Оставь страх за порогом

– А ну стой! Удержи коней! Кто такие? Сказывай пароль, иначе ссадим. Не ведаете? Тогда геть с тачанки, туды-растуды вас. – Не дожидаясь выполнения приказа, казак угрожающе передернул затвор карабина.

– Тю, так это бабоньки, цельных две! – второй казак всмотрелся в сидящих на козлах, присвистнул: – Куды настропалились на ночь глядя? Коль на свиданьице, то оставайтесь, мы с Гришкой компанию составим с великой радостью.

Когда до казаков осталось с десяток метров, Добжанская огрела пристяжного кнутом, гикнула, и тройка сорвалась в намет. Один казак полетел в высохшую речку, второй не успел увернуться, попал под колеса, что-то крикнул, но голос утонул в треске плохо пригнанных досок мостового настила.

За мостом кони побежали, не дожидаясь кнута. За тачанкой поднялось облачко пыли. Земля под колесами, казалось, пела.

– Ловко вы с конями управляетесь, не ожидал, что без стрельбы казаков с пути уберем, – похвалил актрис Магура. – Так рванули, что я чуть не выпал.

– Здорово вас кони слушаются, – добавил Калинкин. – По всему, имеете к конягам подход, – интендант оставался на подножке, не желая теснить артистов. – Вражины могут молиться Богу, что не постреляли их.

Добжанская с дочерью смотрели на бегущий навстречу шлях, который пошел на взгорье, где чернела дубрава. С опозданием Анна Ивановна вспомнила, что не пересказала комиссару признание Эрлиха.

– Армия Краснова планирует перерезать железную дорогу и в ближайшее время вступить в Царицын. У армии два бронепоезда, английские танки.

– Не видать им города, как своих ушей! – сказал как отрезал Магура.

– Ни в жизнь белякам не быть в Царицыне! Грудью встанем на их пути, – подтвердил Калинкин. – Как был город нашенским, так таким и останется.

В разговоре принял участие Кацман:

– Довольно давно ваш покорный слуга имел удовольствие работать в Царицынском цирке братьев Никитиных. Программа была насыщена первоклассными номерами, начиная с индийских слонов и кончая моим номером. Сборы делали вполне приличные.

– Нет этого цирка, – сообщила Добжанская. – В прошлую морозную зиму здание разобрали на дрова[17] – в городе не хватало топлива, мерзли в первую очередь дети. Оставшись без работы, мне с дочерью ничего не оставалось, как покинуть город на Волге, переехать на Дон в Ростов, но его вскоре захватила формирующаяся Добровольческая армия, наших коней реквизировали для нужд кавалерии.

– Победим беляков и непременно построим новый цирк, лучше прежнего, – пообещал Калинкин.

Тачанка катила, вздрагивая на ухабах. Настороженность сменило клонившее к дремоте спокойствие. Первым опустил на грудь голову фокусник, следом стал тихо похрапывать певец. Начали слипаться глаза и у Калинкина. Лишь Магура да Добжанские не позволяли себе расслабиться.

Когда дорога стала круче, кони одолели пригорок, шлях пошел под уклон, тишину ночи разорвал выстрел.

– Казаки, пропади они пропадом! – сбросив сонливость, чертыхнулся интендант.

На плешивом, освещенном молочным светом луны спуске, привстав на стремена, маячили пятеро всадников.

– Гоните! – приказал артисткам Магура.

Добжанская стеганула тройку, та понеслась, разбивая копытами утрамбованную дорогу. Один из всадников свистнул в два пальца, пришпорил коня, следом галопом поскакали остальные.

«Желают перерезать нам путь, взять живыми», – понял Магура.

Казаки приближались, устрашающе гикали, свистели.

– Потеснитесь маленько, – попросил Калинкин Кацмана с Петряевым, вскинул винтовку, передернул затвор.

