Помоги проекту - поделись книгой:
Небо была звездная, тихая. Стрекотали сонные кузнечики, да порой царящий покой нарушали отрывистые гудки оставшихся без топлива паровозов.
Не первые сутки ожидающие отправления люди угомонились, уснули или дремали на лавках и на полу, крепко обхватив мешки, баулы, опасаясь, что их похитят. Не спали, несмотря на позднее время, лишь члены фронтовой бригады, отыскавшие на запасных путях выделенный им обшарпанный, без стекол в окнах вагон. Калинкин писал на стене лозунг, жалел, что не обладает способностью художника, иначе бы нарисовал красноармейца. Магура слушал тишину, печалился, что для концертных выступлений маловато трех артистов, тем более что двое не имеют необходимый живой реквизит. Петряев развешивал в купе помявшиеся вещи – сорочку, шарф, пиджак, при этом что-то мурлыкал под нос. Старшая Добжанская сметала с углов паутину. Дочь мыла после ужина тарелки, ложки, кружки.
– Обратила внимание на жеребца? – спросила Анна Ивановна. – Удивительно встретить в российской глуши, точнее, глубинке, столь породистого.
– В минувшем веке деды казаков воевали за морями в Турции, Персии, привозили оттуда коней, – напомнила Людмила.
Мать призналась:
– Знаешь, а я поверила в организаторские способности комиссара. Без сомнений, выполнит данное слово, раздобудет коней, которые станут основой нашей новой конюшни. Война не может длиться бесконечно, настанут мирные времена, люди вспомнят об облагораживающем искусстве.
– Ты права, комиссар произвел хорошее впечатление.
Калинкин завершил писать на вагоне лозунг, полюбовался своей работой:
– Хорошо бы еще пририсовать, как красноармеец на штык нанизывает беляков. Жаль, художник из меня никакой.
Магура не слышал интенданта, думал, где бы еще отыскать артистов, хотя бы парочку? Имеющихся маловато для проведения концертов.
Ближе к утру подкатил яростно пыхтящий паром, стреляющий из трубы дымом паровоз. Подцепил агитвагон и без гудка заспешил к светлеющему с минуты на минуту горизонту. Под полом застучали, завели бесконечную песню колеса. За окнами наперегонки побежали телеграфные столбы, некоторые были свалены, опутаны проводами.
Калинкин проснулся, когда окончательно рассвело. Не сразу понял, где находится. Простившись с сонливостью, вышел в коридор. Из вагона перебрался в тендер и дальше на паровоз, где у топки шуровал лопатой кочегар, у рычагов, манометров стоял машинист и хмуро, предчувствуя недоброе, всматривался вперед.
– Кому нужна помощь? Могу уголь подносить, дрова рубить, – предложил Калинкин.
– Без тебя управимся, – угрюмо ответил машинист. – Кто будешь? Артист?
– Разве похож? – удивился солдат. – Мое дело не горло надрывать и ногами кренделя выделывать, а бить врагов, гнать их в шею с родной земли, завоевывать народу свободу от эксплуататоров-кровопийцев. Я больше к борьбе расположен.
– К французской, когда на ковре один другого пытается положить на лопатки?
– Про французскую не скажу, потому что не знаю, другое дело русская, какой занимаюсь с зимы семнадцатого. У каждого из нас имеется талант, у тебя, к примеру, поезда водить без крушений, у меня защищать революцию от всякой нечисти, в том числе иностранцев.
– Что твои артисты будут представлять?
Калинкин ушел от ответа:
– Разное.
Разговор коснулся попыток белоказачьих войск захватить Царицын, а с ним весь Нижневолжский край от Дона, Хопра, Медведицы до Волги. Калинкин пожалел, что сил для отпора красновцам маловато, придется каждому красноармейцу воевать за двоих, а то и за троих. Как умел, разъяснил военное положение республики, оказавшейся во вражеском окружении, высказал твердую уверенность, что город не будет сдан, как был нашенским, таким и останется.
Состав из закопченного паровоза и вагона не сбавлял ход, дым из трубы обволакивал редкие на пути леса.
Между тем Петряев не сидел без дела, приводил в порядок гардероб, неумело зашивал на пиджаке прореху. Увидев, как певец орудует иглой с ниткой, Добжанская, не спрашивая согласия, отобрала пиджак.
– Снимите и жилетку, на ней осталась одна пуговица, и та держится на честном слове.
Певец прикрыл ладонями грудь.
– Не рискую при дамах предстать почти голым.
– Забудьте про церемонии, сделаю все лучше, аккуратнее вас. Тоскуем с Людой по запаху опилок на манеже, взмаху дирижерской палочки, огням софитов… Надеюсь, комиссар выполнит обещание, новых коней обучу необходимым для выступления трюкам. Встану с шамберьером[15], подам сигнал, и Люда продемонстрирует на неоседланной лошади акробатику.
– Ныне вся бедная Россия тоскует, – поправил певец. – В отличие от вас считаю, что наш комиссар занимается прожектерством, витает в облаках, полностью лишен чувства реальности. Смеялся в душе, когда услышал утверждение, будто неграмотная масса понимает высокое искусство.
Добжанская не согласилась:
– Но комиссар горит желанием порадовать бойцов, приобщить красноармейцев к прекрасному, и мы с вами обязаны…
Петряев перебил:
– Лично я ничего и никому не должен, тем более солдатне! Вы, мадам, заговорили расхожими лозунгами большевиков. Новая власть отрицает все старое, считает его насквозь прогнившим, желает до основания разрушить весь мир и, как поется в их гимне, на обломках строить призрачный коммунизм, в котором ни мне, ни вам с дочерью не найдется места. В древности мир был заселен варварами, ныне явились новые, сеющие смерть, зло!
– Мы с дочерью устали сидеть без настоящей работы.
– Не вы одни попали в аховое положение. Ваш покорный слуга остался не только без сцены, но и без документов, без гроша в кармане. Ни в коем случае не осуждаю за согласие служить красным, сам вынужден пойти на явную авантюру. Льщу себя надеждой, что привычный уклад жизни вернется на круги своя, на смену быдлу придет культурная публика, которая близко к сердцу воспринимает арии Каварадосси, Паяца, Риголетто, других персонажей классических опер.
Певец не признался, что при первом удобном случае непременно перейдет линию фронта, у белых, без сомнений, встретит признание своего таланта. «Главное, вырваться из глуши. Из Крыма уплыть в Европу, где наконец-то прощусь с голодным прозябанием. У красных царит неразбериха, командуют бывшие ефрейторы, во главе армии стоит штатский Троцкий, кому неведомы даже азы военного искусства. Со дня на день казаки Краснова пойдут в наступление, Царицын падет, за ним сдадутся Саратов, Нижний, златоглавая Москва, по воле большевиков ставшая столицей. В нынешнем, полном революционного угара времени, когда льются реки крови, единственное спасение в тихой Европе, где продолжают работать театры».
Вспомнил, как комиссар интересовался репертуаром и скривил губы. «Имел наглость питать надежду, будто стану для него и ему подобных надрывать голосовые связки под переборы мещанской гитары или гармошки! Имена великих Леонкавалло, Верди, Россини, Гуно, не говоря о соотечественниках Чайковском, Рахманинове, для него пустой звук… Когда удастся проститься с этим вагоном и, главное, комиссаром с помощником, все покажется жутким сном…»
Пока певец размышлял, Добжанская завершила починку пиджака. В благодарность Петряев поцеловал артистке руку, собрался одеться, как раздался крик:
– Стой! Стрелять буду!
Кричал на крыше Калинкин.
– Далеко не убежишь! Ишь, удумал «зайцем» ехать! Живо слазь!
Над головой простучали ботинки, следом грохнул выстрел. Магура выскочил в коридор, метнулся в тамбур, вскочил на тормозное колесо, схватился руками за выступ крыши, подтянулся.
Возле трубы распластался человек с козлиной бородкой клинышком, шляпе-канотье, пятнистой крылатке, которую ветер раздувал, словно парус. Одной рукой незнакомец схватился мертвой хваткой за трубу, другой вцепился в Калинкина.
– Отпусти, иначе оба на тот свет загремим! Спускайся и не пытайся дать драпака! – кричал интендант, но перепуганный «заяц» не двигался с места. Лишь когда Калинкин пообещал не застрелить его, с помощью Магуры покинул крышу, в купе без сил плюхнулся на лавку.
Чекист протянул кружку с водой.
– Бла-агода-арю, – заикаясь, произнес незнакомец.
– Слышу, над головой что-то загремело, – доложил комиссару интендант. – Дай, думаю, проверю, кто шумит, а это форменный безбилетник! Как посмел, кто позволил в вагон специального назначения пробраться?
Вид у «зайца» был жалкий: спадающие на плечи пряди волос от пота взмокли, глаза испуганно бегали, на поясе болтался помятый чайник, за спиной висел добела выгоревший мешок.
– Кто будете? – спросил Магура.
Неизвестный допил воду, отдышался, виновато доложил:
– С вашего позволения Магараджа Ибн-Мухабор, факир из Бомбея. Индийский маг, пожиратель огня, чревовещатель, демонстратор всевозможных изумляющих и ребенка, и старца чудес, именуемых фокусами. Экстравагантное имя взял, чтобы привлекать публику, делать хорошие сборы. Кому, я вас спрашиваю, интересно выступление Изи Абрамовича Кацмана из Бердичева? Совершенно другое – факир Магараджа. Не знаю, как вы, а я никогда бы не клюнул на Кацмана, не отдал за удовольствие лицезреть его ловкость рук даже медный пятак.
