики вынуждены обещать практически одно и то же — то, что понравится «среднему» избирателю. Избиратель же все более усредняется, находясь под непрерывным воздействием масс-медиа, практически утратившим какую-либо политическую окраску. Наступило время тотального торжества популизма, который, надеюсь, станет могильщиком представительской демократии, что даст шанс утвердиться модели всеобщей демократии.

В РФ политическая система носит имитационный характер, все системные партии — пропагандистские инструменты власти, а внесистемные — глубоко маргинальны. Тем не менее в период революционной ситуации происходит четкая поляризация политических сил, группирующихся вокруг двух антагонистических центров. В случае «цветной» революции в РФ противостоящие силы можно будет маркировать как сторонников тирании (запутинцы) и сторонников демократизации, которых условно можно назвать либералами по причине явного доминирования последних в числе активных противников правящего режима. При этом все прочие антипутинские группировки, любого политического окраса, однозначно примкнут к либералам.

Что касается системных политических партий, то никакой самостоятельной роли в переломный момент они играть не смогут. Партийные боссы намертво связаны с кремлевским режимом (включая штатных «оппозиционеров»), а партийные низы расколются, приняв ту или иную сторону, либо останутся пассивными наблюдателями, как и подавляющая масса обывателей. Армия, как водится в таких случаях, займет нейтралитет, а силы карателей будут защищать правящий режим без фанатизма и лишь до тех пор, пока будут уверены в непобедимости рейха.

В тот самый момент, когда станет очевидно, что тирания пала и сторонники демократизации победили, начнется стремительная поляризация сил внутри победившей стороны. Новое противостояние будет выстраиваться вокруг оси «либералы — социалисты». Попробуем сформулировать суть конфликта. Либералы, разумеется, провозгласят своей целью строительство «нормального» капитализма со всеми его атрибутами — правовым государством, независимой судебной системой, свободными СМИ, парламентской демократией и т. д. На словах это будет звучать красиво, но на деле возникнет большая проблема с контролируемыми государством хозяйственными активами, а это порядка 70 % всей экономики. Кто возьмет их под контроль — тот и станет хозяином страны.

Вот только вариант новой масштабной приватизации вряд ли получит одобрение общества, а с мнением масс, «проснувшихся» в ходе революции, придется считаться. Социалисты тут же оседлают этот тренд и будут настойчиво добиваться не только сохранения контроля государства над энергетикой, транспортом, ВПК, но и начнут требовать полной национализации всех жизненно важных секторов народного хозяйства, и даже начнут угрожать пересмотром всех приватизационных сделок за прошедшие четверть века. Это, конечно, чистой воды популизм. Приватизированная в 90-е собственность если и сохранилась, то уже не раз сменила хозяев, но популисты имеют все шансы победить в ходе честных выборов в бедной стране, где население жаждет немедленного торжества справедливости.

Справедливость в представлении масс, склонных к тому же к радикальному этатизму, воплощается в восстановлении социального государства, которое, кстати, является обязательным атрибутом «нормального» капитализма. И если капитал не собирается нести это бремя, то ему придется бежать из страны. Но капиталу физическому убежать практически невозможно, мобильностью отличается лишь финансовый капитал. И в этом вопросе между правыми и левыми возникает еще одно противоречие. Либералы ратуют за открытую финансовую систему и свободное движение капитала. Их оппоненты — за национализацию банковской системы и запрет на вывоз капитала.

Наконец, водоразделом между левыми и правыми станет вопрос о соотношении в экономике свободного рынка и государственного планирования. Вопрос, какой механизм эффективнее, — это не вопрос. В период мобилизационного рывка рулят централизованное планирование и почти тотальное госрегулирование. Причем это правило универсально для любого типа экономики. Даже в самых рыночно-капиталистических странах в тот момент, когда им нужно было вылезать из экономической ямы, расцветал махровый «сталинизм».

Про рузвельтовский необольшевизм как способ преодоления Великой депрессии сказано уже немало: и про принудительный труд за миску похлебки миллионов безработных в трудовых лагерях, и про изъятие у населения под страхом уголовного наказания наличного золота, и про масштабные государственные инфраструктурные проекты. Эффективная модель планово-рыночной экономики реализуется в современном Китае, причем план стоит на первом месте: ЦК КПК решает, в каком городе какие предприятия строить, а частный капитал может взяться за реализацию этого проекта, а может и не браться. Но частник не может решать, где и что строить. Менее известен пример успешного применения принципов планового хозяйствования в такой консервативной и либеральной стране, как Великобритания. Процитирую пост «Монархия и социализм» блогера alexandrov_g:

«План этот, хотя его творцом сегодня считается Эттли, был разработан в самом начале войны, и война лишь убедила правящую верхушку Англии в верности и своевременности Плана. С тем чтобы массовое сознание успело свыкнуться и поиграться с мыслями, изложенными в Плане, была устроена «утечка». Некоторые пункты плана были в общих чертах изложены в появившейся в январе 1941 года статье, опубликованной в газете Picture Post издателем Томом Хопкинсоном. Статья называлась «План для Британии». В декабре 1943 года «План для Британии» был немного раскрашен, к нему добавили деталей, и он обрел вид документа. Документ этот стал известен как The Beveridge Report.

В 1945 году Англия дала Плану ход. «Отчет Бевериджа» был планом по построению в Англии социализма.

План — это план. Само слово подразумевает некую последовательность действий, долженствующую привести нас к поставленной цели. Вот что сразу же сделало правительство Эттли — оно создало Центральную плановую комиссию (Central Planning Comission), призванную определить, что подлежит национализации, а также установить очередность.

Были оставлены на местах все появившиеся во время войны организации, занимавшиеся контролем и ограничениями, война для государства продолжалась, и даже и более того, с целью всемерно уменьшить импорт были введены новые ограничения, а также было заявлено, что многие «временные» меры становятся постоянными. Эттли перешел от слов к делу очень быстро, уже в октябре 1945 года в парламент был представлен законопроект о национализации Банка Англии. Законопроект стал законом 14 февраля 1946 года. С этого момента пункты Плана начали неумолимо претворяться в жизнь. Давайте ознакомимся с Планом вчерне, а потом остановимся на некоторых его деталях и рассмотрим их подробнее.

1. Первым делом был национализирован Банк Англии. Лейбористы (даже и простые члены партии, не говоря уже об Эттли, который одно время преподавал экономику в Лондонской школе экономики) очень хорошо понимали, что они не могут проводить реформ, не получив в свои руки монополию на кредитование. В Англии должен был остаться только один источник денег и решать, чье поле и в каком объеме получит влагу, должно было только и только государство. Ну и понятно, что не государство вообще, а государство свое, родное.

2. Угледобывающая промышленность.

3. Радиовещание (речь шла о Би-би-си).

4. Социальное страхование (социальную страховку получал каждый член общества, «entire nation»).

5. Гражданская авиация (сюда входили и гражданские аэродромы со всеми сооружениями и сопутствующими службами).

6. Телекоммуникации.

7. Горнорудная и сталелитейная промышленность.

8. Здравоохранение.

9. Атомная энергетика (под этим скрывалось стремление правительства контролировать все в области «атома», начиная с информации и заканчивая лицензированием и патентами).

10. Предприятия легкой промышленности не подлежали национализации, однако была сделана оговорка, что они остаются в частном владении до тех пор, пока их деятельность признается «эффективной», эффективность же определялась комиссиями, куда входили представители профсоюзов, менеджмента и правительства, рекомендации по исправлению ситуации отправлялись в Министерство торговли.

11. Электроэнергия.

12. Газ.

13. Транспорт. Сюда входили железные и автомобильные дороги, каналы, доки и портовые сооружения. В последнем случае не национализировались суда. Железнодорожные компании в ответ развернули газетную кампанию, призванную дискредитировать национализацию, провозгласив даже fight to finish, то есть «борьбу до конца», но государством эта антиправительственная пропаганда была тут же задушена на корню.

14. Нефтедобывающая промышленность. Поскольку нефть тогда не была тем, чем она является сегодня, то приоритетность национализации этой отрасли была признана второстепенной, и к этому вопросу было решено вернуться в 1950 году.

15. Сельское хозяйство. Фермы не обобществлялись и не национализировались, однако правительство уделило «деревенщикам» самое пристальное внимание. На пять лет было продлено положение, существовавшее в войну. Министерство сельского хозяйства по-прежнему определяло, что именно и в каких объемах должен производить фермер (во время войны многие животноводческие хозяйства были переведены на производство зерна), на четыре года вперед были установлены фиксированные закупочные цены на мясо-молочную продукцию. Образованные правительством комиссии определяли «эффективность» ферм на местах, фермы, признанные «неэффективными», «ставились на контроль», и им давался срок на «устранение недостатков», если это не помогало, то нерадивые лишались права на собственность. Было заявлено, что в долгосрочном плане целью является национализация земли.

Как меланхолично писал по горячим следам Роберт Эрганг — «The Nationalization Plan was definitely socialistic», да Англия этого и не скрывала, она лишь из пропагандистских соображений декларировала, что этот социализм, социализм по-английски, «is not Moscow-inspired», то есть что он «не инспирирован Москвой»».

Левые как защитники капитала

Состояние России, пережившей путинизм (если переживет, конечно), будет куда более плачевно, чем положение послевоенной Британии, потому антикризисный план будет еще жестче. Но способны ли будут либералы, выражающие интересы капитала, наступить на горло собственной песне? Для этого им придется не просто вылезти из своей классовой шкуры, а совершенно переродиться, осуществить отделение власти от собственности, как это сделали в 1945 г. лейбористы под руководством Клемента Эттли, победив на выборах консерваторов, возглавляемых Черчиллем. Я не буду полностью исключать возможность такого перерождения либералов, но положа руку на сердце вынужден признать, что эта вероятность исчезающе мала.

Стоит отметить, что либеральный лагерь отнюдь не монолитен, политический либерализм — слишком широкое понятие. Есть такое течение, как экономический либерализм, иначе называемый рыночным фундаментализмом. Фундаменталисты выступают за «чистый» рынок, лишенный какого-либо контроля со стороны общества, роль государства у них сводится к защите прав частной собственности и охране порядка, его социальная функция сведена к минимуму, реальная власть принадлежит капиталу. Когда критики называют путинский режим либеральным, они не во всем грешат против истины, в экономике путиноиды черпают вдохновение в рыночном фундаментализме, хоть в остальном они — чистые фашисты.

Гипертрофированная роль государства на первый взгляд идет вразрез с постулатами экономического либерализма, но специфика РФ заключается в том, что оно превращено правящим классом, то есть мафией, в свою собственность, в суперкорпорацию, выполняющую уже совершенно негосударственные функции. Если нормальное государство есть форма организации общества и инструмент защиты интересов населения, то при путинизме государство мутировало в средство обогащения кучки своих бенефициаров и в инструмент сохранения их господства. Если смотреть с этих позиций, в вопросе о роли государства у путинистов нет принципиальных противоречий с рыночным фундаментализмом, проповедующим, что любой способ обогащения является допустимым, если он эффективен.

Экономическому либерализму противостоит социальный либерализм, суть которого можно выразить в формуле «легитимно то, что служит интересам общества». Соцлибы — убежденные сторонники социального государства, а частную собственность они допускают лишь в формах, не угрожающих примату интересов социума над интересами капитала. И если в идеальной модели либеральных фундаменталистов парламентская демократия является формой контроля буржуазии над государством, то социал-либералы понимают демократию как инструмент контроля над капиталом со стороны общества. То есть они последовательно выступают за отделение власти от собственности, что определяет их место в левом сегменте политического спектра. Исторически социальный либерализм выступил предшественником социал-демократии, а из нее уже развился коммунизм.

Можно ли сегодня определить хотя бы приблизительно контуры левого политического субъекта, способного претендовать на гегемонию? Нет, это сейчас невозможно. Дело в том, что их социальная база находится в глубочайшем анабиозе. Если внесистемные либералы имеют опору в среде так называемого среднего класса, который себя хоть как-то осознает и политически идентифицирует, то широкие народные массы пребывают в наркотическом угаре от кремлевской пропаганды, находясь в совершенно десубъектизированном состоянии. Политика для обывателя — это не борьба за свои права и интересы, а хождение строем раз в несколько лет на имитационные «выборы» и принудительное посещение митингов в честь очередной годовщины «крымнаша». Если в обществе нет запроса на левую идею, то не может возникнуть и левого политического субъекта.

