Помоги проекту - поделись книгой:
В небогато меблированном номере станичной гостиницы «Парижский Палаццо» Магура с Калинкиным первым делом выгнали мух, подавили на обоях тараканов, лишь затем улеглись отдыхать.
«Был бы комиссариат дельным, а то неизвестно чем руководить. Как продвигать искусство в массы, когда нет искусства? Беляки безудержу прут, зашевелилась до поры притихшая контра, а я изволь тут в потолок плевать? В станице ни театра, ни оркестра, ни музея отродясь не было, из музыки одни граммофоны да гармони-трехрядки…»
В распахнутое окно из ресторана на первом этаже в номер доносился томный голос, исполняющий под аккомпанемент расстроенного фортепиано романс: Мне все равно – коньяк или сивуха, К напиткам я привык давно – Мне все равно, мне все равно! Мне все равно, тесак иль сабля, Нашивки пусть другим даются, А подпоручики напьются!
– Заладила, безголосая! – чертыхнулся Калинкин. – Нет чтобы затянула строевую или «Смело мы в бой пойдем» с «Варшавянкой», поет чистую белогвардейщину. Неужто это искусство?
Магура промолчал. Не подводящая в любых жизненных обстоятельствах интуиция подсказывала Николаю, что ресторанная певица к искусству не имеет отношения. Словно подтверждая это, исполнительница запела:
На душе чекиста было препаршиво, как говорится – скреблись кошки. Промучившись с часок, Магура привстал:
– Слушай сюда. Желаешь вернуться на фронт?
– Спрашиваешь, – признался солдат.
– Попадешь, да не один, а со мной, выступим там с концертом, который будет почище ресторанного.
– На меня не рассчитывай, – предупредил Калинкин. – Нет способностей к пению и танцам, другое дело, идти в атаку. Лишь выпивши, могу ногами выделывать кренделя.
– Выступим не мы, а настоящие артисты. Наберем их, примем в комиссариат и махнем на передовую, чтобы порадовать бойцов революционным искусством.
Магура смежил веки, представил, как принятые на службу артисты поют, танцуют перед красноармейцами, а те благодарно, не жалея ладоней, аплодируют. Чекист не признался товарищу, что после успешного выступления собирается передать артистов другому комиссару, а сам намерен вернуться в Царицын, где ждет оперативная работа, задержания, допросы, обыски, что куда важнее возни с певцами, танцорами.
«Приказ, понятно, исполню, но для этого первым делом надо отыскать артистов, кто способен радовать защитников советской власти. Только где найти тех, кто понесет искусство в массы?»
Вечером на главной станичной площади появилось от руки написанное крупными буквами объявление:
Комиссар искусств с помощником шагали мимо сожженных вагонов, платформ, взорванной водокачки, за спиной остался вокзал с толпой, не первые сутки томящейся в ожидании отправления, проклинающей начальство железной дороги.
Магура с Калинкиным искали выделенный комиссариату вагон. Изрядно проплутав по путям, наконец нашли исцарапанный, с выбитыми стеклами, некогда литерный. Не откладывая дела в долгий ящик, решили по возможности привести вагон в надлежащий вид, хотя бы внешне, украсить стены лозунгами, поставить печку-буржуйку, чтобы в пути было на чем готовить еду.
– Будешь вести хозяйство, – приказал Магура, не вдаваясь в подробности, что вменяется в обязанности интенданта.
Вернувшись в гостиницу, стали ждать артистов.
– Придут, как пить дать явятся. Возможность получить продкарточки, оплаченную работу кого угодно приведет.
Калинкин не ошибся: тотчас в дверь вначале постучали, затем вошел мужчина неопределенных лет, в мятых брюках, в штиблетах на босу ногу. Не представившись, с порога поинтересовался о величине денежного содержания и продуктовом довольствии.
– Согласен получать за работу любую валюту. Справедливо высоко ценю свое мастерство и успех, который имею у разных слоев публики.
– Что умеете делать? – спросил Магура.
– Демонстрирую сногсшибательные карточные фокусы, – с гордостью ответил претендент на работу. – Достаю из колоды любую названную карту, которая растворяется в воздухе или меняет масть. Показываю чудеса в играх «три листика», «очко», не говоря о «подкидном», в два счета обыгрываю любого. Подобными трюками удивлял сокамерников в камышинской тюрьме, «Крестах», где пребывал при царствовании императора Александра III и при советской власти, за что томящиеся за решеткой делились со мной едой, избавляли от мытья пола. Горжусь, что неоднократно выходил победителем в соревнованиях шулеров разных стран.
– Шулера не требуются, – резко перебил комиссар.
– Но вы не видели ловкости моих рук! – обиделся картежник, но был выставлен в коридор.
Следующим оказался человек с впалой грудью, скрипичным футляром под мышкой.
– Сыграйте «Варшавянку»! – попросил Калинкин.
– Извините, при отсутствии инструмента не могу выполнить просьбу, – музыкант открыл футляр, где лежали носильные вещи. – Пришлось расстаться со скрипкой в голодное время, но могу сыграть на барабане, если такой представите.
– Барабана нет, – ответил Магура.
Больше желающих получить работу не было.
Калинкин приступил к исполнению обязанностей интенданта комиссариата, получил в продотделе пять фунтов гречневой крупы, два каравая хлеба, шесть кусков поташного мыла, фунт сахара-рафинада, сто граммов дефицитной соли и решил исправить подавленное настроение комиссара.
– Предлагаю поискать артистов в трансчека. В ихней кутузке разный народец, можно отыскать и артистов.
Совет был дельным. Магура поспешил на станцию в местную чрезвычайку. Предъявил мандат и получил позволение познакомиться с задержанными.
– Имею артистов на любой вкус, – похвастался начальник. – Есть цыган-конокрад, схватили, когда уводил у станичников коней. Имеется спекулянт, врет без зазрения совести, будто вез мешки с зерном для голодных детишек. Покажу наперсточника, облапошивающего на рынке доверчивых. Еще есть без документов, талдычит, что артист.
Последний сидел на койке, сложив ноги калачиком, мрачно уставясь в каменный пол. Несмотря на духоту, кутал горло шарфом.
– Кто будете? – спросил Магура.
– Согласно потерянному паспорту Петряев, но на афишах значусь Ярковым-Талановым, – глухо представился задержанный.
– Где работали?
– Служил богине Мельпомене на сценах ряда театров, в их числе Императорской опере в бывшей столице. Имел ангажемент в Твери, Царицыне, где партнером был великий Федор Иванович Шаляпин. Дружил с корифеями, в их числе с господином Собиновым. Имел честь исполнять заглавные партии в постановках, участвовал в концертных программах.
Фамилия арестованного была для Магуры пустым звуком.
«Здесь и сейчас, понятно, не до песен, придется покупать кота в мешке. Если приврал, что певец, верну обратно, но сдается, что говорит правду».
– Беру, – решил комиссар.
Петряев встал перед Магурой, заикаясь, спросил:
– Простите, куда берете?
– На работу в комиссариат искусств. Он, понятно, не Императорский театр, но иного места работы вам не найти, – чекист обернулся к начальнику трансчека: – Еще артисты имеются?
– У меня что не арестант, так чистый артист в своем деле, – ушел от ответа начальник. – Один мастак лазить по чужим карманам, срезать на ходу подметки, не говоря про часики. Другой рисует червонцы так, что не отличишь от настоящих.
По пути в гостиницу Магура узнал от Петряева, что того зовут Кириллом Евгеньевичем, от роду пятьдесят пять лет, в Нижнее Поволжье приехал, поверив антрепренеру, посулившему выступления в концертах, приличный заработок и удравшего с документами.
– Паспорт выпишут новый, – успокоил Магура. Хотел обрадовать, что жить предстоит в гостинице, как с платформы раздался душераздирающий крик:
– Убьет, затопчет! Тикайте, люди добрые!
Кричала казачка, причиной был жеребец, который с громким ржанием бил копытом, мотал головой, а стоило бойцу чуть ослабить повод, взвился на дыбы, вырвался и опрометью понесся по перрону, распугивая поднявших невообразимый гвалт ожидающих состав.
Неожиданно на пути ошалевшего жеребца встала хрупкая женщина.
– Точно убьет, – предположили рассыпавшиеся в разные стороны люди.
Женщина не шелохнулась. Спокойно, даже невозмутимо ждала приближения коня и, когда тот сбавил бег, собрался свернуть, схватила за узду.
– Шалишь! Порезвился, и хватит, – бесстрашная женщина похлопала дрожащего жеребца по мокрому крупу, и конь, почувствовав властную руку, начал успокаиваться.
Разбежавшийся народ вернулся на платформу, подбежал и упустивший коня боец.
– Здорово приструнили, я бы ни в жизнь не сумел! Характер у Буяна истинно буйный. Никого из чужих к себе не подпускает, меня постоянно норовит укусить. Как не испугались? Могли запросто попасть под копыта.
– Не могла, – улыбнулась женщина.
– Это как же? Иль какое секретное словцо для коней знаете?
– За двадцать лет работы на цирковом манеже изучила все повадки коней, научилась делать их послушными, на представлениях заставляла танцевать, вставать на дыбы, демонстрировала высшую школу верховой езды.
Вокруг собрались оправившиеся от испуга люди. Видя интерес к себе, женщина сообщила, что в молодости была наездницей, ныне дрессирует парнокопытных.
– Родилась, как говорится, в опилках манежа: родители работали на трапециях. Дочь – третье поколение цирковых в семье, научила ее всему, чем овладела, в верховой езде превзошла меня, что радует, чем справедливо горжусь.
Дочь, миловидная девушка с забранным на затылке пучком каштановых волос, погладила коня по крупу.
– Можешь разогреться.
Обрадованная девушка что-то шепнула на ухо жеребцу, подобрала юбку, оттолкнулась и встала на конский круп, сделала заднее сальто-мортале[13], подпрыгнула, перевернулась через голову, вновь встала на коня.
По толпе прокатился восторженный вздох:
– Вот это да!
– Здорово!
– Не видел подобное!
Больше других удивился упустивший коня боец, от изумления у него расширились зрачки, перехватило дыхание.
– Позвольте!
Сквозь толпу к женщинам протиснулся Магура.
– Если не ошибаюсь, работали на ипподроме или в цирке?
– Угадали, – подтвердила женщина. – Остались без конюшни, белые реквизировали для нужд армии. Собиралась пожаловаться на самоуправство, но поняла, что в штаб не пустят, мало того, прогонят в три шеи, и угадала: пригрозили отправить в контрразведку.
Магура кашлянул в кулак.
– Давайте знакомиться. Комиссар местного искусства Николай, по батюшке Степанович.
– Добжанская Анна Ивановна, – представилась женщина, дочь добавила:
– Людмила, или просто Люда.
Магура вновь кашлянул.
– Имею к вам вполне деловое предложение, а именно: поступить на службу, выступать перед доблестными защитниками республики, кто проливает кровь, отстаивая завоевания революции.
Мать с дочерью переглянулись, но не успели ответить, как заговорил Петряев:
– Где предлагаете выступать, когда на сотни верст вокруг нет ни одной сценической площадки!
Магура невозмутимо продолжал:
– Гарантирую продпаек, денежное довольствие.
– Пардон! – не отставал певец. – Как прикажете воспринять ваши слова – за просьбу или приказ? Каким образом считаете можно выступать, не имея музыкального сопровождения, аккомпанемента? Кто обеспечит публику, где ее возьмете?
Вопросов у певца было много, и с появившимся в голосе холодком комиссар ответил:
– К работе не принуждаю. Выступать придется чаще под открытым небом. Петь станете без пианино или рояля, которых в этих краях днем с огнем не отыскать, а под гитару или баян, самые что ни на есть народные инструменты. Что касается публики, пусть о ней голова не болит, обеспечу лучшую в мире.
– Пардон! – не унимался Петряев. – Категорически отказываюсь петь в подобных условиях, тем более без крыши над головой, обязан беречь мое достояние – голос, которым наградил Господь.
– Преступно прятать от народа свой талант, – заметил Магура.
Разговор мог перерасти в ссору, чтобы не допустить ее, Добжанская призналась:
– Для меня с дочерью не привыкать работать на свежем воздухе, но без коней нам нечего делать.
Магура обещал в самое ближайшее время раздобыть пригодных для выступления коней, но заметил, что берет в агитотдел на полное довольствие, не зная, на что артисты способны.
– При отсутствии коней можем демонстрировать акробатический этюд, – успокоила Добжанская. – А получим коней, в самое короткое время разучим вольтижировку[14], прыжки через обруч во время скачки, что прекрасно принимается публикой любого возраста, социального происхождения. Признаюсь, согласиться на предложение заставляет безысходность и несчастия, какие сопровождали последнее время: вначале белые реквизировали коней, затем сгорело здание цирка. Пробирались в Москву, но застряли в станице.
Магура успокоил:
– Верное приняли решение. Что касается коней, то доберемся до передовой и у кавалеристов выберете какие приглянутся. Много не обещаю, но пару-другую дончаков выпрошу в эскадроне. А пойдет армия в наступление на белоказаков, получите трофейных скакунов.
– Но нас слишком мало для концертного выступления.
– Найдем еще артистов. Лично я помогу, прочту бойцам басни Демьяна Бедного. А интендант сыграет на гребешке или на ложках – в госпитале я оценил его талант.
Поделиться книгой: