Конец эпохи Путина. Записки политолога

Но революционный субъект, представленный имущими классами, к такому повороту не был готов. Генералам нужна была победа в войне. У политиков руки были связаны обязательствами перед Антантой. Капиталисты жаждали барышей на военных заказах. Крупные землевладельцы вовсе не настроены были делиться с чернью своими экономическими активами. Революционный класс не смог вылезти из своей классовой шкуры и потому оказался сметен.

Было ли неизбежным в 1917 г. перерастание «цветной» революции в социальную? Не вижу даже гипотетических возможностей «заморозки» революции на этой стадии. Да, февральский «майдан» в Петрограде поначалу был выгоден заговорщикам, они использовали его как рычаг давления на царя Николая, вынуждая того уступить трон Михаилу. И вот отречение состоялось, всем спасибо, все свободны, а «майдан» даже не подумал расходиться, распространяясь вширь и вглубь со скоростью лесного пожара. В считанные дни вышли из-под контроля армия и флот, полиция была упразднена. В столице возникла крайне опасная ситуация двоевластия. Джинна уже невозможно было загнать в бутылку, нельзя «выключить» революцию.

Не станем сбрасывать со счетов ключевой в подобной ситуации системный фактор. Система, прогнившая до крайности, просто рухнула, и верхи уже не имели привычных рычагов управления. Жандармерия ликвидирована, в армии все больший вес приобретали солдатские комитеты, на транспорте и производстве распоряжения из министерств и указания директората игнорировались, если фабзавкомы и отраслевые советы имели на сей счет другое мнение. Финансовая система, находящаяся в предсмертном состоянии с момента реформ Витте, наконец испустила дух. В сложившейся ситуации власть стала до того шаткой, что удержать ее верхи могли исключительно благодаря широкой народной поддержке, поскольку их господство уже совершенно не могло опираться на инструмент насилия. Поэтому появление нового революционного субъекта в данных обстоятельствах я считаю неизбежным.

Ядром нового субъекта стала ленинская партия. Смогли ли большевики вылезти из своей классовой (идеологической) шкуры и стать выразителями интересов широких слоев общества? Да, с этой задачей они справились. РСДРП(б) была заявлена как партия пролетариата и партия марксистская. Однако она быстро изжила в себе марксистский догматизм, оставив на вооружении лишь марксистскую риторику. Где у Маркса говорилось про «власть — Советам», про «землю — крестьянам», про «мир — народам»? Ленин, следуя конъюнктурным соображениям, отказался от марксистского лозунга диктатуры пролетариата в пользу идеи революционного союза рабочих и трудового крестьянства. Большевики решительно перехватили у нерешительных эсеров радикальные лозунги по земельному вопросу. Идея построения социализма в отдельно взятой стране также была совершенно крамольной с точки зрения «чистого» марксизма.

Разве Маркс учил, что победивший пролетариат должен заключить мир с империалистами? Нет, по Марксу, империалистическая война должна была перерасти в войну классовую, которую следовало вести до полного уничтожения эксплуататорского класса. Но массы жаждали мира, и большевики пошли им навстречу. При этом они выступили еще и в качестве субъекта государствообразующего, что привлекло на сторону новой власти многих представителей старой элиты. Успех большевиков, успех социальной революции был обусловлен тем, что подлинно революционный субъект смог изжить свою классовую сущность и стать выразителем воли широчайших масс, смог предложить эффективную модель развития общества и взял на себя ответственность за ее реализацию.

Стоит также кратко рассмотреть роль субъекта в революции 1991 г. и событиях на Украине в 2014 году. В обоих случаях имела место революция сверху по «цветному» сценарию, то есть объектом воздействия со стороны верхов были народные массы. В обоих случаях в качестве революционного субъекта выступала либерально-прозападная часть элиты, шедшая против консервативного лагеря в верхах. В обоих случаях имел место «майдан», который послушно разошелся по домам, после того как новая власть объявила об «окончательной победе революции». Массы не смогли выдвинуть свои требования, прибывая в десубъектизированном состоянии, если так допустимо выразиться.

В Киеве на майдане дружно скандировали «Банду геть!». Банду снесли, но что принципиально изменилось? Тут мы наблюдаем тот самый случай, когда системный фактор еще совершенно не дозрел, хотя условия были для революции самыми благоприятными. В результате майданных событий 2013–2014 гг. система в базисе своем не претерпела принципиальных изменений, изменились бенефициары системы, но не более того.

Да, я не спорю, социальная система на Украине уже давно находится в состоянии все углубляющегося кризиса, и рано или поздно она должна рухнуть. К тому времени разобьются наивные проевропейские иллюзии населения. Не заставят себя ждать и условия для социальной революции — революции, в которой массы получат шанс выступить в качестве творца, а не объекта манипуляции. Не исключаю я и того, что у нас, хохлов и москалей, будет общая революция, одна на всех. Но загадывать не стану. Констатирую факт, что украинскому майдану не удалось перерасти в широкую социальную революцию. Еще недостаточно сгнила система, не вызрел революционный субъект.

В СССР в 1991 г., как я уже упоминал, революционная ситуация не привела к революции, то есть к переходу общества на более высокую ступень развития, более сложную систему организации социума. Революционный кризис привел к инволюции, то есть откату назад, к архаичным формам существования. Кризис, приводящий к переходу общества от стагнации к инволюции, называют возвратной (консервативной) революцией. Яркий пример подобного — исламская революция в Иране в 1979 г., ознаменовавшая крах светского проекта развития страны.

Было ли погружение России в архаику, стартовавшее в 1991 г., в интересах общества? Разумеется, нет. Однако такой исход полностью соответствовал целям революционного субъекта, роль которого исполняло реформистско-либеральное крыло советской партхозноменклатуры. Высшая цель ее заключалась в монетизации власти, переходе от управления колоссальной собственностью к владению ею. Каков субъект — такова и революция. Ее характер и исход определяются именно субъектным фактором.

Есть ли сегодня в России революционный субъект (или конкурирующие субъекты) в сколь-нибудь оформившемся виде? Пока об этом говорить рано, ведь революционная ситуация в РФ еще не сложилась, а субъект проявляет себя именно в ходе обострения революционной ситуации, в условиях нестабильности. Однако он не берется из ниоткуда. В метастабильной предреволюционной ситуации (а она вполне уже наметилась) революционные субъекты уже существуют в эмбриональной форме.

В представлении обывателя революцию делают революционеры: устраивают митинги и беспорядки, клеят листовки, организуют стачки, стреляют в тиранов и производят эксы. И чем активнее они стреляют, агитируют и бунтуют, тем скорее наступает революция. Мнение совершенно ошибочное. Революционеры не создают революционную ситуацию (она, как мы определили, возникает на стыке системного фактора и фактора условий). Революционеры могут лишь воспользоваться революционной ситуацией. Более того, совокупность первых двух факторов во многом формирует и третий — субъектный фактор.