Магура приник к пулемету. Отыскал в прорези прицела вырвавшегося вперед казака, нажал гашетку. Пулеметная очередь подняла с земли фонтанчики пыли. Одна из пуль задела кучехвостого коня, он споткнулся, подогнул передние ноги, и всадник перелетел через голову иноходца.

– С почином! – поздравил Калинкин, сам он не спешил стрелять, помня, что имеет лишь пару обойм, каждый патрон на вес золота. Но долго сдерживаться было выше всяких сил. Интендант выстрелил, и еще один казак выронил клинок, замахал руками, повалился набок.

– Второй мой!

Магура дождался, чтобы трое преследователей сбились в кучу, нажал гашетку, но пулемет не ожил. Комиссар вырвал из патронника диск, в котором заклинило патрон, достал маузер.

Первый выстрел не достиг цели, но следующий выбил из седла казака и оставшийся без седока конь припустил к глинистым откосам.

Всадники приближались. Они не стреляли, надеясь пленить беглецов из станицы. Скакали уже не кучно, когда один вырвался вперед, Магура прицелился, нажал курок, но вместо выстрела раздался сухой щелчок. Комиссар не успел зарядить маузер, как один конь в упряжке стал падать, тачанку накренило, еще немного, и она бы перевернулась.

– Нож!

Людмила получила от Калинкина плоский австрийский штык, который интендант постоянно носил на ремне. Девушка передала вожжи матери, прыгнула на потный круп коренного, обрезала сбрую, и раненый конь остался на дороге, позволяя тачанке нестись дальше.

Казаки начали обходить тачанку с двух сторон. Пока комиссар заряжал маузер, стрелять приходилось Калинкину, но мешали сидящие на козлах Добжанские.

– Пригнитесь, иначе задену!

Магура вспомнил о гранатах. Достал лимонку, сжал в кулаке с такой силой, что побелели пальцы. Неожиданно преследователи сдержали коней, повернули назад.

– Наши, как есть наши!

К тачанке приближался эскадрон, у всадников были островерхие буденовки с малиновыми звездами. Комиссар сорвал с лимонки кольцо, бросил гранату в казаков, осколки срезали одного, второй поспешил умчаться за холм. Красные конники достигли тачанки и продолжили преследовать врага.

Людмила придержала взмыленных коней, которые раздували ребристые бока, пряли ушами, сбрасывали под копыта пену.

– Прошу простить, что пришлось потрясти, – извинилась девушка.

– Да чего там, – махнул рукой интендант. – Лучше растрясти кости, нежели сыграть в ящик, отправиться на тот свет.

– Точно, – согласился Магура и стал собирать с сиденья тачанки неостывшие гильзы.

Приказ № 2 по комиссариату искусств

За проявление высокой революционной сознательности объявить революционную благодарность следующим товарищам артистам:

Добжанской А. И., Добжанской Л. C., Петряеву К. Е., Кацману И. А.

Комиссар Н. Магура

9

Знакомый железнодорожный разъезд и замерший на путях паровоз с агитвагоном первым увидел Калинкин. – Целехоньки, родимые вы наши!

Члены агитбригады со всех ног бросились к вагону. К всеобщей радости, ни вагон, ни, главное, паровоз ничуть не пострадали, хоть немедленно отправляйся в путь. Дело оставалось за паровозной бригадой, но вскоре машинист и кочегар с виноватыми лицами вышли из-за бугра.

– Вы в одну сторону убежали, мы в другую драпака дали, – признался машинист. – В балке, почитай, двое суток прятались. Как наши отбили разъезд, вернулись.

Магура не стал отчитывать, стыдить за проявленную трусость, приказал готовить состав, и вскоре, оставив тачанку с конями кавалеристам, агитбригада покатила обратно в Суровикинскую. Дым из трубы смешивался с белыми клубами пара. Ветер приносил в вагон едкую гарь – где-то в полях горел хлеб.

Когда солнце опустилось за пылающий горизонт, агитвагон прибыл в станицу.

В гостинице дали котелок гречневой каши, помидоры, огурцы, лук, фунт хлеба. Завершив ужин, все чуть ли не замертво свалились на кровать. Утром Магура обратился к подопечным:

– Радуюсь вместе с вами, что волнениям настал конец. За время похода по вражеским тылам лучше узнал каждого, как и вы меня. Считаю необходимым отблагодарить местных хозяев за гостеприимство, а именно: порадовать концертом. Уговаривать никого не пришлось, артисты заспешили высказаться: – Какие могут быть сомнения? – С великим удовольствием выступим! – Оправдаем лозунг на вагоне «Искусство – в массы»!

Позже других выразил свoe мнение Петряев. Кашлянув в кулак, изрек:

– Присоединяюсь к решению коллег.

Последним слово взял Калинкин:

– Наконец-то увижу, чего умеют наши артисты, на что способны, чем могут удивить.

Вечером, лишь спала жара, на привокзальной площади появилась наскоро сооруженная сцена, занавес заменило повешенное на веревке ситцевое полотно. Перед импровизированной сценой расселись красноармейцы и станичники.

Кацман приготовился продемонстрировать непритязательные, но пользующиеся успехом фокусы, Петряев согласился исполнить пару народных песен под аккомпанемент баяна и гитары, Добжанские за неимением коней собирались продемонстрировать акробатические этюды.

Концерт открыл комиссар.

– Революционная агитационная бригада от всего сердца приветствует героических защитников Красного Царицына и края! Согласно призыву «Искусство – в массы» первым слово предоставляется товарищу Петряеву, который исполнит песню про волжских тружеников, бурлаков «Выдь на Волгу, чей стон раздается»!

Выступление Петряева прошло на ура, певца оглушил шквал аплодисментов, восторженные крики. Счастливый от бешеного успеха, артист собрался спеть еще, но увидел, что присевший на ступеньку сцены комиссар уронил на грудь голову, сомкнул веки.

– Прошу полной тишины! – поднял руку Петряев. – Комиссар спит. Позволим выспаться и потом продолжим концерт.

Бойцы послушно смолкли, погасили тлеющие самокрутки.

С. М. Буденный:[18]

Краснов стремился овладеть Царицыном потому, что этот город был центром сбора красноармейских сил. Красные партизаны тянулись к Царицыну, так как в лице царицынского пролетариата видели своего союзника в жестокой борьбе с объединенными силами белогвардейцев.

Не было тогда на юге России города, равнозначного Царицыну. Знали это и красные, знали и белые и стремились одни во что бы то ни стало удержать его, а другие – овладеть им.

Часть третья

Без оружия в роли немого

Из личного дела Н. С. Магуры:

1918 г. на оперативной работе в Царицынской губернской ЧК.

За довольно долгую, насыщенную событиями (в их числе драматическими) жизнь Николай Степанович Магура неоднократно писал автобиографию, заполнял различные анкеты, листки учета кадров и всегда мучался над вопросом: следует ли упоминать о пребывании в плену, когда он таковым и не был, у врагов пробыл считанные часы?

Стоило вспомнить лето 1918 года, как в памяти всплывали станционный милиционер Аристарх Ляхов, беспризорник Пашка, водокачка, гора шлака на разъезде 206-й километр, где пришлось, как говорится, набрать в рот воды, играть роль контуженного, лишенного слуха, речи.

Случившееся в первый год Гражданской войны требовало подробного рассказа, но многолетняя служба в органах ВЧК, ОГПУ, НКВД приучила чекиста не распространяться о себе, тем более о работе, поэтому о случившемся много лет назад не ведали даже самые близкие Магуре люди – жена, сын, внук, невестка.

1

Изжога с головной болью мучали с раннего утра, заставили раньше обычного проститься со сном, порошки с пилюлями не помогали.

Проглотив очередную дозу лекарств, Петр Николаевич Краснов скривился: «Гадость, хуже не бывает! Не сложил голову на поле брани от пули или шашки, дам дуба от лекарств!.. Стоит ли беспрекословно выполнять все указания врачей, если прописанное ими ничуть не избавляет от тяжести в затылке, сухости во рту? Шарлатаны все лекари!».

Атаман стоял у растворенного окна, широко расставив кривоватые ноги, заложив руки за спину, и исподлобья смотрел на площадь, где шумел рынок. Кроме даров бахчей, садов и полей, продавали седла, попоны, портупеи, уздечки, мешки фуража, нательные рубахи, патроны поштучно и обоймами, наотрез отказывались получать взамен гривны, «николаевки», тем более «керенки», которым грош цена. Продавцы (в их числе солдаты и офицеры) знали, что всевозможных деньжат чуть ли не каждая губерния напечатала, подобными бумажками можно лишь печь топить или стены в хате обклеивать.

Краснов недовольно передернул плечом: «Нашли место для базара! Еще немного, и продавать станут на крыльце моего штаба! Что бы ни говорили, а в армии царит настоящий кавардак, чуть ли не каждый ворует казенное имущество, скоро доберутся до орудий и британских танков! Офицеры с нижними чинами забыли о субординации, дисциплине, что приведет к анархии, поражению без боя. Необходим крепкий кулак и кнут, лишь они заставят разгильдяев перестать быть неуправляемым сбродом».

За спиной кашлянул адъютант, напоминая об очередном приказе.

– На чем остановились? – спросил Краснов.

– На святости белого движения, его освободительной миссии на благо родного многострадального Отечества, необходимости скорейшего изгнания за пределы родины или полного уничтожения большевиков, социалистов с их незаконным, не угодным Богу правительством.

Диктатор Всевеликого Войска Донского (коим Краснов стал на съезде Круга спасения Дона) наморщил лоб и выдавил из себя очередную фразу. Трескучие слова соседствовали с витиеватыми или по-военному лаконичными, рублеными. Понимал, что новый приказ мало что изменит (тем более улучшит) на фронте и в тылу, тем не менее продолжал обманывать себя, рассчитывая на успешное наступление, взятие большевистской твердыни на Нижней Волге. Мысленно видел себя въезжающим в Царицын на белоснежном скакуне, объезжающим выстроившиеся на параде войска. Приказ был простой формальностью, в нем повторялись обещания освободить попранную узурпаторами святую матушку-Россию, призывы «огнем и мечом, не жалея живота своего, выжигать с корнем все жидовско-советское».

Диктуя одно из предложений, Краснов запутался в деепричастных оборотах. Снова скривил губы. Полез в карман за платком, и без того паршивое настроение окончательно испортилось: «Опять денщик подсунул батистовый платок, более подходящий профурсетке! Увидят союзники, и я стану посмешищем».

После падения Донской советской республики Краснов получил от казачьих верхов долгожданную полноту власти, стал войсковым атаманом, объявил себя диктатором всей территории Дона, Терека, Маныча, Хопра вплоть до Волги. Почувствовал прилив сил, счастья – наконец-то стала явью давно лелеемая мечта создать на юге России новое государство, в него войдут наряду с Ростовом Царицын, Камышин, немецкая колония в Сарепте.

«Недруги, которых немало, смеют называть меня немецким прихвостнем, германским подпевалой, дескать, моя Донская вольница под протекторатом иноземцев! Пересуды быстро умолкнут, стоит взять оплот красных на великой реке, тогда союзники поверят в мой талант полководца, в боеспособность армии, увеличат ассигнования, пришлют наконец-то крайне необходимые боеприпасы, перебросят с Украины свои давно обещанные дивизии. Пока все упирается в Царицын, взятие его укрепит мой авторитет, заставит немцев поторопиться».

Сомкнул веки, представил себя на главной площади древнего града, услышал приветственные крики горожан, благодаривших за освобождение от большевистской чумы. Мечтать мог долго, но суровая действительность не позволяла витать в облаках, требовала вернуться к насущным делам, в данном случае к приказу, который должен поднять в армии боевой дух, вселить веру в победу.

– Концовку напишете сами, у вас, милейший, вполне хороший слог, литературный вкус. Для меня привычнее и приятнее скакать под шквальным огнем на противника, рубить врагам головы, вести за собой доблестных сынов Дона, нежели заниматься бумагомаранием.

Адъютант прекрасно понял, что Краснов слукавил. Именно бумагомарание с давних пор стало для Краснова страстью. Сочинительству отдавал каждый свободный час, урывал время от сна.

– Кстати, есть сообщение с бронепоезда?

Адъютант поспешил обрадовать:

– Полковник Кумынин телеграфировал об успешном продвижении. «Святая Русь» мчит к Волге на всех парах. Как только достигнут пригорода Царицына, двинутся эшелоны с пехотой, кавалерией, артиллерией. Скоро вся дорога к Царицыну будет в наших руках, красные лишатся возможности доставлять на передовую свежие силы.

– Какие новые силы противника имеете в виду? – перебил Краснов. – Царицын, точнее, заселившие его большевики, на последнем издыхании. Комиссары с краскомами пытались согнать на передовую молодежь старше семнадцати лет и стариков, но те разбежались по домам. Разведка донесла, что в городе царит паника, идет поспешная эвакуация в Камышин, Саратов, Астрахань. Первыми спешат удрать должностные лица, всякие руководители с семьями, домашним скарбом, реквизированным у богатеев. Царицын остался без власти, еще немного, и в городе начнут хозяйничать мародеры.

Атаман умолк, радуясь, что тупая боль в затылке и висках прошла: «Следует ненадолго уснуть, иначе боль вернется. Минувшей ночью духота не позволила полежать – упарился, изошел потом. Одно спасение – погреб, где прохлада, но нечем дышать. Впрочем, для сна нет времени – дел невпроворот».

– Не забывайте, любезный, докладывать о бронепоезде. От его успешного продвижения к Волге, очистки железнодорожной линии от врагов зависит многое, если не все. «Святая Русь» сделает свободным путь для пехоты, кавалерии, платформ с мортирами, танками.

На узле связи адъютант встал за спиной сутулящегося у аппарата телеграфиста, приказал вызвать бронепоезд.

– На ходу состав, связаться нет возможности, – объяснил телеграфист. – Коль сделает остановку, простучит из тамошнего узла.

– Запроси все станции, пусть ответят, когда прошел бронепоезд.

– Не раз уже вызывал, вашблагородие. Видно, катит на всех парах, перегон шибко большой, на пути ни одной станции с телеграфом.

Адъютант покрутил головой – шею сдавливал тугой воротник, вышел из аппаратной, размышляя, кaк доложить начальнику об отсутствии связи со «Святой Руси», имеющей задание подавить при подходе к Царицыну все огневые точки противника, первой ворваться в город, захватить стратегически важный вокзал?

«Атаман, узнав, что бронепоезд не подает о себе знать, выместит на меня накопившуюся злобу, как уже бывало не раз. Потом, правда, остынет, извинится… Однополчане считают, что я попал на тепленькое местечко, у Краснова как у Христа за пазухой, завидуют моей карьере и не ведают о тяжелом характере атамана…»

Адъютант не спешил вернуться, закурил.

Оставшись одни, телеграфисты разговорились:

– Отчего шпарил открытым текстом?

– Нет времени шифровать, да и подгоняют. Коль красные перехватят депешу, ничего страшного не случится, им все равно «Святую Русь» ни в жизнь не задержать, у бронепоезда пара пушек, пять пулеметов, солдат две роты.

– Считаешь, возьмем Царицын?