Оставь страх за порогом

– Прикусите язык, надоело слушать болтовню! Не знаю, как другие, а лично меня насильно, не спросив согласия, взяли в агитационную бригаду, втравили в явную авантюру! Не желаю рисковать жизнью, идти под пули, снаряды! Требую вернуть в цивилизованный мир с порядочной едой, крышей над головой, не болотной водой, наконец кроватью! Категорически отказываюсь спать на голой земле под чистым небом, тем самым терять голос! Кроме него не обладаю ничем ценным, он единственное мое достояние!

Дождавшись, чтобы Петряев полностью высказался, Кацман сказал:

– Когда признался в умении угадывать чужие мысли, ничуть не врал. Нужны доказательства? Извольте. Господин, простите, гражданин Петряев еще не раскрыл рот, а я уже знал, что услышу. Лично меня ни в какую авантюру не втравили, в лице комиссара, интенданта, артистов встретил людей, которые обогрели, накормили, одним словом, не бросили на произвол судьбы. Предвидение говорит, что наши беды завершаться вполне благополучно.

Добжанская стала успокаивать певца, находящегося на грани нервного срыва, готового зарыдать, на помощь актрисе пришел Кацман.

– Вспомнил восторженные оценки в газетах выступлений солиста, баса Яркова-Таланова, не мог подозревать, что судьба подарит встречу с талантливейшим певцом, стану работать с ним в одной труппе, то есть бригаде.

На берегу озерка вновь возникла тяжелая тишина. У певца пропало всякое желание спорить, доказывать свою правоту, требовать человеческих условий для жизни. Калинкин занялся винтовкой. Кацман лежал, уставясь в поднебесье. Мать и дочь Добжанские вели между собой диалог без слов.

Анна: «Не знаю, как ты, а я при всем желании не могу встать, сделать даже шаг. Спасибо комиссару, что позволил отдохнуть. Сам устал не меньше нас, а вида не показывает».

Людмила: «Такие, как он, умеют сохранять силы, показывать подчиненным пример выносливости: как-никак он кадровый военный».

Анна: «На подобных ему может смело опереться любая женщина, такой не даст в обиду, в нужную минуту подставит плечо. Как считаешь, скоро ли закончится наш поход?»

Петряев размышлял об ином: «Еще час ходьбы, и сердце не выдержит. Могилу рыть не станут, бросят в лесу, и музыкальный мир никогда не узнает, где остался лежать бывший солист Императорского театра…»

Размышлял и Кацман: «С утра во рту ни крошки, а голода не чувствую, видимо, желудок привык быть пустым».

Словно догадавшись о мыслях фокусника, Калинкин сказал:

– Могу предложить для подкрепления сил сухой паек в виде хлеба и лука. Чтоб горло смочить, разожжем костерок, вскипятим водичку, приправим ее ягодами, благо они на кусте рядом. – Придвинувшись к комиссару, интендант перешел на шепот: – Думку имею. Провианта с гулькин нос. Надо идти за ним в ближайший населенный пункт, – заметив, что певец прислушивается, заговорил громче: – Без жратвы человек вполне свободно может прожить неделю, а то и больше. Похудеет, понятно, но это не страшно.

Петряев не выдержал:

– А верблюд, к вашему сведению, обходится без воды целый месяц! Я не верблюд, должен пить и есть ежедневно и не один раз! Ни за что не возьму в рот даже каплю пахнущей лягушками и тиной воды из болота!

Над поляной вновь повисла тишина. Стало слышно, как в буераках на тоскливой ноте подвывает какой-то зверь, с коряги в озеро плюхнулась лягушка.

Магура осуждающе посмотрел на интенданта и обратился к певцу:

– Прощение просим, коль что не так, только…

Певец перебил:

– Никакие извинения не помогут! Извинениями сыт не будешь, извинения не заменят чистой воды, нормальной еды! Решительно отказываюсь оставаться под открытым небом, откуда ежеминутно может хлынуть ливень, я промокну до нитки, лишусь голоса!

Магура, не надеясь на успех, попытался успокоить:

– Трудности временные. Обещаю обеспечить и свежей водицей, и горячей едой, и крышей над головой. Надо только набраться терпения.

Комиссар прекрасно сознавал, что озлобленность певца объясняется смертельной усталостью, пережитым. «Он во многом прав, коль взял на службу, обязан заботиться. Хорошо, что бунтует один певец, но нет гарантии, что следом за ним не начнут роптать циркачки с фокусником. Пока не жалуются, но поход по тылам противника может затянуться. Если не сейчас, то позже, когда отдохнут, пожелают утолить голод, а из съестного лишь каравай хлеба да луковицы…»

Размышления перебил Калинкин. Интендант поднялся, поправил под поясом складки гимнастерки.

– Дай на время маузер – с винтовкой в разведке несподручно.

Рядом с Калинкиным встал Кацман.

– Позвольте присоединиться к товарищу интенданту, – не надеясь на положительный ответ, привел веский довод в свою пользу: – Окажусь со своими талантами весьма полезен.

После поспешного бегства с разъезда, передвижения по лесу фокусник выглядел до удивления боевито.

– Ступайте, но не сейчас, а как стемнеет – ночь будет союзником.

В сумерках Калинкин с Кацманом обошли стайку диких яблонь, миновали дубняк и увидели в низине хутор с десятком куреней.

Возле мельницы-водянки приторно запахло медом, отчего Калинкин зажмурился, вспомнив, как в детстве мать по праздникам пекла блины, поливала их янтарным медком.

У первого на пути скособоченного домишка под соломенной крышей на плетне сидел нахохлившийся петух, при виде людей замахал крыльями, но не закричал, тем самым не разбудил хутор.

– Схоронитесь, – приказал Калинкин фокуснику, вошел крадучись во двор и медленно двинулся к дому, где в окнах горел тусклый свет. Уже был возле крыльца, как из дома вышла старушка.

– Ктой-то шастает? Кого черт принес?

– Не разбойник, не убивец, – успокоил интендант. – Какая у вас власть?

Старушка подслеповато всмотрелась.

– Вчерась одна была, нонче другая.

Ответ не удовлетворил Калинкина:

– Красные в хуторе аль беляки? Со звездами на фуражках иль с погонами на плечах?

– Да кто их разберет. Армейцы и есть армейцы. При оружии и с конями, – прошамкала старушка. – Ко мне на постой дали трех, старшой сильно сурьезный, наказал кур прирезать и сварить, у суседей самогон прикупить. Деньги дал чудные, отродясь подобных не видела, колокола с пушками нарисованы.

Хозяйка куреня говорила о так называемых «колокольчиках», выпущенных Добровольческой армией.

Калинкин приблизился к старушке.

– Христом богом молю одарить шамовкой, без нее две городские дамочки дуба дадут. Сам я привычный к голодухе, на фронте порой несколько суток одни сухари жрал.

В голосе интенданта было столько неподдельной жалостности, что старушка сдалась.

– Погоди тут чуток, сейчас вынесу.

Старушка не успела вернуться в дом, как на крыльце вырос казак без сапог и гимнастерки. Почесывая голую грудь, нетвердо стоя на ногах, спросил:

– Тебя, старая, лишь за смертью посылать. С кем гутарила? Говорила до суседей пара шагов, а топчешься на месте.

Успевший юркнуть за поленницу, Калинкин сдержал дыхание.

– А это что еще за птица такая? – казак бросился к плетню, схватил за шиворот Кацмана. – Не шебуршись, не то мигом отправлю к праотцам!

Приподнятый над землей фокусник задергал ногами, пытаясь вырваться.

– Придушу, как куренка! Чего вынюхивал, высматривал, кого шу-кал? Кто сам будешь?

– Про-o-хожий, – залепетал Кацман.

Казак выругался:

– Знаем подобных прохожих, чуть зазеваешься, откроешь рот, мигом норовят облапошить, в карман залезут, прощай кошель с часами. Признавайся как на духу: надумал уворовать?

Кацман попытался освободиться, но все попытки были тщетны – казак держал крепко.

Калинкин за поленницей не мог простить себе, что оставил фокусника без присмотра. Сжал рукоятку маузера, но о стрельбе речь не могла идти, выстрел поднял бы на ноги весь хутор.

– Эхма, про обыск забыл! – крякнул казак. – Вдруг бомбу при себе держишь, – свободной рукой залез Кацману в карман и, к неописуемому удивлению, вытащил букет бумажных цветов. – Что за напасть? – Казак стал выворачивать карманы у задержанного, и из каждого на свет появлялись то длинная лента, то раскрывшийся зонт. – А чего в склянке? По цвету самогон.

– С вашего позволения, «адская жидкость», – признался фокусник.

– Отрава? А ну испробуй…

Кацман послушно вытащил из пузырька пробку, приложился губами к горлышку, чиркнул спичкой по коробку и выпустил изо рта огненную струю.

– Чур меня, чур! Изыди, сатана! – казак отпустил фокусника, начал истово креститься, пятиться в дом.

Увиденным был ошарашен и Калинкин. В иное время непременно попросил бы повторить трюк, но сейчас следовало спасать попавшего в переделку товарища, что и сделал, увлекая к калитке. Через огороды, увязая в грядках, они выбежали в проулок, оттуда спустились в балку и устремились к лесу. Стоило достичь опушки, как за спиной послышались беспорядочные выстрелы.

– Без толку беляки патроны переводят, – на бегу произнес интендант. – Не дали вражинам поспать… Ночь темная, нам на удачу. А лес, хотя и негуст, спрячет – ищи-свищи хоть до второго пришествия… Здорово вы казаку голову захмурили. На что я, стреляный воробей, а тоже оторопел, когда задышали огнем.