РСДРП(б) появилась на свет в апреле 1917 года. Ранее партии не существовало как самодостаточного политического субъекта. Что же было ранее? Все предыдущие 14 лет партия существовала в эмбриональном состоянии, да и партией как таковой не являлась. Имело место быть аморфное социал-демократическое движение, одним из направлений которого был большевизм, неформальным лидером большевиков являлся Владимир Ленин. Бурно развиваясь в период революции в 1905–1907 гг., с наступлением реакции социал-демократическое движение впало в глубокий анабиоз.

Как же так — удивится иной читатель, — ведь проходили пусть и не съезды, но партконференции, выходили газеты, велись отчаянные споры. Да, это и есть фаза эмбрионального развития, когда усилия организации направлены не вовне, а внутрь себя, на собственное строительство, когда субъект формируется идейно, начинает осознавать сам себя. Не будь столь длительного эмбрионального периода, периода саморазвития и самопознания, вряд ли большевикам способствовал успех в горячий период 1917 г. Организационно оформившись в апреле, уже через полгода партия стала правящей (формально — в коалиции с левыми эсерами). И еще раз подчеркну, что успех большевиков обусловлен тем, что они смогли преодолеть всякие классовые рамки, став выразителем интересов абсолютного большинства общества.

Сегодня в России уже сложилась предреволюционная ситуация. Система дошла до той стадии деградации, когда срок ее гибели определяется не запасом внутренней прочности, а фактором условий. Сколько простоит большое, но сгнившее изнутри дерево, зависит не от толщины его ствола, не от мощи корневой системы, уже не дающей ему жизненной силы, а от того, когда случится ураган, который повалит лесного гиганта. При этом процесс гниения внутри ствола неостановим, и если буря запоздает, вскоре и просто сильного ветра станет достаточно, чтобы покончить с умирающим великаном. В данном случае внутренняя гнилость ствола будет являться системным фактором, а ветер — фактором условий.

С какого времени можно говорить о том, что в стране сформировалась предреволюционная ситуация? Если во главу угла ставить внешнеполитический фактор, то за точку отсчета можно взять март 2014 год: «Крымнаш», последовавшее за этим обострение отношений Кремля с Западом, санкции, неспособность путинского режима вернуть благорасположение своих «партнеров». Если оценивать экономические реалии, то система плавно вошла в стадию упадка в 2012 г. Учитывая сильную зависимость экономики РФ от внешних сырьевых рынков, можно говорить о том, что система впала в паралич в конце 2014 года, когда обрушились нефтяные котировки.

Если говорить о личном восприятии, то для меня неизбежность краха постсоветского проекта со всей очевидностью стала ясна в 2004 г. Пик самодовольной путинской «стабильности» был еще впереди, ничто не предвещало ни первого майдана на Украине, ни кризиса 2008–2009 гг., ни войны на Донбассе, ни краха нефтяных иллюзий 2014 г. Впереди был Беслан и январские протесты пенсионеров в 2005 г. Но уже тогда я вполне ясно понял: Россию ждет революция или смерть, потому что путь, которым она следует, не имеет впереди иной развилки.

С тех пор прошло много лет. За это время у меня не было ни единого шанса усомниться в сделанном прогнозе. Слом существующего порядка неизбежен, в чем убеждается все больше и больше людей. Вопрос в том, что придет ему на смену, а это зависит от революционного субъекта. Вот и давайте поговорим о нем, о том самом политическом субъекте, который сегодня, в предреволюционный период, уже существует в эмбриональной форме.

По известным причинам (сижу в тюрьме) я не могу сейчас оперировать большими массивами социалогических данных, ссылаться на экспертов и цитировать программные документы организаций, которые можно условно считать революционными. Я способен лишь к абстрактным умозаключениям, но дабы они были более понятны, изложу свои мысли в виде рассуждений о возможной судьбе трех вполне конкретных политических, точнее пока квазиполитических, субъектов, с коими я в той или иной степени имел возможность личного взаимодействия. Обозначим и персонифицируем эти три лагеря следующим образом:

1) социалисты (Сулакшин);

2) либералы (Ходорковский — Навальный);

3) националисты (Стрелков).

Названия сторон и фамилии примем как условные, соответствующие основополагающим политическим идеологиям — либерализму (опора на свободу), социализму (опора на равенство) и консерватизму (опора на традиции). Наша цель — показать в динамике взаимодействие этих субъектов, представляющих различные общественные силы, выявить противоречия между ними и точки соприкосновения, а вовсе не угадать, как будут звать нового хозяина Кремля. Дальнейшие рассуждения будут носить абстрактно-гипотетический характер, их нельзя рассматривать как прогноз. Но для понимания механики социального генезиса они могут быть полезны.

Альтернатива кровавому бунту

Революционный субъект вызывается к жизни условиями революционной ситуации. Революционная ситуация имеет прежде всего экономическую подоплеку. Экономическая парадигма постсоветской системы просто несовместима с жизнью. Вся история РФ — история медленного угасания страны, в вены которой вогнаны иглы от нефтяной капельницы, а мозг оглушен ударной дозой пропагандисткой анестезии. Однако нефтяная игла все менее способна поддерживать слабеющий организм, а наращивать дозу пропаганды дальше просто некуда. Система приближается к той грани, где неизбежным становится срыв в нестабильное состояние.

Как отмечалось выше, легитимность правящего режима держится на шатком консенсусе между верхами и низами, который заключается в том, что верхи могут невозбранно обогащаться, утилизируя страну, если низы получают свою долю от эксплуатации ренты. Такое положение вещей признается абсолютным большинством населения СПРАВЕДЛИВЫМ. Но ресурсная база режима в свете известных событий сильно оскудела, текущих доходов для поддержания стабильности не хватает. И потому массам навязчиво предложено затянуть пояса. Элита же ни в чем не желает себя утеснять. Более того, предвидя скорый finita la comedia, старается сделать последний хапок побольше, не сообразуясь с условиями. В результате происходит то, что называется «пир во время чумы».

По этому поводу вспоминается бородатый анекдот, в котором сын обращается к отцу:

— Папа, по радио сказали, что водка подорожала. Это значит, что ты станешь меньше пить?

— Нет, сынок, это значит, что ты станешь меньше есть.

Сможет ли элита убедительно объяснить массам, что они должны теперь «меньше есть» и продолжать восторгаться властью? Самое печальное в том, что никто не может сказать, на какое время следует затягивать пояса. Фундаментальные причины для восстановления экономики отсутствуют, что нехотя признают даже представители верхов. Они пытаются убедить нас в том, что никакого кризиса в стране нет, просто мы перешли к новой реальности, новой нормальности, и потому нужно не бороться с ней, а адаптироваться. Но для десятков миллионов людей адаптироваться означает «меньше есть». И то, что элита при этом не желает «меньше пить», создает предпосылки конфликта между верхами и низами. Такое положение вещей с течением времени все острее будет восприниматься как НЕСПРАВЕДЛИВОЕ.