– Предъявите документ.
– Сей момент! – Кацман полез в карман и достал… букет бумажных цветов. – Одну минуточку! – из другого кармана на свет появилась пестрая лента. – Не стоит тратить драгоценное время на такую безделицу, как знакомство с документами, тем более что они мало что расскажут. Зачем вам документы, когда перед вами живой человек, готовый рассказать о себе куда больше обычного паспорта, который, признаюсь, чужой? Кормлюсь благодаря своим рукам, демонстрируя их ловкость. Подобным образом добываю пропитание много лет. Впервые стал работать неоперившимся юнцом, день ото дня оттачивал мастерство. Лелеял мечту обзавестись специальной аппаратурой для показа иллюзий, но постоянное безденежье заставляло работать лишь с колодой карт, лентами, голубями, горстью монет.
Магура перебил:
– Где проживали?
– Везде и нигде, – простодушно признался Кацман. – Приходилось менять местожительство, а с ним крышу над головой, впрочем, частенько оставался под чистым небом. Изъездил вдоль и поперек всю страну. Приходилось вместо кровати довольствоваться копной сена. Однажды ночевал в конюшне у стойла, где соседи били копытами, хрупали, другой раз в афишной будке. Привык засыпать с пустым желудком, так как виртуозность рук не всегда обеспечивала заработок. За работу брал и продуктами. Выступал где придется – на рынках, ярмарках, в питейных заведениях.
– Что делали на нашей крыше?
– Ехал. Надоело торчать на вокзале. В станице выступил почти на каждом углу, новых зрителей, а с ними сборов найти стало негде. Узнал, что в путь отправляется ваш вагон, и воспользовался им. Между прочим, на крыше куда лучше, нежели в вагоне – не жарко, не душно.
– Куда собрались ехать?
– Хоть к черту на рога, лишь бы оказаться подальше от военных действий.
Калинкин усмехнулся:
– Обмишурились, мы спешим как раз на фронт.
Кацман сник.
– Вот новое доказательство моей фатальной невезучести – бежал от огня, а попал в полымя.
К фокуснику подошла Добжанская.
– Я вас сразу узнала. В шестнадцатом году мы работали в одной программе в Твери, затем переехали в Иваново. Не забуду, как к удивлению публики доставали из пустого цилиндра живого кролика, незаметно забирали у зрителей кошельки, часы и возвращали, к всеобщему восторгу. Работали выше всяких оценок, лично я смотрела с открытым ртом.
– Премного благодарен за столь высокую оценку, – Кацман склонил на грудь голову, приложил руку к сердцу. – Как сейчас, вижу вас в кабриолете, а дочь – на скакуне в аллюре на манеже. Не забыть и лошадь, поднимавшую нужные цифры. Стоит закрыть глаза, слышу чарующие звуки вальса, который сопровождал ваше выступление.
Добжанская обернулась к Магуре.
– Могу засвидетельствовать личность гражданина Кацмана. Это мастер, большой мастер. Самым удивительным был его трюк с разбиванием в шляпе яиц и доставанием живого цыпленка. В каждом городе пользовался неизменным успехом.
Кацман вновь галантно склонил голову.
Добжанская привела фокусника в свое купе. Не спрашивая согласия, стала кормить, вспомнила общих знакомых в провинциальных цирках. Упрашивать «зайца» позавтракать было не надо, Кацман поспешил уплести перловую кашу с хлебом, словно еду могли отнять.
– Покажите еще что-нибудь, – попросил Калинкин.
– С удовольствием, – Кацман приосанился, перестал горбиться, произнес «фокус-покус», провел рукой над головой интенданта и на макушке Калинкина вырос цилиндр.
Незадолго до полудня за окнами агитвагона потянулись искореженные снарядами и воронками пустоши, сожженные поля, обвалившиеся окопы, брошенные подводы с убитыми конями. Запахло едкой гарью.
Магура с Калинкиным хмуро смотрели на места недавних боев. Когда солнце коснулось горизонта, комиссар передал на паровоз приказ остановиться возле первого на пути полустанка, который выглядел вымершим – вокруг не было ни души, здание слепо смотрело на железнодорожный путь, взорванную водокачку.
«Куда подевались люди? Видимо, паника заставила бежать сломя голову, без оглядки. Кто брал полустанок – наши или красновцы?» Магура подозвал Калинкина. – Я на станцию, а ты гляди в оба, не теряй бдительность. Интендант почесал затылок. – Ну и дела! Чую, беляки тут похозяйничали, их рук погром.