Этот субъект быстро возникнет только в ходе революции по мере пробуждения масс и «закипания» широких слоев общества. Напомню, что ленинская партия была образована только в апреле 1917 г., до того момента большевизм существовал лишь в виде маргинального течения социал-демократического толка, которых было немало. Маргинальных левых группировок и сегодня предостаточно, но они носят характер нестабильных карликовых сект.

Многие воспринимают определение «маргинал» чуть ли не как оскорбительное, однако ни малейшей негативной коннотации в это слово я не вкладываю. Маргинальная политическая организация — это объединение сторонников той или иной политической доктрины, не имеющее социальной базы, то есть поддержки в обществе. У такой организации есть члены, их могут быть даже тысячи, но отсутствуют СТОРОННИКИ. Классической маргинальной сектой, несмотря на свою относительную массовость, была лимоновская НБП, что наглядно продемонстрировали попытки нацболов участвовать в муниципальных выборах, выдвигая кандидатов по одномандатным округам. Агрессивная энбэпэшная символика и радикальная риторика скорее отпугивали, чем привлекали обывателя.

Схожая ситуация наблюдалась у тюлькинской РКРП: партия имела единственного депутата в региональном парламенте, да и тот побеждал, не удивляйтесь, во многом благодаря властному административному ресурсу. Просто дело происходило в Тюменской области в период «сепаратизма» северных нефтегазовых автономий. Так что хоть первый секретарь обкома РКРП Черепанов и драл на митингах глотку против буржуазного антинародного режима, но в конфликте с северянами горой стоял за южан, за что тюменский губернатор и обеспечивал ему финансовую и административную «крышу». Как только конфликт между субъектами федерации разрешился, нужда в услугах Черепанова отпала, и череда его электоральных побед прервалась.

Пока что из внесистемщиков только либералам удается продемонстрировать готовность перешагнуть свою маргинальность, что показали массовые белоленточные протесты в декабре 2011 г., имевшие исключительно либеральную повестку. Ни «болотный» погром 6 мая 2012 г., ни ужесточение репрессивного законодательства, ни травля в СМИ, ни даже безумный разгул «крымнашизма» не смогли раздавить либералов. Весной 2014 г. в момент наивысшего накала имперско-шовинистического психоза последним удалось вывести в столице на Марш мира под украинскими флагами порядка 30 тысяч человек. Массовый характер носили и шествия в память Немцова. По мере нарастания кризиса в отношениях с Украиной и Западом из-за войны на Донбассе позиция либералов, которая в угаре «русской весны» многими воспринималась как пронацистская и национал-предательская, будет находить все более широкую поддержку. А экономический кризис, спровоцированный авантюрной политикой Кремля, вскоре позволит им эффективно использовать свою пропагандистскую «тяжелую артиллерию» в виде антикоррупционной риторики (она дает мобилизационный эффект только в ситуации длительного или резкого обнищания населения).

Либералы являются пусть пока очень аморфным, но все же политическим субъектом, потому что имеют социальную базу в лице малочисленного, незрелого и слабого среднего класса, который, несмотря ни на что, все же возник и начал искать возможность политического самовыражения. Средний класс, сконцентрированный по большей части в относительно благополучных столицах, вполне может в ближайшие годы сыграть роль тарана в «цветной» революции, которая, в свою очередь, неминуемо выведет из спячки ныне безвольную биомассу, ранее считавшуюся народом. И только это пробуждение субъектизирует левых, дав им массовую поддержку и возможность поставить в повестку вопрос перерастания «цветной» революции в социальную.

Пока же левые революционные организации находятся в эмбриональном состоянии, переживая фазу поисков себя. Поэтому анализировать их популистские манифесты и совершенно оторванные от реальности программы смысла не имеет. Пожалуй, единственный субъект (глубоко маргинальный, конечно), который смог внятно сформулировать левую повестку программным, а не пропагандистским языком, — центр научной политической мысли и идеологии под руководством Степана Сулакшина. Собственно, Центр Сулакшина и специализируется на анализе проблем переходного периода, пытаясь просчитать оптимальную траекторию движения от краха путинизма к социальному государству. Не стану пересказывать суть разработок Центра, любой желающий может ознакомиться с ними на сайте ЦНПМИ. Постараюсь кратко описать те грабли, на которые рискуют наступить левые в случае прихода к власти.

Для начала стоит упомянуть о том, что левая идея в том смысле, в каковом она понимается на Западе, в РФ отсутствует, она совершенно несовместима с национальной идентичностью русских. Дело в том, что левая идея базируется на идее солидарности (не путать с солидаризмом — важной составляющей правых идеологий!). Если объяснить простыми словами, то солидарность выражается в том, что люди объединяются для совместных действий с целью защиты общественных интересов. Если рабочие завода «Фольксваген» в Чехии бастуют, требуя увеличения зарплаты или улучшения условий труда — они защищают свой личный корыстный интерес. Но если к этой забастовке присоединяются рабочие концерна в Германии, выступая в поддержку своих чешских товарищей, — они проявляют солидарность (классовую, можно даже сказать), защищая не личный, а общественный интерес.

На этом и базируется левое политическое движение, основанное на солидарности индивидов, отстаивающих общие интересы общества, часто в ущерб личным. Например, в европейском левом движении сильна экологическая составляющая, в свою очередь, движение зеленых насквозь левое, и зеленые часто блокируются с социалистами всех мастей на выборах или создают парламентские коалиции. Если зеленые требуют сокращения доли использования минерального топлива в электрогенерации, настаивая на использовании только «чистых» источников энергии, тем самым они защищают право людей дышать свежим воздухом и видеть над головой голубое небо, а не дым угольных электростанций. Но одновременно это означает, что платить за «зеленое» электричество потребителю придется кратно больше, что с утилитарной точки зрения невыгодно. Но между выгодой и интересами общества левые отдают предпочение второму.

В России же левая идея базируется на комплексе экономической неполноценности бедных и подпитывается идеей социального реванша — раскулачить богатых и вернуть низам утраченные социальные гарантии. Однако, к сожалению, уровень социального развития русских людей крайне низок, и понимают социальную справедливость они чаще всего по шариковской формуле «Все отнять и поделить». Солидарность для них — вообще какая-то абстракция. Уходящее поколение еще помнит, что 1 мая в СССР отмечался День международной солидарности трудящихся, но мало кто может раскрыть смысл этой казенной формулировки. Сегодня для населения РФ первомайские выходные — это праздник шашлыка, и не более того. Тем более никто даже не догадывается, что 20 декабря в мире отмечается международный День солидарности.

Солидарность — явление для русских органически чуждое. Можете ли вы привести хоть пару примеров, когда бы они устроили забастовку не за выплату просроченной на год зарплаты, а в поддержку кого-то или чего-то. Тем более трудно себе представить забастовку под политическими лозунгами — а это и есть солидарная борьба в интересах общества. Как ни странно, в России больше левизны у либералов, чем у тех, кто декларирует приверженность социалистическим взглядам. Это именно либералы устраивали хоть не очень убедительные и малочисленные, но антивоенные манифестации. Это либералы изредка демонстрируют солидарность с политзаключенными вне зависимости от их политических взглядов, гражданства или национальности (хотя, замечу, именно левые должны, по идее, быть интернационалистами!). Кто из российских леваков протестовал против преследования украинцев на волне крымнашной шпиономании или требовал освобождения похищенной на территории чужой страны Надежды Савченко? Что-то я не припоминаю такого.

Я не зря упомянул, что солидарность чужда русской идентичности. Способность к солидарным действиям для защиты своих интересов проявляется на двух полюсах: либо коллективизм в действии свойствен архаичным народам, людям традиционного общества, обладающим сильным социальным инстинктом; либо солидарность возникает в высокоразвитых, так называемых постиндустриальных обществах, где является результатом высокого уровня образования, развитой культуры социального взаимодействия в сложных формах. Первый тип архаичной солидарности можно легко проиллюстрировать на примере землячеств в армии или больших мегаполисах, этнических преступных группировок или религиозных общин. Кто служил или сидел, тот знает, что кавказцы или среднеазиаты мгновенно сбиваются в стаю в казарме или тюремном бараке. В любом провинциальном городе России вы обязательно найдете сильное азербайджанское, чеченское, ингушское, таджикское, армянское землячество, вокруг которого формируется экономическая, культурная, а часто и криминальная инфраструктура.

Но нигде в мире вы не встретите подобных русских землячеств, тем более глупо предполагать, что эти общины будут связаны с исторической родиной. Школьники в Швеции и студенты в Испании устраивали демонстрации в поддержку, например, преследуемых в России «кощуниц» Pussy Riot. Но русским, свалившим из путинского рая, в 99 % случаев совершенно плевать на тех, кому не повезло там находиться. То же самое по любому другому случаю — от убийства Немцова до лесных пожаров в Приморье. Голос русской диаспоры, насчитывающей не менее 15 миллионов человек, совершенно не слышен из-за рубежа. Русские явно стараются избегать друг друга за границей, предпочитая устраиваться в одиночку.

Пример не архаично-инстинктивной, а сознательной солидарности демонстрирует нам средний класс индустриально развитых государств Европы, Америки, в Корее, Гонконге, Израиле, начиная с того самого момента, когда он становится массовым, то есть с 60-х годов прошлого века, отмеченных массовым антивоенным движением в США или студенческой революцией 1968 г. во Франции. Сегодня бурно развиваются практики цифровой, виртуальной солидарности. Приведу пример из близкой мне профессиональной сферы. В России в политической сфере работать за идею не принято, только за деньги, в то время как в Европе или США вся уличная агитация держится на волонтерах, публичные политики собирают пожертвования в десятки миллионов долларов на ведение избирательной или общественной кампании от обывателей. Это яркие примеры социальной солидарности.

Почему же русские к этому не способны? Во-первых, им традиционно был свойствен индивидуализм, противопоставление «свое — общественное» у них в крови. Что вы видите в любой нашей деревне? Прежде всего — заборы, из-за которых выглядывают крыши домов. Стремление отгородиться от мира, обособиться у русских в крови. Тот, кто хоть раз пробовал собрать в своем доме общее собрание и решить какой-нибудь общественно значимый для ТСЖ вопрос, понимает, насколько мало русские способны к взаимодействию даже в таких мелких и чисто шкурных вопросах. Смешно, но исключением всегда является только одна тема — возведение вокруг двора забора, чтобы чужие не парковались.

Во-вторых, неспособность к эффективному социальному взаимодействию объясняется переходным характером от архаичного типа сознания, свойственного сельскохозяйственной общине (тут уж сама природа заставляет взаимодействовать), к типу сознания, свойственного обществу модерна, то есть человеку индустриальному, урбанизированному. Формально индустриальный переход советское общество совершило в 60-х годах прошлого века, когда городское население стало преобладать над сельским, но для адаптации вырванного из природной среды индивида к новым условиям требуются десятилетия, поскольку инерция сознания обладает большой силой.

Проблемой именно советского индустриального перехода стало то, что десятки миллионов крестьян, будучи вырванными из традиционной культурной среды, не попали в сложившуюся урбанистическую культуру, потому что таковая существовала только в отдельных «регулярных» городах вроде Петербурга, Одессы, а большинство старых городов, включая Москву, являли собой своего рода гигантские деревни, разросшиеся вокруг барских усадеб. В СССР к началу 20-х годов существовали лишь очаги урбанизма, которые захлестнул девятый вал выходцев из деревни.

В итоге старый культурный багаж ими был утрачен за ненадобностью, а вот с приобретением новых, более сложных социальных навыков в условиях казарменного социализма вышла заминка, потому что не было в большинстве советских городов того культурного ядра, которое бы задавало высокие стандарты социальной организации, а там, где оно было, оно не успевало переваривать гигантский людской поток из деревни и в итоге вынуждено было перейти к обороне, то есть культурный городской социум решал задачу своего выживания, будучи теснимым со всех сторон бетонными бараками спальных микрорайонов, где хорошо адаптировался только опыт тюремного барака. Это, кстати, основная причина бешеной популярности блатного шансона в советском обществе.

Итак, старые принципы социальной организации были утрачены вместе с архаичным коллективным инстинктом, новые еще не сложились, социальное сознание большинства русских людей оказалось деформировано шоковой урбанизацией, произошедшей буквально при жизни одного поколения. Поэтому сейчас происходит лишь поиск новых форм социальной солидарности, основанных не на инстинктах, а на осознанном выборе. Поэтому все, что говорилось о левой идее выше и будет сказано ниже, следует воспринимать в гипотетическом ключе. Это рассуждения о возможной роли левого движения в будущем политическом кризисе, в ходе которого оно, возможно, сформируется и заявит о себе, в чем, если честно, никакой уверенности у меня нет. Трудно рассуждать о том, каким вырастет дерево, наблюдая лишь проросшее семечко. Тем не менее я попытаюсь.

Хроническая левацкая болезнь — этатизм, то есть преклонение перед государством, упование на его универсальность и всесилие. Никто не спорит, что государство, отделенное от собственности, в кризисной ситуации способно показывать чудеса эффективности за счет сверхконцентрации ресурсов в своих руках и грамотного планирования. Доказательством тому служит феноменальный успех сталинской индустриализации и китайское экономическое чудо. Однако всякий мобилизационный рывок должен завершаться переходом к режиму эволюционного генезиса, формированием эффективных институтов развития, способных к саморегуляции. В Советском Союзе переход от революционно-мобилизационного к поступательному этапу развития произошел в середине 50-х годов, однако модель государства была фактически законсервирована, оно стремительно утратило дееспособность и развалилось в течение 30 самых мирных лет за всю предыдущую историю страны. Парадокс: советский проект изменил мир, но он не смог изменить себя, приспособиться к новым условиям и потому издох.

В сегодняшних условиях государство, как коллективный кризисный менеджер, может быть эффективно только в период догоняющего (восстановительного) рывка. Но чтобы выйти на опережающие темпы роста, нынче требуется концентрация не миллионов рабочих рук, роющих каналы и прорубающих тайгу железнодорожными магистралями, а прежде всего миллионы творческих голов — это есть главный драйвер экономики знаний, то есть экономики, дающей максимальный прибавочный продукт при минимизации затраченных ресурсов. Но интеллектуальный капитал не менее «текуч», чем капитал финансовый, и, как ни странно, его невозможно купить.

Для всякого творческого человека важна в первую очередь творческая самореализация, а вовсе не деньги, они лишь побочный продукт успеха. Нет такого ученого, изобретателя, художника и спортсмена, который отказался бы от любимого дела в обмен на богатство. Факт же заключается в том, что тоталитарные государственные системы не способны эффективно мобилизовать творческий потенциал населения, а те таланты, что расцветают вопреки системе, стараются сбежать за железный занавес. Да, серая масса лояльна и даже «патриотична», но она не способна к прорывам. В XXI веке эффективное государство — это вовсе не робокоп с дубинкой, а скорее мудрый профессор, способный вдохновить своих студентов на безумную творческую авантюру, ставящую под сомнение существующие научные догмы и принципы. В этом суть прогресса. Так что если левые не желают повторить судьбу КПСС, им следует изжить в себе этатизм, и чем скорее, тем лучше.

Второй масштабный левацкий недостаток вытекает из первого — эти ребята слишком империалисты (я говорю, разумеется, исключительно о русских леваках). Для них восстановление империи представляется настолько значимой задачей, что многие склонны считать ее чуть ли не первоочередной. Как ни парадоксально, но это во многом сближает их с националистами самого фашистского толка, для которых «собирание земель русских» есть священный фетиш. Не случайно воевать за «русский мир» на Донбасс первыми ринулись леваки и националисты (в среде последних произошел серьезный раскол по украинскому вопросу).

Симпатии леваков к Лугандонии не играют никакой роли, пока они выражают их в своих бложиках, но, придя к власти, им придется заключать новый «брестский мир» с Западом и нормализовать отношения с Украиной. Насколько эффективно они способны будут это сделать — вот в чем вопрос. Еще раз повторяю аксиоматическую истину: революционный субъект должен преодолеть свою классовую сущность и стать выразителем интересов общества в целом — только в этом случае он способен удержать власть. Надеюсь, не надо доказывать, что общество в целом совершенно не желает войны на Украине, тем более такой, в которой придется участвовать сотням тысяч русских солдат.

Что касается «собирания земель», так этот процесс невозможно осуществить с помощью реактивных систем залпового огня «Град». Возьмите любой сколь угодно ограниченный кусок суши (хотя бы микроскопически маленький, как Сингапур) и реализуйте на нем такой успешный и привлекательный СОЦИАЛЬНЫЙ проект, чтобы соседние народы и страны страстно возжелали стать его частью. Украина ведь не потому желает влиться в Европу, что бандеровцы якобы двадцать лет промывали украинцам мозги русофобской пропагандой, а хотя бы потому, что в той же Германии средняя зарплата 2300 евро, а в РФ и 500 евро — недостижимая для большинства мечта. Лузер никогда не будет примером для подражания, с ним не ищут дружбы, а РФ — ярко выраженное государство-лузер абсолютно во всех сферах. При этом этот лузер еще и по-гопницки агрессивен, что только усиливает антипатии к нему.

Наконец, упомяну самое главное — чудовищный инфантилизм левых в области экономики. Да, реальная жизнь быстро лечит книжные, диванные и кухонные заблуждения, но они могут очень дорого стоить. Большевики, придя к власти, тоже были уверены, что цены можно устанавливать директивно, а всякую «спекуляцию» искоренит ЧК. В итоге они быстро убили торговлю, что поставило города на грань голода. Когда ошибка была осознана, они начали проводить в жизнь НЭП, что категорически противоречило их идеологическим клише, но зато было экономически целесообразно. Им пришлось преодолеть свою классовую сущность и вступить в симбиоз с буржуазией, пусть и мелкой. Но тупиковая политика военного коммунизма как способ преодоления созданного ими же самими кризиса стоила, возможно, сотен тысяч жизней.

Так вот, сегодняшние социалисты свято убеждены, что все проблемы можно легко решить путем перераспределения ресурсов: мол, отберем у олигархов их незаконно присвоенные капиталы, и денег хватит и на обеспечение социальных гарантий населению, и на развитие. Многие вообще считают, что стоит только вернуть под контроль государства прихватизированные буржуазией недра, как на страну прольется золотой дождь. Это чудовищное по масштабам заблуждение, которое становится очевидным, если привести несколько цифр.

В Норвегии на одного жителя добывается в год 40 т нефти, из которых львиная доля идет на экспорт, в РФ — 4 т, причем экспортируется порядка 2,4 т, остальное потребляется внутри страны. То есть в год на одного гражданина продается за рубеж нефти меньше, чем на $800, из которых по грубой прикидке $200 — это издержки производства, а маржа составляет 600 баксов. Но это вовсе не означает, что, экспроприировав у олигархов нефтяные компании, вы тут же увеличите национальный доход на эти $600 на душу. Ведь сегодня порядка 80 % маржи государство изымает в виде налогов, а оставшиеся 20 % — это и зарплата нефтяников, и инвестиции в отрасль, и дивиденды акционерам, которые составляют никак не более 1 % от цены барреля.

Ну, национализируете вы скважины, буровые установки, насосные станции, трубопроводы и прочее железо, которое по балансовой стоимости может оцениваться хоть в триллион долларов. Но железо само по себе не сделает вас богаче. На самом деле национализация нефтяной отрасли сделает каждого гражданина богаче лишь на $5 в год (!!!), а реально значительно меньше, поскольку свой гешефт сырьевые магнаты получают вовсе не за счет чистой прибыли, а за счет проедания кредитов и основных фондов. По сути, они ведут себя не как капиталисты, то есть не преумножают капитал, а бездарно проматывают его. Не случайно капитализация той же «Роснефти» год от года только снижается, а у «Газпрома» долги скоро рискуют превысить капитализацию.

Грубая свальная национализация в духе «все отобрать и поделить» принесет экономике не пользу, а только вред. Если уж говорить узко о нефтяной отрасли, то национализация и консолидация всех активов в руках госмонстра — это худшее, что можно придумать. Отрасли нужна демонополизация — это реально поможет повысить ее эффективность. Покажу на элементарном примере. Большинство российских нефтяных месторождений истощенные, дебет скважин падает, они обводняются, и добыча на них в конечном итоге становится нерентабельной. Но нерентабельна она только для крупной компании. Если у нее 10 тысяч скважин, то выгоднее половину вообще бросить, притом интенсифицировать добычу на 5–15 % высокодебитных скважин, на которых промысловые издержки не превышают, грубо говоря, $10 за баррель. Напомню, что 80 % маржи государство отжимает в виде налогов, потому добыча дорогой нефти для оператора убыточна.

Посему целесообразно сформировать пакет лицензионных участков с трудноизвлекаемыми запасами и распределить его среди сотен, да пусть даже тысяч малых компаний, которые будут специализироваться на эксплуатации малорентабельных месторождений, где промысловые издержки могут доходить до $30. Разумеется, государство станет применять льготное налогообложение по каждому лицензионному участку. Пусть при промысловых издержках в 30 баксов за бочку черной жижи казна возьмет себе только $3. Что это даст: увеличатся налоговые поступления в бюджет, пусть и незначительно, возрастет коэффициент извлечения нефти (значительно), будут созданы новые рабочие места, и самое главное — произойдет качественный скачок в технологиях нефтедобычи, потому что у множества компаний появится колоссальный стимул для увеличения нормы прибыли путем снижения промысловых издержек.

Именно этот фактор стал двигателем американской сланцевой революции, когда в течение нескольких лет себестоимость сланцевой нефти благодаря стремительному прогрессу технологий упала со 120 до 32 долларов за баррель. Стоит отметить, что сланцевые компании преимущественно малые, гигантским корпорациям этот рынок малоинтересен. Гиганты же абсолютно доминируют на шельфе, где добыча требует колоссальных инвестиций, неподъемных для среднего бизнеса. Для России демонополизация рынка нефтедобычи тем более актуальна, что страна катастрофически отстает технологически в области нефтесервиса, и шанс наверстать его дает именно частная инициатива, а не усиление госрегулирования.

Ничего страшного я не вижу и в сохранении крупных частных добывающих компаний. Все, что требуется, — изменение правил игры: отныне любой оператор добычи будет сдавать нефть государству по фиксированной цене, в которую закладывается, скажем, 5 %-ная норма прибыли. Хочешь иметь больше — совершенствуй технологию добычи. А на экспорт нефти будет существовать государственная монополия. Это не только повысит доходы казны при росте котировок «черного золота», но и предотвратит утечку капитала — ведь валюта будет концентрироваться в руках государства, которое просто перестанет продавать ее на свободном рынке. Вывозить рубли можно сколько угодно — для экономики это благо. Оплачивать импорт — ради бога. Для этого валюта не нужна совершенно, импортер перечисляет средства в рублях по курсу на счет в ЦБ, а тот переводит средства зарубежному контрагенту в необходимой денежной единице. Но купить валюту, чтобы приобрести, например, замок на Лазурном берегу, никто не сможет.

Как видим, в современных условиях даже в сырьевом секторе нужна не национализация, а демонополизация и широкое привлечение частного капитала, прежде всего — капитала интеллектуального. Перераспределение национального дохода в пользу неимущих слоев, на что уповают левые популисты, с экономической точки зрения совершенно бессмысленно просто потому, что перераспределять нечего. Смысл имеет форсирование инвестиций в основные фонды и краткое увеличение производительности национального хозяйства путем наращивания добавленной стоимости труда. Наращивание эксплуатации природной ренты уже физически невозможно.

Теперь подумайте: какой идиот станет инвестировать в реальный сектор, если над ним висит угроза тотальной или выборочной национализации? Для инвестора в первую очередь важны четкие и ненарушаемые правила игры, из которых важнейшим является гарантия прав собственности. Сила государства проявляется не в решимости отобрать актив у экономического субъекта, а в способности СТИМУЛИРОВАТЬ высокопродуктивный труд в интересах общества.

Способны ли будут социалисты, придя к власти, изжить свою классовую сущность, преодолеть синдром Шарикова (все отнять и поделить), не стать заложниками собственных популистских лозунгов? Если не смогут, то неминуемо будут сметены. Революция не прощает тех, кто не способен учиться на ошибках. И поверьте, лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих.

Третий — лишний

Осью любой революция всегда является поляризующий общество конфликт между старым и новым, между традицией и модерном. Противостоят друг другу абсолютные противоположности: диктатура против демократии, республиканцы против монархистов и т. д. Политический центр всегда полностью размывается между противостоящими полюсами. Если в политически стабильном обществе чаще всего доминируют центристские партии, а радикалы маргинализируются, то в период бурных перемен картина прямо противоположная.

Причем в случае убедительной победы одной из сторон победитель никогда не остается на арене в одиночестве, альтернативная ему сила возникает буквально ту же секунду. Буржуазное Временное правительство и социалистический Петросовет возникли практически одновременно в тот самый момент, когда крах царизма стал очевиден. Белое движение начало активно действовать уже через несколько дней после большевистского переворота. Движение «Антимайдан» начало формироваться еще до того, как Янукович успел добежать до российской границы.

Верно и обратное: до момента окончательной победы одной из сторон в ходе революции никакой «третьей силы» быть не может по определению, как невозможна и никакая выжидательная позиция над схваткой. Та политическая сила, что пытается самоустраниться от борьбы, подписывает себе смертный приговор. Показателен в данном случае пример КПУ, которая в горячие майданные дни 2013–2014 гг. так и не определилась со стороной: она полностью утратила свою социальную базу и бесславно прекратила свое существование, причем не только на Украине, но и в ЛНР/ДНР, где ее формально никто не запрещал и фактически не разгонял. Даже полностью разгромленная и запрещенная януковичевская Партия регионов смогла реинкарнироваться и пройти в Верховную раду под именем «Оппозиционный блок», трусливые коммуняки не имели и этого шанса.

Тем смешнее наблюдать за тем цирком, который творится в сегменте маргинальной российской политики. Каждая вторая новообразованная «партия» норовит пафосно объявить себя «третьей силой», противопоставить себя одновременно и Кремлю, и внесистемным либералам; и тирании, и сторонникам демократии. Эта трусливая позиция обречена на поражение, впрочем, она изначально присуща лишь политическим проституткам, всегда готовым примкнуть к победившей стороне, и неудачникам. Показательна в данном случае ситуация с националистами, которых мы препарируем на примере организации с длинным названием «Общерусское национальное движение под руководством Игоря Стрелкова», которое провозгласило «третьесильство» своим главным принципом.

Надо сказать, что русский национализм — это идеология лузерства в своем высшем проявлении, поскольку у нациков во всех бедах всегда виновата внешняя сила. Сейчас роль пугала для них играет некий абстрактный демонический Запад, цель которого якобы заключается в уничтожении Россиюшки — последнего на земле оплота духовности и святости. Любые внутренние проблемы легко и непринужденно объясняются происками «пятой колонны» Запада, состоящей из иуд-нацпредателей. В общем в их картине мира русский народ совершенно неполноценен, поскольку не способен даже сгенерировать национальную элиту и является полностью манипулируемым извне субъектом. Неудивительно, что всякий националист является носителем комплекса национальной неполноценности, рискующим перерасти в явную психопатологию, как у небезызвестного полковника Квачкова.

Да, в России довольно широко распространен бытовой национализм, но национализм политический глубоко маргинален и имеет практически нулевую социальную базу. Сами националисты обычно яростно возражают на это, приводя обычно только один аргумент: мол, на Манежной площади в 2010 г. они продемонстрировали, что за ними иду массы. Действительно, толпа, собравшаяся на Манежной площади в декабре 2010 г. в знак протеста против саботажа расследования убийства болельщика «Спартака» Егора Свиридова с энтузиазмом орала националистические кричалки. Однако факт заключается в том, что организаторами протеста выступили не националисты, а футбольные фан-клубы. Просто так уж совпало, что многие футбольные фанаты симпатизируют националистам, что и дало последним повод приписывать себе чужие заслуги. Сугубо маргинальный характер национализма в России демонстрируют националистические «Русские марши» 4 ноября, которые выглядят более чем жалко и инфантильно.

Вышесказанное в той или иной степени относится к любой внесистемной организации, не способной определиться, поддерживает она демократизацию («цветную революцию») или тиранию (путинизм). Сейчас вопрос стоит именно так, а не иначе. Никакой «третьей силы» в принципе быть не может. Любую организацию, которая не смогла своевременно определиться со стороной, неминуемо ждет раскол. Сегодня спор идет между либерально-демократическим проектом и мафиозно-авторитарным. Никакого третьего пути не существует, потому и «третьей силы», ведущей по нему, быть не может. Тем более этой третьей силой не смогут стать националисты, условий для того, чтобы они имели шанс оформиться в качестве политического субъекта, не существует. Время романтического национализма, время пробуждения национального самосознания в массах, время бурного нациестроительства в Европе ушло с последними отголосками XIX века по окончании Первой мировой войны. Вопрос освобождения от колониальной зависимости, национально-освободительной борьбы также не стоит в повестке дня. Это было актуально в начале-середине XX столетия для стран Африки и Азии — в тех условиях национализм имел определенный позитивный потенциал.

Когда еще востребован национализм? Только в одном случае — его берут на вооружение сепаратисты, пытаясь «выпилить» из государства свой национальный кусок. История развала СССР — история взрывного распространения на окраинах империи национализма. Однако с обретением национальными республиками государственного суверенитета почти повсеместно националисты быстро утратили свои позиции. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Точнее будет сказать, что утратили свои позиции не националисты, а национализм. Националисты же перекрасились в более актуальные политические цвета, дабы остаться у власти или при власти.

Ставят ли сторонники Стрелкова перед собой задачу раздела РФ? Наоборот, ОНДПРИС декларирует сверхзадачу «собирания земель русских», имея в виду доктрину триединства русского народа. Однако совершенно очевидно, что именно для этой цели идеология национализма — худший из всех возможных вариантов. Почему масса украинцев плевать хотела на триединство с москалями и вожделенно глядит в сторону Евросоюза, мечтая туда интегрироваться хотя бы на правах придатка? Потому, что Европа выстроила дееспособную экономику, реализовала куда более привлекательный социальный проект, чем РФ. Никакой «зов крови» не способен вновь объединить русских и украинцев под крышей одного государства. Для этого нужен не национальный, а привлекательный социальный проект.

Националисты, что совершенно очевидно, не способны вылезти из своей классовой (в данном случае — этнической) шкуры, стать носителями наднационального, цивилизационного проекта, потому на роль ведущего революционного субъекта претендовать не могут. Вопрос приверженности своей нации, если смотреть на него реально, а не романтически, не так уж и прост. Сколько русских пытается вернуться в «родную гавань» из стран Прибалтики, где их считают «не гражданами», «оккупантами», «понаехавшими», где разрешают гей-браки, проводят парады войск НАТО и шествия эсэсовцев? Почему-то русских, желающих иммигрировать из путинского рая в Прибалтику, многим больше. Да и вообще, количество желающих свалить за бугор исчисляется миллионами (правда, у большинства нет возможностей для этого), что еще раз подтверждает: в XXI веке социальная модель общества, позволяющая своим членам успешно самореализоваться экономически, творчески, имеет для современного человека столь большое значение, что ради этого искушения он готов пожертвовать даже комфортной культурной и языковой средой.

Если ОНДПРИС ставит перед собой задачу новой сборки большой России, то во главу угла должен быть поставлен привлекательный проект социального переустройства общества, но ничего подобного у движения нет. Если в базисе националисты видят либеральную модель экономики, что совершенно ясно следует из декларации стрелковцев, то и в надстройке они ничего иного, кроме бывшего при Ельцине и Путине, не получат. Каким образом они собираются реализовать свои популистские социальные обещания поднять на должную высоту образование, медицину, культуру, да еще сделать эти блага доступными населению? Откуда возьмутся средства для этого? Повышать налоги — нелиберально, в этом случае бизнес просто побежит за границу или привычно уйдет в тень. Так что стрелковцам надо кончать со своей шизофренией, определяться с приоритетами, потому что нельзя быть за все хорошее, против всего плохого, нельзя одновременно служить волкам и считать себя защитником овец.

Как показывает практика, даже в том случае, если в ходе верхушечной революции националисты примыкают к «правильной» стороне, никаких ощутимых выгод после «общей» победы они не получают. На Майдане в Киеве и в ходе протестов на западе Украины националисты проявили себя самым активным образом. Что же получили они после успешного переворота — власть, влияние, авторитет в массах, экономические активы? Ничего из перечисленного! Новая власть любезно предоставила им возможность подохнуть в войне на Донбассе в рядах добровольческих батальонов, и это, пожалуй, единственное, чего они добились.

Поэтому глупо надеяться, что в случае успеха либералов они возьмут во власть своих попутчиков-националистов в знак благодарности за пролитую последними кровь на баррикадах. Если же и возьмут, то так же, как большевики взяли во власть левых эсеров: «дружба» у них продлилась менее полугода, а вскоре дошло и до прямого столкновения. Так что после победы либералов всем «промежуточным», политическим силам по мере формирования полюсов «либералы — социалисты» придется определяться, по какую сторону баррикад им быть в ходе социальной революции. Кстати, если речь о сторонниках левых идей, то в ходе верхушечной «цветной» революции они однозначно будут на стороне противников путинизма. Но это, разумеется, не означает, что они готовы исполнять роль пушечного мяса либеральной элитки. Просто «их программа-максимум — это наша программа-минимум», как говорил дедушка Ленин.

Стоит, пожалуй, обсудить и вопрос возможного внешнего вмешательства в наши революционные события, что так пугает националистов, да и не только их. То, что вмешательство будет иметь место, сомневаться не приходится. Во время верхушечного переворота оно при некоторых обстоятельствах может иметь даже решающее значение, учитывая высокую степень влияния, которую внешний субъект имеет и на кремлевских вождей, и на внесистемных либералов. Однако демонизировать внешних акторов и преувеличивать их потенциал, вторя параноидальной кремлевской пропаганде, не стоит.

В случае социальной революции (в нее, напомню, вовлечены широкие слои общества) возможности внешних модераторов по управлению социально-политическими процессами резко снижаются. Одно дело — давать «рекомендации» кремлевским чиновникам, крепко держа их за финансовые яйца, и совсем другое — направлять в желаемое для себя русло бушующую энергию пробудившегося от многолетней спячки общества. Чтобы управлять этим процессом, нужны рычаги воздействия, каналы управления. В отличие от путинской и постпутинской либеральной элиты, революционная левая элита, не связанная собственностью и поэтому не заинтересованная в индульгенции в отношении вывозимых за рубеж капиталов, будет опираться в гораздо большей степени на поддержку масс. Внешние рычаги влияния на нее станут носить вполне объективный внешнеполитический (дипломатический) характер, а не тайный, манипулятивный.

Очень часто приходится сталкиваться с мнением, что проклятый Запад, раз обжегшись в 1917 г., более не допустит в России новой социальной революции. Хочется задать этим скептикам только один вопрос: каким образом Запад этого не допустит? Спровоцирует гражданскую войну и станет помогать белым? Но откуда возьмутся белые, за что они станут воевать? В любом случае, попытки 5 % общества противостоять остальным 95 % обречены на провал. Возможна ли сегодня иностранная интервенция, как в 1918 г.? Вот это вряд ли. Страны Атланты имели тогда в своем распоряжении колоссальные армии, миллионы солдат после поражения центральных держав оказались как бы лишними, демобилизовать их сразу не представлялось возможным, пока экономика не перестроится на мирный лад. Так почему бы не использовать их в России? Заодно там же можно утилизировать часть ставших ненужными военных припасов. На границах Советской России образовался пояс агрессивных государств — Финляндия, Польша, Румыния, — все они страстно желали оторвать кусок территории развалившейся империи. Несмотря на это, интервенция против РСФСР 100 лет назад не принесла сколько-нибудь ощутимых результатов, разве что граница с Польшей на 19 лет была отодвинута значительно восточнее линии Керзона да Румыния 22 года хозяйничала в Бессарабии.

Сегодня же военное вторжение НАТО в Россию совершенно нереально. Дело даже не в наличии у РФ ядерного оружия. У натовцев просто нет наличных сил для столь масштабной операции — это ведь не маленькую Югославию во главе с трусливым Милошевичем бомбить. Проведение наземной операции вторжения — вообще из разряда фантастики. Наконец, не стоит сбрасывать со счетов экономический аспект: война — удовольствие очень дорогое, а война кровавая и затяжная — недопустимо дорогое.

Так каким образом, скажите мне на милость, кто-то из-за рубежа может «отменить» социальную революцию в России? Это возможно сделать только одним способом — устранить системные причины революции, что в принципе невозможно сделать извне.