Скептики могут возразить: мол, в 90-е вообще жили впроголодь, зарплату месяцами не получали, и никто не бунтовал, а сейчас и подавно не станут. Я уже неоднократно объяснял феномен терпильства начала 90-х. Во-первых, «временные трудности» легко объяснялись условиями переходного периода от «ужасного» социализма к «прекрасному» капитализму. Во-вторых, в обществе преобладали позитивные ожидания: Ельцин торжественно объявил, что «мы будем жить плохо, но не долго», Чубайс обещал всем две «Волги» на каждый ваучер. Многие были опьянены новыми возможностями и свободами: отдыхать или работать за границей, заняться бизнесом, участвовать в приватизационных манипуляциях, играть в политику.

Нельзя сказать, что для всех 90-е годы были ужасными. Для активных «пассионариев», вписавшихся в рынок, это было поистине золотое время. К тому же нельзя обвинять власть в невыполнении своих обещаний. Народ хотел импортные шмотки и 20 сортов колбасы в магазинах? Он получил, что желал. Не на что купить все это? Так это временные трудности, ребята, скоро невидимая рука рынка все наладит. И вообще во всем виноваты проклятые коммуняки, которые довели страну за 70 лет.

Народ в массе своей не чувствовал себя обманутым, складывающееся положение вещей в целом воспринималось как естественное, единственно возможное и потому справедливое. Если же у кого-то и появилось ощущение, что новый порядок несправедлив, оно заглушалось надеждой, что вскоре все само собой изменится к лучшему. Вполне откровенно высказывалось даже такое мнение: мол, они там, наверху, воруют, и пускай, а как наворуются, обязаны будут и о народе подумать, а то мы за них больше не проголосуем.

Наконец, самое главное: недовольство масс не возникает в том случае, кода плохие времена сменяются очень плохими, что мы наблюдали в 90-е годы. Недовольство возникает, когда после хорошего времени приходится затягивать пояса, да еще в ситуации, когда власть не может назвать внятную причину происходящего и уверить народ в том, что скоро все изменится к лучшему.

В период кризиса 2008–2009 гг. Кремль мог представить себя жертвой обстоятельств: мол, кризис-то мировой, все страдают, даже Америка. Режим тогда располагал большими ресурсами для поддержания стабильности и воспользовался ими. Удержание курса рубля обошлось тогда в сумму свыше 200 миллиардов долларов. Затянись кризис — последствия были бы очень тяжелыми. Однако мировая экономика быстро восстановилась, нефтяные цены возобновили рост. Пронесло, как говорится. Никаких выводов из этого тревожного звоночка власть не сделала.

В 2014 г., когда сырьевые рынки вновь показали спад, у Кремля уже не оказалось достаточно средств для спасения рубля, и его опустили вдвое против доллара, заодно опустив и жизненный уровень широких слоев населения. Сейчас правящий режим сконцентрировал свои усилия на спасении бюджета. Слишком многое завязано на него — и возможность воровать, и поддержание той самой «стабильности», которая обеспечивает клептократической верхушке условия для законного и безнаказанного воровства. Ах, я снова употребил совершенно неуместное слово. Разумеется, элита не ворует, она присваивает себе часть общественного продукта в соответствии со своими представлениями о справедливости. Удастся ли Кремлю спасти бюджет и тем самым спасти себя? Формально это вроде бы получается: бюджет хоть и со скрипом, но исполняется; реальные зарплаты бюджетников хоть и сократились, но получают они их вовремя; массовой безработицы и голодных бунтов не наблюдается. Но рано радоваться, давайте проясним вопрос о том, какова цена поддержания стабильности.

Любой может найти в интернете помесячные данные о налоговых поступлениях в бюджет и расходах бюджета за тот же период. Картина очевидна: текущие налоговые сборы не только не покрывают потребности казны, они еще и неуклонно сокращаются. Следовательно, бюджет подпитывается за счет накопленных резервов, которые отнюдь не безграничны. Насколько их хватит? Критической точкой для кремлевского режима станет исчерпание доступных финансовых резервов. После этого придется либо радикально резать бюджет, что приведет к обострению социальной напряженности, либо опустить рубль, что позволит номинально исполнить бюджет, но снизит и без того невысокий уровень жизни широких слоев населения. Итогом будет все тот же рост социальной напряженности.

Надежды на то, что девальвация национальной валюты взбодрит отечественного производителя, совершенно тщетны. Разве двукратная девальвация рубля вкупе с госпрограммой импортозамещения оживили внутреннее производство, как это произошло вследствие «дефолта» в 1998 г.? Разве продукция «АвтоВАЗа» вытеснила с российского рынка «Тойоту» и «Форд»?

Во-первых, того отечественного производителя, который был у нас в конце 90-х, сегодня уже нет. В большинстве случаев под отечественным производителем понимается локализованное производство иностранных компаний, работающих на импортном оборудовании и расходных материалах. Поэтому обвал рубля не окажет на них стимулирующего воздействия, скорее наоборот. Во-вторых, и это является самым главным, любому производителю, будь то внутренний или зарубежный, в первую очередь нужен ПЛАТЕЖЕСПОСОБНЫЙ СПРОС. Надеюсь, никто не станет отрицать тот факт, что платежеспособность населения РФ снижается? Это более чем наглядно демонстрирует статистика розничных продаж. Что могло бы дать толчок росту экономики? Иностранные кредиты, но они в свете санкций теперь труднодоступны. Да, российские облигации пользуются на финансовых рынках определенным спросом у спекулянтов. Но давайте вспомним, что произошло в конце 90-х. Тогда облигации государственных краткосрочных обязательств (ГКО) тоже пользовались на финансовых рынках стабильным спросом. Но именно невозможность государства выполнять свои обязательства по пирамиде ГКО и вызвала в августе 1998 г. обвал рубля. Так что если даже правительство и сможет перехватить в Европе деньжат под грабительский процент для затыкания дыр в бюджете, это никаким образом не спасет положение, а лишь поможет переложить тяжесть проблем с сегодняшнего дня на послезавтрашний.

Благотворное влияние на экономику могли бы оказать иностранные инвестиции, однако возлагать надежды на них могут лишь совершенно оторванные от реальности люди. По факту именно Россия являлась все постсоветские годы источником капиталов для развитых экономик мира. Вывоз капиталов из РФ неизменно превышал ввоз. Ну, это и понятно: если элита что-то присваивает, она должна это вывозить. Да и значительная часть иностранных инвестиций носила спекулятивный характер: ввезли миллиард, прокрутили на бирже, вывезли полтора. Реальному сектору экономики это не помогало. Ко всему прочему не стоит забывать и о том, что совокупный внешний долг РФ составляет более $500 млрд, из которых добрая половина приходится на госбанки, госкорпорации или обеспечена гарантиями бюджета. И чем дальше, тем затруднительнее этот долг обслуживать. Таким образом, становится очевидным, что никаких фундаментальных причин для оздоровления экономики России нет даже в отдаленной перспективе, существующие тенденции гарантируют лишь ухудшение ситуации. Взлет нефтяных цен на прежний уровень вряд ли возможен, по крайней мере предпосылок для этого не наблюдается. Но даже если допустить, что такое чудо произойдет, это не спасет от смерти глубоко деградировавшую систему, лишь отсрочит ее крах. Сытая и сонная стабильность в РФ заканчивается, это совершенно очевидно. Страну ждет сползание в 90-е со всеми их прелестями. Готово ли население вновь голодать, терпеть бандитский беспредел, коррупцию, бесправие, политическую диктатуру? Во имя чего?..

Правящий режим недееспособен не только в экономике, но и в идеологической сфере. Он уже не может, как 25 лет назад, нарисовать заманчивую картину капиталистического рая, который непременно наступит, как только общенародное богатство перейдет в руки эффективных частных собственников, а невидимая рука рынка все отрегулирует. Уже хлебнули мы и капиталистического рая, и рынка, и произвола «эффективных», которые, собственно, и довели страну до ручки. Сможет ли правящий режим придумать причину, по которой население должно безропотно затянуть пояса, причем на совершенно неопределенный период времени? Нет, такой причины власть придумать не в состоянии, у нее для недовольных остается один инструмент — насилие. Одно должно успокаивать Кремль — недовольных ничтожно мало.

Да, решительное и жестокое насилие способно вызвать страх у трусливой биомассы, но точно так же оно вызывает и ненависть. И чем более активно режим станет прибегать к репрессиям, тем большую ненависть к себе он тем самым возбудит. С одной стороны, все нарастающая ненависть среднего класса, с другой— глухое недовольство низов ухудшающимся материальным положением рано или поздно приведут к открытому проявлению протеста. Да, инерция общественного сознания неимоверно велика, да, население РФ атомизировано, склонно к рабскому долготерпению, способно долго копить в себе недовольство, никак не проявляя его. Но уж если сорвет клапан — тут вы и получите тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Кто сказал, что правящий режим никогда этого не допустит? Тут самое время вспомнить, что правящий режим отнюдь не монолитен. Как это уже не раз отмечалось выше, внутри правящей верхушки существуют два условных лагеря — консерваторы-имперцы и либералы-транснационалы. Консерваторы опираются на репрессивный аппарат, их цель — оттягивать конец режима как можно дальше. Но чем дальше оттягивается развязка, тем выше вероятность, что все закончится именно бунтом примерно такого же характера, который имел место в Румынии в 1989 г. В этом случае режим будет сметен полностью, а те представители элитки, которые не успеют сбежать, большей частью окажутся растерзанными толпой. Но разве либералов устроит такой исход дела? В их интересах, используя улицу в качестве инструмента давления на консерваторов, совершить верхушечный переворот. Собственно, так уже было в 1991 г., да и на Украине в 2014 г. осуществлена примерно такая же схема.

Не побоюсь высказать предположение, что и части представителей «имперской» группировки гораздо выгоднее покажется проиграть своим собратьям по либеральному лагерю в ходе дворцового переворота, нежели потерпеть поражение в результате социальной революции. В первом случае у них гораздо больше шансов сохранить свою жизнь. Не исключаю и того, что сдача власти консерваторами либералам произойдет по согласию сторон на определенных условиях. Полагаю, что этапа «цветной» революции нам не избежать. Стоит ли этого бояться? Не вижу в том смысла. Не важно, насколько лично вы ненавидите или обожаете Навального, Касьянова и Грефа, насколько разделяете или отвергаете их взгляды. Здесь нужно обращать внимание вовсе не на конкретных персонажей или пропагандистские штампы. «Цветная» революция на первом этапе ломки системы предпочтительнее потому, что позволяет сохранить преемственность власти, не допускает погружения в анархию, в смуту в самой худшей ее форме, порождающей волну неконтролируемого насилия.

Да, на Украине в 2014 году законный президент Янукович был свергнут силовым путем, что легитимность власти существенно подорвало. Но что ее подорвало больше: штурм толпой президентского поместья «Межигорье» или трусливое бегство Януковича из страны, — это еще вопрос. Однако хоть легитимность власти и пострадала, хоть переворот и вызвал недовольство в некоторых восточных регионах, преемственность власти была сохранена. Ведь легитимность парламента никто под сомнение не ставил. Старое правительство распалось, глава государства бежал, однако Верховная рада быстро заполнила возникший вакуум власти. Можно сколько угодно спорить, превысила она свои полномочия в те горячие февральские дни или нет, соответствовали принятые решения Конституции или не очень. Факт в том, что смута в стране, хоть и с потерями (Крым, Донбасс), хоть и с кровавыми эксцессами, была преодолена довольно быстро.

Теперь представьте себе, как могли бы повернуться события, если бы майдан снес вообще всю власть целиком, не оставив ни одного легитимного органа. Не исключаю, что страну в этом случае ждал бы вполне реальный распад, а может быть и широкомасштабная гражданская война. Уж совершено точно можно говорить, что кровавого насилия мы наблюдали бы гораздо больше, чем это имело место. В худшем случае Украина могла на долгие годы превратиться в «югославию», а то и в «сомали».

Так что ей-богу, я не вижу ничего страшного и непоправимого в том, если кремлевско-путинский режим более-менее мирно уступит место режиму кремлевских либералов. Пускай значительная часть старой элиты, вовремя сориентировавшаяся, сохранит свое влияние. «Цветная» верхушечная революция вовсе не является неустранимым препоном на пути революции социальной, революции в подлинном смысле этого слова.

Для системных либералов свержение путинского режима есть попытка сохранить свою гегемонию. Для внесистемных либералов — шанс выйти в элиту. Но для этого существующий авторитарный режим должен быть ликвидирован. Как говорил по схожему случаю дедушка Ленин, «их программа-максимум — это наша программа-минимум». Действительно, без ликвидации режима никакая социальная революция в России невозможна. Цветная революция открывает окно возможностей для социальной революции, как это имело место в 1917 году.

Кто станет новым хозяином Кремля?

Как только возникает революционная ситуация, ключевое значение приобретает готовность революционного субъекта. Этого вопроса я уже касался, описывая ход первой русской революции 1905–1907 гг. Тогда благоприятные условия для изменения существующего строя в стране сложились, но субъекта, способного этим воспользоваться, не нашлось. Сегодня условный субъект «либералы» имеет наибольшую степень готовности к перехвату власти. Рассмотрим этот аспект подробнее.

Собственно, любой самодостаточный политический субъект должен владеть следующим багажом:

— идеология, задача которой для широких масс сводится к «визуализации» средствами пропаганды желаемой картины будущего;

— идеи, то есть программа, набор конкретных шагов, направленных на достижение целей, определяемых идеологией (в пропаганде идеи обычно выражены в популярных лозунгах);

— социальная база в обществе, сторонники, заинтересованные в реализации целей, заявленных субъектом, поддерживающие его идеи;

— кадры, актив, участники. Без людей, отождествляющих себя с политическим субъектом, участвующих в его деятельности, последний не может состояться. Если мы говорим о партии, то речь следует вести о членской базе. Если мы подразумеваем социальное движение, имеет значение количество и степень мотивированных сторонников.

— ресурсы (финансовый, интеллектуальный, идейный, административный, боевой и т. д.);

— лидеры.

Пусть вас не удивляет, что о лидерах я упомянул в самом конце списка. Это действительно вопрос скорее технический, нежели принципиальный. Принципиальный вопрос — это наличие у политического субъекта социальной базы, из которой произрастают кадры политических активистов, а из этой среды неизбежно выдвигаются и лидеры, авторитеты, знаковые фигуры. Чем более зрелой является социальная база, тем более многочисленным, крепким, мотивированным становится политический актив, тем более дееспособных лидеров он порождает. Известность, популярность политических вождей — дело уже третьестепенное. Популярность в условиях революционной ситуации приобретается мгновенно. Ну, скажем, кто до мартовских митингов в Донецке в 2014 г. слышал фамилию Губарева? Кому и что в России говорило имя Ленина до весны 1917 г.?

Стоит понимать и то, что настоящие, а не формальные лидеры не появляются в готовеньком виде из ниоткуда. Их формирует среда, условия, в которых им приходится действовать. Если мы говорим о революционных лидерах, то они проходят жесточайший кастинг в самых суровых условиях — именно это делает из них вождей, а вовсе не манипуляции с подсчетом голосов на партийных съездах, интриги в ЦК и затраты на PR.

Если оценивать готовность либералов как революционного субъекта, то он уже находится на низком старте. Лидеры, и довольно раскрученные, у них наличествуют. Оговорюсь, однако, что не стоит переоценивать фактор известности тех или иных персонажей. Известность — штука неоднозначная. У всякого политика, общественного деятеля имеется некий капитал, рейтинг, и чем выше известность — тем выше рейтинг. Но известность также обременяет политика и антирейтингом. Поэтому в определенных случаях на сцену публичной политики целесообразнее выводить свежие, никому не известные лица, ничем себя не скомпрометировавшие.

Во время бурных революционных событий лидеры могут появляться, возноситься и исчезать с калейдоскопической быстротой. Поэтому если я упоминаю в качестве лидеров либералов Навального или Ходорковского, то следует воспринимать эти имена как условные. Не исключено, что свой потенциал они вырабатывают в предреволюционной ситуации или в самом начале бурных революционных событий, если эти события вообще случатся и они до них доживут. В общем, не станем циклиться на персоналиях. С брендами, символами и мифологией у либералов тоже все в порядке. Да, сам термин «либерализм» изрядно дискредитирован в России, и виноваты в том в первую очередь сами либералы, а не кремлевская пропаганда. Однако на знаменах либералов будут весьма приятные слова — свобода, демократия, права человека, правовое государство, честные выборы и т. д. Довольно успешно эксплуатируется ими и такой популярный тренд, как борьба с коррупцией.

По части обеспеченности ресурсами с либералами не может сравниться никто, кроме правящего режима. У них есть раскрученные медиаресурсы, некоторые из которых, как известно, действуют под защитой кремлевских покровителей. Последнее обстоятельство свидетельствует о наличии у рассматриваемого субъекта и серьезного административного ресурса. Поскольку либералы в той или иной мере представляют интересы крупного капитала, потенциально они имеют очень хорошую финансовую базу. Но, пожалуй, самый серьезный их козырь — поддержка внешних сил. Актив у правых наличествует. Достаточно вспомнить, что проукраинские марши в Москве были крупнейшими выступлениями антипутинских сил после болотных протестов. И это несмотря на то, что они проходили в период безумного «крымнашного» психоза, а поддержка Украины в глазах подавляющей части общества после кровавого одесского погрома воспринималась не иначе, как «измена Родине» и «пособничество фашистам». Если даже в такой ситуации либералы способны вывести на улицы десятки тысяч своих сторонников, то это говорит о хорошем организационном и кадровом потенциале.

Когда речь заходит о социальной базе либерального движения, то критики часто грешат манипуляцией, отождествляя социальную базу либералов с электоральной базой внесистемных либеральных микропартий. Действительно, электоральный потенциал всех карликовых либеральных партий вряд ли превысит 5–7 %. В условиях полицейской демократии и выборов по-путински иначе и быть не может. Однако социальная база у либералов куда шире — это и представители частного бизнеса во всем диапазоне от крупного до самого микроскопического, так называемый средний класс, значительная часть интеллигенции. Особенно сильные позиции у правых в больших городах и столице, что и требуется для осуществления «цветной» революции. Что касается предпринимательского сообщества, то оно не спешит оказывать поддержку внесистемным либералам исключительно по конъюнктурным соображениям. Мне часто приходилось сталкиваться с ярыми либералами в «Единой России», что вполне объяснимо. Любой коммерсант прежде всего озабочен защитой собственного бизнеса, а участие во внесистемных партиях, скорее, добавляет уязвимости. Но в случае крушения кремлевского режима и ухода в небытие «Единой России» ее потенциал перейдет отнюдь не к КПРФ, формально второй партии на российской политической сцене.

Идеи (лозунги), которые готовы предложить обществу либералы, не так уж и плохи сами по себе. Кому же не нравится справедливый и независимый суд, честные выборы, борьба с коррупцией, политические свободы, гарантии защиты от полицейского и чиновничьего произвола, плюрализм мнений в СМИ, равенство всех перед законом, сильное местное самоуправление, гражданское общество и прочие атрибуты развитой демократии? Я не хочу спорить о том, насколько наши гипотетические либералы готовы и способны реализовать свои обещания. В революционной ситуации массы охотно поддерживают популистские лозунги, и этого достаточно для обретения власти. Но в условиях революции взятие власти — не такая уж грандиозная задача, а вот ее удержание — совсем другое дело. Как отмечалось выше, только тот революционный субъект, который способен преодолеть свои классовые рамки, стать, пусть на короткое время, выразителем интересов всего общества, может рассчитывать на успех. Но именно тут, боюсь, либералам придется трудно.

У них есть слабое место — идеология, и эта слабость сводит на нет все их тактические преимущества. Ведь либеральная доктрина не подразумевает перестройки базиса современного российского общества, но без трансформации базиса причины возникновения революционной ситуации не будут утрачены, и новой власти придется столкнуться с новым социальным кризисом. Честные выборы и свободные СМИ — это, конечно, хорошо, но люди в первую очередь хотят кушать. Смена власти путем верхушечного переворота никоим образом не устраняет экономических проблем в стране, которые носят СИСТЕМНЫЙ характер. Более того, на примере той же Украины мы видим, что политическая лихорадка самым пагубным образом отражается на экономике, несмотря на то что падение цен на нефть и газ являются для нашего соседа факторами, скорее, положительными.

Что принципиально изменится для широких масс в случае, если хозяином Кремля станет, например, Ходорковский, а партия Навального будет иметь 60 % голосов в парламенте? Воздухом свободы не наешься. Эйфория по поводу крушения старого режима быстро улетучится, уступив место разочарованию, раздражению, поскольку выяснится, что от смены «плохого» Вовы на «хорошего» Мишу положение низов, в лучшем случае, не изменилось, а то и ухудшилось. Если же еще новая элита станет вести себя, как и старая, ни в чем себя не утесняя, кредит доверия к новой власти будет исчерпан очень быстро.

Как-то во время беседы в студии телеканала «Нейромир-ТВ» ведущий Игорь Бощенко задал мне вопрос: «Есть ли такая идеология, которая будет адекватной в условиях революционной логики страны? Кто и под каким флагом должен прийти к власти, чтобы осуществить жизненно необходимые изменения?» Я ответил примерно так: «Идеология — вопрос второстепенный. Кто бы ни пришел к власти, какие бы идеологические тараканы ни бегали в головах новых вождей, они должны забыть обо всем и действовать, руководствуясь, исключительно здравым смыслом. Решение практических задач требует ума, решительности, компетенции, а вовсе не идеологической подкованности. Революция — очень жесткий кастинг для элиты, даже одна ошибка может стоить тебе власти, а то и жизни.

В первые постреволюционные месяцы стране нужны будут сильные антикризисные менеджеры. Решение многочисленных проблем, наваливающихся со всех сторон и разрастающихся как снежный ком, — вот настоящий экзамен на профпригодность. Кто его не сдаст — потеряет власть. Поэтому, чтобы удержаться у власти, придется делать не то, что хочется (выгодно) лично тебе, и не то, что написано в программе твоей партии, а то, что необходимо делать для выживания страны, действовать в интересах общества в целом».

В этом и заключается преодоление правящим классом своих шкурных интересов, поскольку в период революционного перелома судьба элиты становится накрепко связана с судьбой страны и интересами общества. Думские либералы в феврале 1917 г. этого не осознали, правительство Львова попыталось проводить политику заморозки проблем, а не их решения. Земельный вопрос был отложен на потом, дескать, пусть Учредительное собрание его разгребает. В вопросе войны кабинет «временных» министров занял совсем уж нерешительную позицию: объявил о верности союзническому долгу, о войне до победного конца, однако не принял никаких мер по наведению порядка в армии и в тылу, без чего продолжение войны не представлялось возможным.

В итоге Временное правительство, в котором преобладали правые, быстро утратило поддержку масс, требующих скорейшего мира. Одновременно оно вызвало недовольство западных партнеров по Антанте и раздражение генералов, обвиняющих политиков в неспособности прекратить хаос в стране. Через два месяца первый состав революционного правительства сошел со сцены, будучи замененным коалиционным правительством Керенского, на которого сделали ставку генералитет и Антанта. Его вскоре сменило социалистическое правительство во главе с тем же Керенским. Он казался популярным и энергичным лидером, способным консолидировать общество и мобилизовать усилия для достижения решительного перелома на фронте — как-никак он являлся военным министром.

На деле же все таланты Александра Федоровича, получившего издевательское прозвище «Александр IV», свелись к умению произносить зажигательные речи. Июньское наступление русской армии захлебнулось, в Петрограде была расстреляна рабочая манифестация, и это можно считать концом политической карьеры Керенского, продержавшегося на гребне революционной волны два месяца. Но сразу убирать его с Олимпа было опасно. Сначала нужно было подготовить преемника, способного возглавить военную диктатуру. На роль диктатора был подготовлен генерал Корнилов.

Как военачальник он особыми талантами не блистал, но пользовался известностью в массах благодаря остросюжетному зигзагу своей биографии — он попал в плен и умудрился бежать оттуда. В июле-августе пресса начала бешеную раскрутку русского «Наполеона». Несмотря на то что из Корнилова пытались вылепить этакого патриота, не жалеющего живота во имя Отечества, на самом деле он являлся, как бы это поделикатнее выразиться, британским агентом влияния, что в высших кругах секретом не являлось. Причем сильная оппозиция Корнилову возникла именно в среде военных, которые небезосновательно опасались, что генерал-диктатор станет марионеткой Лондона, которому Россия нужна исключительно в качестве источника пушечного мяса. К концу лета неспособность России продолжать войну стала очевидной для многих генштабистов. Армия в целом корниловский путч не поддержала, и поэтому он самым беспомощным образом провалился.

Это окончательно добило политический потенциал Керенского, который во время попытки военного переворота проявил двурушническую позицию: сначала заверил Лавра Корнилова в своей поддержке (что неудивительно, учитывая, что тот тоже относился к проанглийской группировке), а потом предал своих сообщников и призвал рабочих выступить против мятежников на защиту завоеваний революции. Для этого он даже реабилитировал большевистскую партию, которая была запрещена после июльских беспорядков в Петрограде (Троцкий сидел в кутузке, Ленин — в шалаше), и позволил вооружить пробольшевистскую Красную гвардию.

Остававшиеся до большевистского переворота восемь недель были периодом агонии Временного правительства — его уже никто не пытался спасать. Большевики же взяли власть не с бухты-барахты, а заручившись поддержкой военных в лице офицеров Генерального штаба, которые пришли к выводу о том, что дальнейшее продолжение войны приведет к краху российской государственности. Причем суверенитету страны угрожает не только поражение в противоборстве с блоком центральных держав, но и «партнеры» по Антанте, уже открыто обсуждающие планы ввода своих войск на русскую территорию для стабилизации Восточного фронта.

Выбор большевиков в качестве могильщиков Временного правительства был очевиден. Во-первых, РСДРП(б) всегда занимала враждебную позицию в отношении «временных». Во-вторых, ленинцы были ЕДИНСТВЕННОЙ партией, принципиально выступающей против войны, что и обеспечивало им сочувствие низов. В-третьих, большевики опирались на поддержку рабочих и солдатских масс в Петрограде, включая вооруженную Красную гвардию, что и требовалось для успеха переворота. Не последнюю роль сыграло и то, что большевики не находились под британским контролем.

Вопреки укоренившемуся мифу о «золоте кайзера», финансовую поддержку ленинской партии оказывали не немцы, а американцы, чьим финансовым агентом являлся Троцкий. Поэтому явно неслучайно позиция большевиков, выраженная в лозунге «Мир без аннексий и контрибуций!», оказалась весьма близка миротворческой позиции президента США Вудро Вильсона, пытавшегося выступить в качестве арбитра в европейской войне. А кредо большевиков в национальном вопросе базировалось на одном из пунктов вильсоновского мирного плана, декларировавшего право наций на самоопределение.

Так или иначе, но постфевральская политическая чехарда завершилась лишь после взятия власти большевиками. Секрет их успеха предельно прост: они, во-первых, выражали интересы подавляющего большинства общества, жаждущего мира, земли и хлеба; во-вторых, ленинцы не просто декларировали популярные лозунги, а решительно их реализовывали. На следующий же день после переворота были приняты декреты Совета народных комиссаров о мире и земле. СНК даже не стал дожидаться назначенных в декабре выборов в Учредительное собрание, поспешив немедленно удовлетворить требования масс. То есть большевики, в отличие от своих предшественников, проявили дееспособность и в будущем успешно разрешали возникающие (в том числе и по их вине) кризисы — военный, финансовый, продовольственный, транспортный, энергетический и т. д., чем доказали свое право на обладание властью.

Какие кризисы придется разрешать либералам, чтобы удержаться у власти в постпутинской России? Скорее всего, в наследство от нынешней власти им достанутся сирийская и украинская проблемы. С Сирией все просто — оттуда можно просто уйти. Урегулировать военный кризис в Украине гораздо сложнее, но у либералов есть шанс разрешить его с наименьшими потерями, ведь они изначально, еще с весны 2014 г., стояли на антивоенных позициях, и даже «крымнаш» для них не является священной коровой. Преимущество либералов в том, что они не разделяют с путинским режимом моральной ответственности ни за кровавую бойню на Донбассе, ни за сбитый малазийский «Боинг». Вопрос нормализации отношений с Западом политики либеральной ориентации также имеют шанс решить успешно. Сбить остроту финансового кризиса в этом случае возможно с помощью привлечения зарубежных кредитов.

Но все это вопросы скорее тактического характера. Фундаментальная проблема, которую предстоит решать новому режиму, — радикальная перестройка экономического базиса. Сырьевая экономика к закату путинского режима будет уже совершенно мертва. И вот здесь либералам придется решать очень болезненный для себя вопрос о принципах взаимоотношений власти и собственности. Пожалуй, стоит обсудить его более подробно.

Смогут ли либералы полеветь?

С точки зрения марксистского догмата, власть и собственность нераздельны, причем реально господствуют всегда собственники, а государственная бюрократия является своего рода придатком к капиталу. Но эта схема не универсальна. В России никогда не существовало собственности в западноевропейском понимании. Собственность никогда не была священной. И уж тем более собственность не являлась частной, она чаще всего была отделена от лица, которое ею распоряжалось.

Не будем углубляться в седую старину, рассмотрим ситуацию XVII столетия. Есть царь — наместник бога на земле, хозяин царства, и есть боярство — высшая аристократия. Однако знаете ли вы, что боярин — это не столько титул, сколько должность, чин? Высший боярский чин назывался «боярин и слуга». Слуга государю, разумеется. Вообще, всякий боярин служил, то есть занимал должность в госаппарате. При этом такого понятия, как жалованье (плата за службу), не существовало в принципе. Служба являлась не правом, а исключительно обязанностью боярина. Средством осуществления службы являлась вотчина, то есть земельное владение с холопами, передаваемое по наследству. Боярин не только кормился с нее, но и финансировал государственные расходы, например содержал войско — обязан был выставить в случае мобилизации определенное число ратников.

В чем разница между боярами и дворянами? Только в одном: поместье, в отличие от вотчины, не передавалось по наследству, а давалось дворянину в пожизненное владение за службу. Фактически же разница между вотчиной и поместьем, боярином и дворянином постепенно стиралась и в 1714 г. была окончательно ликвидирована Петром I, который по Указу о единонаследии ввел единое определение для феодального землевладения — имение.

На деле, разумеется, поместье передавалось от отца к сыну, но лишь в том случае, если сын нес службу. А служба была не сахар. Настолько не сахар, что порой дворяне переписывали своих сыновей в холопы, чтобы избегнуть этого сомнительного счастья. Да, холоп был крепостным своего дворянина, но дворянин был крепостным царя (государства) в гораздо большей мере. Если барин не имел никаких прав на жизнь холопа (холоп считался казенным имуществом, данным дворянину в пользование), то государь мог распоряжаться жизнью дворян по своему усмотрению. Гибли дворяне в многочисленных войнах массово (ну, что же, дело служивое), однако само сословие не переводилось. Численность дворян зависела прежде всего от объема земельного фонда. Чем больше земли и крепостных — тем больше этого ресурса раздавалось за службу в имение (в имение, а не в собственность!).

Были ли бояре аналогом европейских лордов? Никогда! Конечно, они пытались «тянуть одеяло на себя», но никогда государство не было коллективной собственностью или инструментом бояр. Власть не была подчинена собственности, потому что в этом случае русское государство просто не могло существовать. Оно было жизнеспособно исключительно при сверхконцентрации ресурсов в распоряжении государства. Попытка боярства оспорить эту парадигму привела к причнине в эпоху Ивана Грозного, который физически уничтожал носителей крамольной мысли о том, что богом данное и дедами завещанное есть святое и неприкосновенное. Собственность была средством для служения государству, но не источником власти.

Кстати, вотчина и поместье не были единственной формой обеспечения службы. До 1556 г. существовал такой вид жалованья, как кормление, когда на население накладывалась обязанность содержать должностное лицо, исполняющее службу на данной территории. В 1682 г. было отменено местничество, то есть система назначения на должности, исходя из знатности рода. В 1714 г. Петром было введено регулярное жалованье за службу, что стало еще одним шагом в сторону отделения власти от собственности. В 1722 г. вводится Табель о рангах, регламентирующая порядок должностной подчиненности и служебных окладов.

Да, вектор на отделение власти от собственности не всегда выдерживался неукоснительно. Германизация правящего дома привела к тому, что европейские веяния все же оказали влияние на отношения между государями и их слугами. Так, Манифестом о вольности дворянской Петр III откреплял дворян от службы, оставляя за ними собственность, то есть собственность впервые была отделена от службы государству, пусть и со множеством оговорок. Скажем, в период войн служба дворян в армии оставалась обязательной, а те аристократы, что отъезжали за рубеж и не возвращались в Россию, рисковали потерять свои владения, которые конфисковывались в пользу казны.

Однако общая картина к тому времени была такова: порядка 80 % дворянства не имели иного источника существования, кроме службы. К этому привело постоянное дробление имений между сыновьями (принцип майората в России не применялся). Петровский Указ о единонаследии, позволявший закреплять недвижимое имущество имения лишь за одним сыном, стимулировал его братьев «искать чинов», потому что только служба могла им дать источник к существованию и возможность получить в качестве награды поместье.

Еще раз отметим: в России собственность всегда находилась в подчиненном по отношению к власти состоянии. Собственность являлась атрибутом власти, но не ее источником. Иное просто было невозможно. В условиях малопродуктивного по климатическим причинам аграрного хозяйства государство не могло существовать без сверхконцентрации ресурсов. Если же позволить феодалам распоряжаться скудным прибавочным продуктом по собственному разумению, государство ослабеет и распадется. Из этого вытекает важный принцип: русская элита не может позволить себе уровень потребления по «мировым стандартам». Экономика не в состоянии этого обеспечить. Поэтому в целом политика государства на протяжении нескольких веков сводилась к тому, чтобы ограничивать потребление элиты в интересах государства.

Кстати, восстание декабристов в 1825 г. в данном контексте стоит рассматривать не как бунт романтиков-свободолюбцев против тирании, а как попытку подчинить власть собственности. Мятежники своей главной целью считали ликвидацию монархии, что означало устранение, в лице царствующего дома, крупнейшего собственника земли, а в лице царя — главного распорядителя земельных угодий, находящихся в пользовании у дворянства, служивого сословия. Это превратило бы помещиков в полноценных частных собственников и, одновременно, освободило бы их от каких-либо обязательств по отношению к государству. Ведь декабристы вовсе не планировали расставаться со своими поместьями. Крестьян, даже в самых радикальных проектах, планировалось отпустить на волю, но без земли. В 1861 г. крестьянская реформа осуществлялась по этой же схеме, да так хитро, что в распоряжении общин оказалось на 20 % меньше земли, чем до освобождения. При этом самодержавие сохранило за собой роль главного экономического арбитра. Что касается крестьян, то они совершенно не знали частной собственности, их наделы перенарезались в пользование из общинной земли заново каждый год.

Русские элитарии остро чувствовали свою неполноценность по отношению к своим европейским собратьям по классу: они не могли позволить себе дворцы, коллекции предметов искусства, шикарные наряды и праздную жизнь. Это могли позволить себе лишь единицы, а в целом русская аристократия оставалась по западным меркам нищей. Экономика оставалась низкопродуктивной, не способной дать достаточно добавочного продукта на излишества, но не все это понимали. Многие искренне верили, что все дело в неких неправильных порядках. Стоит, дескать, их заменить на правильные — и жизнь волшебным образом сразу станет такой же вольной и сытой, как в европах.

Установление в России капиталистических отношений привело к окончательному дисбалансу в общественном организме. Впервые возникла ситуация, когда собственность стала приобретаться не через службу, а помимо ее, не как милость от государства, а как результат собственных усилий. Впервые в России собственники приобрели самодостаточность.

Тут надо кое-что уточнить по поводу купцов. Да, существовало в феодальной России такое сословие. Но преувеличивать его значение не стоит. В 1775 г., когда была осуществлена реформа, согласно которой купечество делилось на три гильдии, всего в «третье сословие» записалось ничтожное количество — 27 тысяч человек. При этом следует учитывать, что купцы самой многочисленной третьей гильдии — это, в нашем сегодняшнем понимании, вообще не купцы. Они занимались ремеслами, мелочной торговлей (про коробейников слыхали?), содержали трактиры, постоялые дворы и даже работали по найму. Примерно тем же самым занимались и так называемые торгующие крестьяне — была такая сословная группа, которой разрешалось селиться и работать в городах. Купцами первой гильдии являлись лишь 2–3 % от всей численности сословия, но и они не все занимались торговлей по причине отсутствия капиталов. При этом совершенно немыслимо представить, что купечество имеет хоть какое-то влияние на власть. Оно в подавляющей массе было столь же бесправно и далеко от власти, как мещане и крестьяне. Купцов третьей гильдии можно было пороть, они несли рекрутскую повинность.

Итак, в пореформенной России появилась буржуазия, которая вроде бы была частью элиты, однако не имела власти. Не существовало в России институционализированных инструментов влияния «крезов» на государство, как то свободная печать, политические партии, парламент и т. д. Между тем концентрация ресурсов в руках этой группы возрастала, именно эта группа впервые смогла позволить себе европейский уровень потребления. Внутри элиты вновь принципиально обострилось противоречие по вопросу роли собственности во власти. Предыдущее обострение такого рода разрешилось с помощью опричнины в пользу власти, тысячи собственников, много возомнивших о себе, были уничтожены физически.

В этот раз кризис разрешился в ходе революции 1917 г. В феврале казалось, что буржуазия стала полноправным хозяином в стране, но это было лишь иллюзией. Большевики не просто ликвидировали ее как класс, они довели до абсолюта, до логического конца линию на отделение власти от собственности. Отныне власть давала лишь привилегии, но не собственность, пусть даже в пользование, как землю дворянству. Наследование чинов, существовавшее ранее в мягкой форме, тоже ушло в прошлое.

Самое время задаться вопросом: а почему произошло именно так, а не иначе — есть ли в этом закономерность? Закономерность есть, и это настолько железная закономерность, что можно говорить о законе. Постараюсь объяснить ее предельно просто. Всякий раз, когда аристократия получала в свое распоряжение слишком много ресурсов, она, естественно, начинала распределять их в свою пользу и «закреплять» за собой. Результатом являлось то, что называется феодальной раздробленностью: чем богаче и самостоятельнее бояре — тем слабее государство. А если государство слабеет, оно проигрывает в конкурентной борьбе с соседями. Поскольку бояре не способны дать отпор более сильным противникам, они теряют и власть, и собственность, да и саму жизнь.

Только мощный государственный каркас мог обеспечить жизнеспособность общества. Но для этого государство должно сконцентрировать в своих руках все возможные ресурсы. Их всегда было крайне мало, собственно, поэтому Россия и является таким громадным государством — не качеством, так количеством обеспечивалась ее сила. Но как только элита начинала потреблять слишком много, государство ослабевало и терпело поражения в войнах. Как следствие оно жестоко давило собственников, концентрировало все ресурсы, усиливалось, побеждало, расширялось, а потом снова слабело, будучи обескровленным «зажировавшей» элитой.

Опричнина была вызвана неудачами в Ливонской войне, которую боярство считало слишком обременительной для себя. Программу-минимум Ивана Грозного по выходу к Балтике смог выполнить только Петр I, окончательно ликвидировавший боярство и закрепивший роль дворянства как исключительно служивого сословия. Для этого потребовалось более 150 лет. Из периода Смуты русское государство вышло только после восстановления сверхцентрализации власти и сверхконцентрации ресурсов в руках государства. Вестернизация, олицетворяемая Лжедмитрием, провалилась. Олигархизация страны, проводником которой являлся Шуйский, не имела ни малейших шансов на успех. Только самодержавие, только хардкор! Польша являет собой наглядный пример того, что победа олигархов над государством означает катастрофу.

После реформ Александра II ситуация оказалась схожей: чем сильнее становилась элита в лице набиравшей вес буржуазии, чем больше ресурсов «крезы» тратили на потребление, тем слабее делалось государство, оставшееся феодальным в своем базисе. Воспеватели «России, которую мы потеряли» со своим бредом про «рекордные темпы роста экономики» решительно не правы. Если артель «Рога и копыта» делала 200 корыт в год, а стала делать 600 корыт, из которых 300 шло на экспорт, то это, конечно, можно считать «ростом», но это рост чисто количественный, а не качественный. А в это время какой-нибудь германский заводик вместо 50 паровозов, тягающих 200 тонн полезного груза, со скоростью 30 км/ч, стал делать 30 паровозов, тянущих по 1000 тонн, со скоростью 50 км/ч, и формально это «катастрофическое падение производства». Но налицо качественный технический прогресс и увеличение транспортных мощностей.

Вот и царская Россия, наращивая темпы производства «корыт», за 60 лет, прошедших с момента отмены крепостного права, формально порвав с феодализмом, только увеличила отрыв от промышленно развитых стран, причем не только европейских. Но владельцы «корытных заводиков» тем не менее получали довольно приличную маржу, и никто не мог у них ее отобрать в пользу государства. Ибо частная собственность. Русская элита (в части буржуазии, по крайней мере) начала эйфорически потреблять, то есть делать то, что ей не дозволялось ранее. Но для закрепления своего привилегированного положения «крезам» нужна была политическая власть, которой они добивались все более и более настойчиво.