– Трюк довольно старый, – скромно признался Кацман. – Подобное придумали факиры в Индии. Будет время, продемонстрирую другие, такие же эффектные фокусы, вроде прокалывания спицей щеки.

Кацман бежал тяжело, дышал с хрипами, но Калинкин не позволял остановиться, передохнуть.

– Повезло, что выбрались живыми, худо, что возвращаемся с пустыми руками без провианта.

Ничего не говоря, фокусник вытянул из-за пазухи кружок домашней колбасы.

Глаза интенданта расширились:

– Откуда?

– Обыкновенная ловкость рук. На подводе было и сало, но не успел захватить.

– Стащили?

Кацман обиделся.

– В военное время подобная операция называется реквизицией или трофеем.

Калинкин понюхал трофей, от удовольствия зажмурился – колбаса издавала такой запах, что у интенданта закружилась голова, потекли слюнки.

* * *

Лишь только забрезжил ранний рассвет, Магура поднял бригаду. Прокладывал путь сквозь лес и радовался, что прошедшей ночью не лил дождь, иначе бы артисты промокли до нитки. Плохо лишь что, проведя на голой земле ночь (костер не жгли из предосторожности), женщины и Кацман с Петряевым изрядно озябли. «Как бы не приболели, особенно певец, который беспокоится о своем голосе. Надо почаще делать привалы – не привыкли артисты к походной жизни, пешим переходам».

Калинкин горевал об ином: «Из провианта остались краюха хлеба и кружок колбасы, слопают артисты, и станет нечем кормить».

Когда пересекли ручей, миновали пашню и вышли к проселочной дороге, хранящей следы колес, Петряев опустился на землю, закрыл голову руками и зарыдал, не стесняясь присутствия женщин.

– Что хотите со мной делайте – четвертуйте, вешайте, но дальше не сделаю ни шагу! Посмели насильно, не спрося согласия, забрать в свой комиссариат и тащат неизвестно куда!

Он стал жалким, волосы растрепались, прилипли ко лбу, по осунувшимся щекам потекли крупные слезы. Добжанская принялась успокаивать:

– Прекрасно вас понимаю, сочувствую, но прошу взять себя в руки, вспомните, что принадлежите к сильной половине человечества. Я с Людой благодарны комиссару за проведенную ночь на свежем воздухе, а не в духоте, в царстве мух. – Не надо паниковать, – попросила Людмила.

– Не распускайте нервишки, держите их в кулаке, – добавил интендант.

– Слезы не красят мужчину, – подвел итог Кацман.

Магура промолчал, не стал осуждать за проявленную слабость, уговаривать собраться с силами, подумал только: «Нет никакой гарантии, что следом за певцом не запаникуют другие, в первую очередь слабый пол. Еще одни сутки перехода, еще одна такая ночь, и случится настоящий бунт».

Солнце оторвалось от горизонта, когда впереди в ложбине появилась утопающая в садах, раскинувшаяся у Хопра станица с белокаменной церковью.

Возле реки паслось стадо коров, пощипывали траву стреноженные кони – пастуха было не видно, то ли бросил домашний скот, то ли уснул под кустом. Все вокруг выглядело удивительно мирно, навевало покой, казалось, междоусобная война обошла стороной казачье поселение, осталась далеко-далеко…

Магура отдал интенданту кобуру, маузер засунул за ремень.

– Оставляю за старшего.

Не прощаясь, широким шагом двинулся к выкошенному лугу. Спустился в леваду, миновал погост с покосившимися крестами и вышел к Хопру, где на коряге с удочкой, не отрывая взгляда от поплавка, сидел конопатый мальчишка.

– Клюет?

Юный рыбак промолчал.

– Какая рыба идет на крючок? – не отставал Магура и получил ответ:

– Мелкота, кошке не хватит на обед.

– Чья в станице власть?

– Бедняцкая. В комбед записались только безлошадные, кто своего надела не имеет, еще иногородние.

Дальше комиссар не стал расспрашивать. Помахал членам агитбригады, дескать, выходите, кончились полуголодное существование, ночевки под небом.

С цирковых наездниц, фокусника, певца и Калинкина усталость как рукой сняло, все заспешили к комиссару, предвкушая долгожданный отдых, горячую еду.

В воскресенье к церкви на станичной площади стекались принарядившиеся к празднику казаки и казачки, все с нескрываемым любопытством поглядывали на широкоплечего моряка (о принадлежности к морю говорила тельняшка за отворотом гимнастерки), двух женщин, грузного мужчину, смешно семенящего человека в крылатке и замыкающего шествие солдата.

– Подскажи, где у вас комитет бедноты? – Магура остановил станичника.

– Ступай прямо, никуда не сворачивай и упрешься в дом под красным флагом. Прежде там атаман с семейством проживал, нон-че голытьба вселилась, за других все решает. Можешь шибко не спешить: нет никого в комбеде, председатель вчера в район умотал.