Чекист спрыгнул на щебенку. Сделал несколько шагов к зданию, услышал знакомый с фронта характерный для артобстрела вой снаряда, упал неподалеку от вагона. Сделал это вовремя – тотчас неподалеку, содрогая воздух, разорвался снаряд. По крыше вагона забарабанил поднятый взрывом щебень. Агитвагон качнулся, еще немного и свалился бы набок, из рам вылетели последние стекла.
– Давай задний ход! – закричал, срывая голос, комиссар, но паровоз не шелохнулся. Магура понял, что его не услышали, вскочил на ноги и увидел, как машинист с кочегаром мелькают пятками к солончаковому холму. Вернувшись к сбившимся в тамбуре артистам, приказал покинуть вагон. Не дожидаясь, когда члены агитбригады придут в себя, вытолкнул на насыпь замешкавшихся Кацмана и Петряева, которые кубарем слетели по лесенке, это же ожидало артисток, но мать и дочь оказались расторопнее. Последним выпрыгнул Калинкин, успевший прихватить мешок с продуктами и винтовку, с которой сросся за время армейской службы.
– Берите ноги в руки и чешите подальше!
Очередной взрыв подстегнул артистов, они припустили к лесу, побежали цепочкой, один за другим.
Шестеро были уже относительно далеко от станции, вагона, паровоза, когда к полустанку на рысях примчался казачий эскадрон. Всадники в сползающих на глаза, нелепых в жару меховых папахах, черных гимнастерках наполнили округу свистом, улюлюканьем.
Шесть человек брели понуро, не переговариваясь, по редкому леску, где было больше кустов, нежели деревьев. Обходили ямы, овражки, болотистую топь. В тишине слышалось тяжелое, с надрывом дыхание Кацмана, который еле передвигал ноги – если бы шествие не замыкал интендант, то и дело подгоняющий фокусника, Изя Абрамович отстал или свалился.
Положение членов агитбригады было хуже некуда – в тылу казачьих войск, лишенные транспорта, продуктов (в захваченном впопыхах мешке лишь хлеб и несколько луковиц), одним маузером, винтовкой и горстью патронов.
Прокладывающий путь комиссар размышлял на ходу: «Одно хорошо, что вовремя покинули вагон, зазевайся чуток, и попали бы в плен. На допросе с пристрастием самый слабый – певец – сразу бы выложил, кто мы, куда спешили, какие имели намерения, и меня с Калинкиным первыми поставили к стенке за то, что служили Советам, желали нести культуру в массы…»
Перед чекистом стояла одна-единственная задача: не дать членам бригады погибнуть, довести всех в целости до своих. Вопрос: где наши, в какой стороне? Временно сдали позиции и готовятся отразить врагов?
О подобном размышлял и Калинкин:
«Не беда, коль попали в переделку, и не из таких выходил. Был бы один с комиссаром, к утру дошли бы до передовых частей, да бабы с нами, еще два артиста в летах, не привыкли к долгим пешим переходам с пустым желудком, без воды – от одной жажды дуба дадут».
Они спешили подальше и поскорее уйти от полустанка, где хозяйничали казаки. Каждый с сожалением вспоминал оставленные в вагоне при поспешном бегстве личные вещи и гадал, что ожидает впереди.
Увидев, что артисты шагают из последних сил, Магура объявил привал возле заросшего острой осокой озерка с тернистыми берегами. Измученные люди тут же свалились на жухлую траву. Магура присел, привалившись спиной к ольхе. От усталости никто не мог сделать даже шага к воде, чтоб утолить жажду, смыть обильно выступивший пот.
Магура с жалостью оглядел членов агитбригады. Взгляд комиссара остановился на дырявых, с подвязанными подошвами штиблетах фокусника.
– Советую разуться и идти босым, иначе собьете ноги в кровь. А товарищу Петряеву лучше накрыть голову платком, чтоб затылок не напекло.
Певец раздраженно ответил:
– Прошу… нет, требую не проявлять беспокойства о моей голове! Извольте объяснить: куда гоните? Мы не бессловесное стадо, чтобы терпеть беззаконие!
Магура собрался притушить назревающий бунт, но заговорил Кацман:
– Скажу не хвастаясь, что обладаю богатой практикой в чтении чужих мыслей, демонстрировал это не раз. Ныне угадал претензии гражданина артиста до того, как он их высказал. Смею ответить за товарища комиссара: не надо хныкать, терять присутствие духа. Если бы имел обученную ассистентку, показал трюк мнемотехники: с завязанными глазами угадаю в кармане любые предметы, номера ассигнаций.
Кацман, как говорится, сел на любимого конька, с жаром принялся рассказывать, как поражал публику, доставая словно из воздуха часы, кошельки, игральные карты. Фокусник не забыл похвастаться своей отточенной годами виртуозной техникой манипуляции. Собрался отвлечь уставших товарищей от мрачных мыслей показом незамысловатых фокусов с помощью платка и монеты, но певец вновь заговорил на повышенных тонах:
Поделиться книгой: