Оставь страх за порогом

Магура поблагодарил и привел отряд к самому богатому в станице дому под железной крышей, с высоким крыльцом, резными ставнями, палисадником с ярким ковром цветов. Присел на ступеньку и, не дожидаясь, когда примеру последуют артисты, сомкнул веки – сказались бессонная ночь, когда охранял подопечных, перенесенные волнения. Позволил себе расслабиться, даже вздремнуть, но чуть ли не под самым ухом раздался истошный крик:

– Ой, мамонька, ой, родненькая! Беляки, как есть беляки!

Станицу всколыхнул выстрел, следом другой. Тотчас смолк колокольный звон, его сменили улюлюканье, залихватский свист. Ворвавшиеся в станицу казаки, числом с десяток, подхлестывали коней, гнали их во весь опор, один всадник занес клинок над головой, готовый зарубить любого, кто попадет под горячую руку. За поднимающим пыльное облако конным отрядом катила тачанка с пулеметом на задках. Выстрелы, крики, конское ржанье заставили прихожан в спешке покинуть церковь. Прижимая взятых на руки детей, подбирая длиннополые юбки, станичницы с домочадцами разбегались по своим куреням.

Сонливость с Магуры как рукой сняло: «Вот незадача! Попали как кур во щи!»

Было поздно покидать станицу, возвращаться в лес. Исключалось и вступление в бой – с одной винтовкой, маузером, несколькими гранатами много не навоюешь, силы неравны, к тому же погибнут артисты. Магура искал способ спасти людей (о себе не беспокоился, верил, что не пропадет) и увлек агитбригаду в церковь.

Они ворвались в церковный полумрак, где пахло воском, ладаном, пламя свечей отражалось на ликах святых, из узких зарешеченных окон струился свет, возле клироса замер с чадящим голубым дымком кадилом благообразный священник, поодаль истово осеняли себя крестным знамением две старушки.

Магура бросился к священнику:

– Где схорониться можно? Подскажите, окажите человеколюбие! Не о себе пекусь, а о гражданских лицах!

Священник потряс бородой, указал на ведущую на хоры лесенку.

Между тем казаки в синих мундирах достигли станичной площади.

– Спешиться! – приказал сидящий в седле офицер. Спрыгнув на землю, передал уздечку казаку. Разминая затекшие ноги, сделал несколько приседаний. Перекрестился, снял фуражку, вошел под церковные своды. При виде замершего священника прищелкнул каблуками.

– Нижайше прошу простить за вторжение, нарушение спокойствия. Совершенный моим отрядом грех замолю, закажу торжественный молебен в честь успешного продвижения чтимых Богом белых войск, скорейшего освобождения от христопродавцев славного града Царицына. Честь имею!

Офицер приложился к руке священнослужителя, тот осенил командира красновцев крестным знамением.

Члены агитбригады ничего этого не видели и не слышали, боясь выдать свое присутствие. Когда офицер покинул церковь, Калинкин предложил всем укрыться в алтаре, где совершают причастие, но Петряев напомнил, что женщинам туда вход строжайше запрещен. Магура поддержал интенданта:

– Тут переждем опасность.

Калинкин покачал головой.

– Нет доверия попу, может запросто выдать.

Ближе к вечеру на майдан собрались выгнанные из домов станичники, в том числе с малолетними, даже грудными детьми. Казаки, казачки, их дети косились по сторонам, настороженно ожидая недоброго, даже страшного. И дождались.

Два казака принесли лавку, бросили рядом сыромятные ремни, шомпол, приволокли босого человека с рассеченной скулой, в разорванной рубашке. Среди станичников прокатился ропот. Офицер, играя стеком, встал перед жмущимися друг к другу станичниками.

– Каждый получит сейчас возможность лицезреть акт справедливого возмездия над большевистским прихвостнем. По указке большевиков он рьяно исполнял их приказы, которые посягали на данный Богом казачий уклад жизни, принуждали вольнолюбивых сынов Дона-батюшки отдавать Советам взращенный потом хлеб, тем самым оставляли землепашцев голодными, силком забирали молодежь в свою армию. Вас лишали самого дорогого, что завоевано кровью и потом прадедов, отцов, – свободы, чести. Следом за обчисткой закромов отнимали скот. За перечисленные прегрешения перед Богом, царем и Отечеством член местного комитета бедноты ответит по всей строгости закона!

Офицер уступил место одутловатому, рябому казаку, который продолжил речь:

– Вражина краснопузая агитировал за коммунию, заставлял силком сдавать хлеб и скот, молодых забривал в антихристову армию, чтоб убивали земляков, которые несут свободу матушке России! Твое счастье, паскуда, что не надел фуражку со звездой, тогда бы без лишних разговоров поставили к стенке. – Казак гортанно захохотал, ткнул кулаком в кадык арестованного. – Не зыркай по сторонам, на меня гляди! Конец пришел твоим байкам про социализм, завоешь теперь по-иному.

Подал знак казакам, те сорвали с комбедовца рубашку, расторопно привязали к лавке. Рябой поднял шомпол, примерился, размахнулся. От сильного удара комбедовец дернулся, после второго охнул, после третьего обмяк.

– Не отворачиваться, смотреть! – приказал рябой. – С каждым, кто посмеет лизать большевикам зад, так же будет!

Шомпол вновь рассек воздух.

Наблюдавшие избиение станичники пребывали в оцепенении, страх сковал каждого. Первой пришла в себя и тихо завыла дородная казачка, ее поддержала другая, заплакав навзрыд, следом, как по приказу, заголосили остальные, к женщинам присоединились дети.

– Цыц! – приказал хорунжий, но от крика плач лишь усилился.

Плакал, не стыдясь, и Петряев, наполнились слезами глаза у матери и дочери Добжанских.

– Немало привелось повидать на веку, а подобное вижу впервые, – признался Кацман.

– Это бесчеловечно! Нельзя быть такими безжалостными! – с трудом выговорил Петряев.

– Золотопогонники и не на такое способны, – заметил Калинкин. – В деле измывательства они настоящие артисты, прошу прощения, не при вас будь сказано.

Признание генерала Э. Людендорфа:

Для осуществления плана наступления германских войск с помощью донских казаков на Москву нам необходимо обезопасить правый фланг, что можно достигнуть после взятия Царицына.

7 Время на церковных хорах точно остановилось.

Когда станица стала тонуть в сумерках, Магура решился на вылазку.

«В церкви мы словно в мышеловке. Офицер рано или поздно вспомнит о желании отслужить молебен, явится, кто-либо из казаков из любопытства заглянет на хоры. Могут станичники разболтать о нашем появлении, враги примутся искать, обшарят все, в том числе церковь, оставаться тут равносильно гибели».

Словно подслушав размышления комиссара, Добжанская сказала:

– Вам ни в коем случае нельзя покидать церковь, сразу привлечете внимание. Другое дело, немолодая женщина. Мне проще разведать возможность покинуть станицу.

– Мама предлагает дельное, – подтвердила Людмила.

Анна Ивановна пригладила волосы, отряхнула юбку. Спустилась с хоров и вышла на площадь, которая в поздние часы была безлюдна, у коновязи бил копытом привязанный конь, два других у тачанки жевали траву.

За майданом актриса свернула за угол и чуть не столкнулась с офицером. Некоторое время они смотрели друг на друга. Первым взволнованно заговорил офицер:

– Аня? Не может быть, не верю собственным глазам! Неужели не снишься?

– Здравствуйте, Сигизмунд Эрлих, – поздоровалась Добжанская.

Офицер обиделся:

– С каких пор зовешь меня на «вы»? Сколько не виделись?

– Больше пятнадцати лет, – напомнила Анна Ивановна.

– Точно. Зашел в Пензе в ателье привести в порядок бриджи, а ты выбирала с закройщицей фасон платья. Жаль, не удалось как следует поговорить, а хотелось столько сказать! Помнится, ты была испугана, повела себя необъяснимо странно – прятала взгляд, отвечала односложно, невпопад, будто я чем-то обидел. – От волнения Эрлих глотал окончания слов, спешил высказаться, словно Анна могла раствориться в густеющем сумраке. – Непостижимо – ты и в этом захолустье! Каким занесло ветром? За прошедшие годы ничуть не изменилась – не спорь, мне виднее. Все такая же ослепительно красивая, какой впервые увидел на манеже. Я, безусый юнкеришка, ты – прима местного цирка. Сразу потерял голову. После представления набрался храбрости, пришел за кулисы, пригласил в ресторан. С того вечера мы не расставались, пока твоя труппа не завершила гастроли, не переехала в соседний город. Были безмерно счастливы, лично я чувствовал себя на седьмом небе. Не прощу себе глупость, что не смог тебя удержать – мечтал лишь о военной карьере. Нас столько связывает!

Добжанская поправила:

– Точнее будет сказать, связывало.

– Не надо! Все годы разлуки винил себя за нерешительность, за то, что не сделал предложение. Стоит чуть прикрыть веки, как вновь вижу тебя в центре освещенного прожекторами манежа на скакуне. Когда уезжал, считал, расстаемся ненадолго. Корил себя, что не смог уговорить бросить цирк, впрочем, позже понял, что это невозможно, ты любила свой цирк больше всего на свете. Я писал тебе… В каждом городе, куда забрасывала судьба, первым делом сломя голову спешил в цирк в надежде встретить тебя. За кулисами расспрашивал артистов о Добжанской, многие знали тебя, но не могли сообщить где, под какими небесами работаешь, – Эрлих умолк и после затянувшейся паузы задал самый трудный для него вопрос: – Ты замужем, супруг, наверное, из циркового мира?

Анна Ивановна ответила не сразу:

– Мужа нет и не было.

Ответ обрадовал Сигизмунда.

– А я, признаюсь, был женат, правда, недолго, любовный пыл быстро угас. Понял, что с супругой по-разному смотрим на все в мире, чужие друг для друга… Голодна? Впрочем, о чем я? Идем накормлю, – не спрашивая согласия, Сигизмунд увлек Добжанскую в дом, усадил на диван, опустился у ног на колени. – Сегодня самый счастливый для меня день – без боя, потерь в живой силе заняли станицу и, главное, встретил тебя! Теперь уже не расстанемся, нас ничто не разлучит!

– То же самое говорил в Пензе, клялся в вечной любви.

– Я не лгал, не лукавил. Нашему счастью помешали обстоятельства и моя нерешительность. Виноваты и две войны, две революции. Не представляешь, что творилось летом семнадцатого в Галиции, когда развалился фронт, солдаты перестали подчиняться приказам, на митингах призывали к братанию с противником, в Питере осенью произошла смена власти…

Каждая очередная фраза давалась Эрлиху с неимоверным трудом, Сигизмунд выдавливал из себя слова. С опозданием вспомнил, что дорогую гостью обещал накормить, приказал денщику накрыть стол и вновь устремил на актрису повлажневший взгляд.

– Рассказывай, я весь внимание.

– Что желаешь услышать?

– Все, как жила все прошедшие годы, где выступала, удалось ли осуществить давнюю мечту и съездить на гастроли в Европу? Кстати, где твои кони?

– Слишком много вопросов.

– Нам некуда спешить, стану слушать хоть всю ночь. Какие обстоятельства забросили в эту глушь, где не имеют понятия о водопроводе, электричестве, тем более об искусстве?

– В каком ты звании? – желая переменить тему разговора, спросила Анна Ивановна, не заметив, что обращается к Сигизмунду уже на «ты».

– Штабс-капитан, – признался Эрлих. – Наше высшее командование отменило на время междоусобной войны повышение званий и присвоения наград. Продолжаешь руководить конным аттракционом или сменила жанр?

– Сейчас занимаюсь дрессурой парнокопытных. Конную акробатику, вольтижировку показывает… – Добжанская умолкла, плотно сжала губы, словно недозволенное могло вырваться наружу. Обрадовалась, когда Сигизмунд вернулся к рассказу о военных делах.

– Если бы не распри в среде командования, не желание генералов делить славу, объединили бы силы и давно освободили все Нижнее Поволжье, начиная с Царицына, который большевики окрестили Красным Верденом. После Петрограда этот город стал родным – служил в нем все лето 1909 года. Буду счастлив познакомить с однополчанами, ввести в мой круг.

Добжанская перебила:

– Как поживает матушка?

– Славу Богу, здорова. Когда завершится изгнание врагов из бывшей столицы, представлю тебя мамáн как невесту, верю, что получим благословение. Отчего ничего не ешь?

Типично казачьи яства на столе оставались нетронутыми.

Атаман П. Краснов:

Царицын даст генералу Деникину хорошую, чисто русскую базу, пушечный и спиртовой заводы и громадные запасы всякого войскового имущества, не говоря о деньгах. Кроме того, занятие Царицына сблизило бы, а может быть, соединило нас с чехословаками и Дутовым[16], создало единый грозный фронт. Опираясь на Войско Донское, наша армия могла бы начать марш на Самару, Пензу, Тулу, и тогда донцы заняли бы Воронеж.

Из речи П. Краснова в Новочеркасске на Большом войсковом круге:

Только два с половиной месяца прошло с тех пор, как донские орлята слетелись с вольных хуторов и станиц на службу Тихому Дону. Но успела уже вырасти молодая, сильная армия. Бог в помощь вам и на будущее время!

Из обращения донских атаманов к правительству народных комиссаров:

Борясь за власть и за роскошь своей жизни, когда русский народ голодает, вы уничтожаете всякую свободу в свободной русской земле, опираясь на штыки латышей, китайцев и других инородцев. Мы уже изгнали вас за пределы своей земли и с Божьей помощью сумеем сохранить свои земли от нашествия ваших кровавых банд грабителей.

Из приказа № 844 по Всевеликому Войску Донскому:

Для наилучшего обеспечения наших границ Донская армия должна выдвинуться за пределы области, заняв города Царицын, Камышин, Балашов, Новохоперск, Калач, районы Саратовской и Воронежской губерний.

А. И. Куприн:

Вижу я свою бедную прекрасную, удивительную, непонятную родину. Вижу ее, точно возлюбленную женщину, – обесчещенной, изуродованной, окровавленной, поруганной и обманутой.

Из декларации Добровольческой армии:

Мы боремся за спасение России путем: а) создания сильной дисциплинированной и патриотической армии; б) беспощадной борьбы с большевиками; в) установления в стране единства и правового порядка.

Никаких сношений с немцами и большевиками. Единственно приемлемое положение – уход из пределов России первых, разоружение, сдача вторых.

Генерал-лейтенант Деникин

8

Магура корил себя за то, что позволил артистке отправиться в разведку: «Нет мне оправдания! Не следовало отпускать одну! Совершил оплошность, которая может кончиться бедой. Случись что, век буду мучиться! Не она, а я должен был пойти!».

Оставаться в церковных стенах и не ведать, что с Добжанской, чекист не мог. И, ничего не объясняя членам агитбригады, покинул церковь. Миновал площадь, свернул за угол первого на пути дома близ колодезного сруба и увидел, как офицер ведет под руку Анну Ивановну.

Не было никакого сомнения, что Добжанская не арестована – шла с командиром казаков без принуждения, вели вполне мирную беседу, больше говорил офицер, актриса отвечала редко, односложно.

У одной калитки офицер пригласил Добжанскую войти. Они скрылись в доме, возле которого на вершине старой ветлы гнездилось семейство аистов, комиссар проскользнул в палисадник, прокрался к окну.

В доме офицер захлебывался словами, словно опасался, что не позволят до конца высказаться.

– Глубоко ошибался, когда считал, будто счастье от меня навсегда отвернулось, все самое хорошее кануло в безвозвратно ушедшее прошлое. Ругал себя почем зря, что упустил тебя, не настоял, чтобы передала конюшню другим артистам, уехала со мной, и мы бы уже никогда не расставались. Когда понял, кого потерял, было уже поздно. На фронте от отчаяния лез под пули, но они миновали меня. Не могу простить себе, что при последней встрече не увез в столицу, не повел под венец. Теперь исправлю ошибку, не отпущу ни на шаг! После взятия Царицына армия двинет на Москву, затем настанет очередь освобождать Питер, где получим благословение мамáн…

– Надеешься вернуться в родные пенаты?

– Не я один, все белое воинство верит, что недалек день, когда наши кони затопчут красные знамена, Красная Армия будет разгромлена наголову, остатки без оглядки удерут в Сибирь, где одичают, в стране воцарится долгожданный мир. Поздней осенью семнадцатого напрасно не задушили Советы. Упустили драгоценное время и в следующем году, когда слишком долго собирали, вооружали на юге армию. Ныне уже ничего не остановит в продвижении к Волге, Царицын встретит колокольным звоном, хлебом-солью.

– Прости, что перебиваю, но… Если я чуточку дорога…

– Как можешь в этом сомневаться? Дороже тебя нет никого на свете.

– Тогда попрошу об одолжении.

– Готов выполнить любую просьбу, даже прихоть.

– Надо помочь моим коллегам.

– Сделаю для них все от меня зависящее, чтобы простились с лишениями. Помочь совсем не трудно: под моим контролем вся округа. Предоставим твоим коллегам жилье, питание, заберем в Царицын, вернем к привычному укладу жизни, начнут вновь выступать в цирке…

Голоса за окном смолкли – офицер вышел, оставив Добжанскую одну.

«Пора», – решил Магура. Раздвинул занавески, отодвинул на подоконнике горшки герани.

– Лезьте!

Актриса обернулась, увидела комиссара, заулыбалась:

– Попросила помочь нам. Сигизмунд дал слово оказать содействие, ему можно верить, он исполнителен, слов на ветер не бросает, порядочен. Я довольно хорошо его знаю, даже любила, в результате родилась Люда. – Анна Ивановна с опозданием поняла, что для исповеди выбрала не самое удачное место и, главное, время и поспешила сообщить то, что должно заинтересовать комиссара: – Сигизмунд проговорился о намеченном наступлении, штурме Царицына, плане его армии двигаться на Москву, Петроград…

Магура помог актрисе выбраться в палисадник, увлек к церкви, оставил на паперти, сам вбежал под своды, приказал агитбригаде, не мешкая, покинуть место временного пребывания.

У коновязи со стреноженными конями и тачанки Добжанская с дочерью без слов поняли друг друга.

– Далеко не убежать, лучше поехать.

Не дожидаясь согласия комиссара, женщины освободили коней от пут на ногах. Когда тройка наконец была запряжена, Людмила взяла вожжи, мать уселась рядом на козлы. Магура помог Кацману с Петряевым занять места на кожаном сиденье, устроился у пулемета «льюис». Калинкину места не досталось, пришлось интенданту встать на подножку.

Людмила тронула повод. Кони натянули постромки, сделали первый шаг. Под копытами и колесами захрустела земля. Тачанка медленно покатила по станице.

«Главное, вырваться за околицу», – подумал комиссар.

Вокруг не было ни души, станичники прятались в куренях, конный отряд отмечал успешное занятие населенного пункта.

За околицей тачанку с обеих сторон окружила уставшая от изнуряющего дневного пекла степь с буграми, увалами, мертвыми плешами песков. Оставив позади станицу, тачанка въехала на мост через обмелевшую речушку.

Магура успокоенно вздохнул – все проходило без сучка и задоринки. Неожиданно на пути встали два казака с карабинами на изготовку.