Оставь страх за порогом

Стоило вынести раненую из квартиры, как Магуру за бушлат дернула девочка.

– И меня заберите! Не будет от барыни житья, со света сживет.

Матрос думал недолго.

– Пошли.

Красногвардейцы с Лапиным, несущим холст и картины в рамах, медленно спускались по лестнице.

«Нет мне прощения, промашку сделал! Не надо разевать рот, забывать о бдительности! – осуждал себя Магура. – Жаль, далековато до лазарета. Придется оставить в доме».

Каждая ступенька давалось Шапоренко с трудом, девушка тихо постанывала.

Никитин посоветовал:

– Береги силенки, иначе сознания лишишься. Сам я дважды был ранен, последний раз осколком в бок и, как видишь, жив-здоров.

Навстречу вышла учительница.

– Несите ко мне! Я закончила курсы медицинских сестер, смогу обработать рану, наложить повязку.

Когда Надю уложили на диван, Магура извиняющимся тоном сказал:

– Сдадим в Смольном картины, и вернусь, да не один, а с транспортом, врачом. Девчушку при тебе оставляю, будет вроде сиделки.

Красногвардейцы и искусствовед двинулись в Смольный, не ведая, что в эти часы в Пскове Керенский настойчиво требует от генерала Черемислова немедленно, не дожидаясь наступления нового дня двинуть верные Временному правительству войска на столицу; в городской думе на экстренном совещании для подавления беспорядков Союзом банковских служащих, Союзом Георгиевских кавалеров создан Комитет спасения Родины и революции; в ряде военных училищ готовят захват телеграфной станции, освобождение членов Временного правительства, собираются брать штурмом Петропавловскую тюрьму; в Гатчине конный корпус атамана Краснова намеревается идти на Петроград, чтобы огнем и мечом подавить вторую революцию.

Свергнутый министр-председатель после Отечественной войны разоткровенничался в мемуарах[9]:

Мы были абсолютно уверены, что паралич, охвативший демократический Петроград, будет преодолен, как только все поймут, что заговор Ленина – это не плод какого-то недоразумения, а предательский удар, полностью отдающий Россию на милость немцам…

К написанному Керенский сделал комментарий:

Иностранцы не без легкого смущения иногда задают мне вопрос: правда ли, что я покинул Зимний дворец в одеянии медсестры? Эта

чудовищная история до сего дня предлагается читателю в Советском Союзе, в большинстве учебников истории вновь повторяется ложь о том, будто я спасался бегством, напялив на себя дамскую юбку, все это делается, чтобы дурачить людей… Мое появление на улицах охваченного восстанием города было столь неожиданным, что караулы не успевали отреагировать надлежащим образом. «Революционные» стражи вытягивались по стойке «смирно» и отдавали мне честь! Жизнь казалась мне невыносимой, я знал, что в ближайшее время Россию ожидают более страшные удары, ибо цели восстания – диктатура посредством сепаратного мирного договора с Германией – можно было добиться лишь безжалостным террором, разрушением армии, ликвидацией демократических структур, созданных Февральской революцией…

В предрассветный час, идя по пустынным улицам столицы, красногвардейцы и искусствовед не могли знать, что весь мир взволнован известием о свержении власти в России, приходом на смену новой неведомой силы. Мало кто верил, что Советы пришли надолго, тем более навсегда. В Британском «Форин Оффис» заранее подготовили сообщение для печати о полном крахе советской власти, признании цивилизованными государствами правительства во главе с генералом Калединым[10], освобождении и возвращении в Зимний дворец членов свергнутого Временного правительства.

Трое с полотном Веласкеса и другими картинами спешили доложить в комиссариате о выполнении задания.

Из выступления Ф. Дзержинского:

Силы противника организуются. Контрреволюционеры действуют не только в Петрограде, в самом сердце нашем, но и во всей стране.

Теперь борьба грудь с грудью, борьба не на жизнь, а на смерть.

12

То и дело отстающий от патруля и вынужденный догонять его Лапин взмолился:

– Не спешите, ради бога! Я не поспеваю. Позвольте чуть перевести дыхание.

Искусствовед дышал учащенно, точно немало пробежал, и Магуре стало жаль человека в летах, проведшего бессонную ночь. Миновав мост, под которым горбилась свинцовая вода, свернули в первую на пути подворотню.

Лапин прислонил к стене свернутый трубкой холст, дыханием стал отогревать руки. Никитин приставил к Веласкесу картины, посоветовал искусствоведу:

– Уши хорошенько потрите, не то без них останетесь.

Магура добавил:

– От стены держитесь подальше, холодом от стен веет.

Матрос достал горбушку хлеба, расстелил на валяющемся ящике платок, ножом разрезал хлеб на три равные части.

– Утолим чуть голод, заморим червячка.

– Слух имеется, будто урежут пайки, – грустно изрек Никитин. – А на спасенной картине завтракают без пайков – с фруктами. И спиртного столько, что троим не выпить.

Солдат выбил кресалом искру, подпалил фитиль, с удовольствием затянулся дымком. Обернулся и чуть не выронил козью ножку – у стены лежали три картины в рамах, холста Веласкеса не было.

– Да как это… – Никитин замешкался. Придя в себя, выскочил на улицу, попав в круговерть снежной крупы. За солдатом бросился матрос. Впереди к мосту бежал человек в офицерском кителе.

– Стой!

Окрик подстегнул Эрлиха. На перекрестке он заметался, не зная какой выбрать путь, обернулся и внутренне сжался – преследующий солдат поднял винтовку на изготовку, готовясь нажать курок.

Сигизмунд непроизвольно, желая уберечься от пули, поднял холст, тот развернулся, и Магура с Никитиным вновь увидели за столом харчевни трех испанцев.

– Не стрелять, картину попортишь! – предостерег солдата матрос.

Солдат с нескрываемым сожалением опустил винтовку. И тут из-за холста грохнул выстрел.

Никитин выронил винтовку, обмяк, свалился на мостовую.

Эрлих стрелял бы еще, на этот раз в матроса, но в револьвере заклинило патрон, пришлось бросить ставшее бесполезным оружие, а с ним холст, который мешал бежать, и скрыться в одной из улиц.

Догонять его Магуре не было смысла, следовало помочь товарищу. Матрос присел подле Никитина, на губах которого застыла улыбка, а широко распахнутые глаза, не мигая, уставились в нависшее над Петроградом хмурое небо.

Когда командир красногвардейского патруля вернулся в подворотню, Лапин с ужасом уставился на оставшуюся без хозяина винтовку.

– Сдадим картины, провожу вас домой и вернусь, чтоб доставить погибшего на братское кладбище. Предадим земле со всеми положенными почестями. Не прощу себе, что не спросил, как звали, все Никитин да Никитин, – пожаловался Магура.

– Не надо меня провожать! – потребовал пришедший в себя Лапин. – Надеюсь еще быть полезным комиссариату. – Он забрал у Магуры холст, и они двинулись навстречу далекому рассвету, который прятался за громадами домов.

Воззвание Исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов:

Граждане!

Старые хозяева ушли. После них осталось огромное наследие. Теперь оно принадлежит народу. Берегите картины, статуи, здания – это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство – это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма. Не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы. Все это наша история, наша гордость.

Джон Рид[11], корреспондент американской газеты «Мессиз», журнала «Либерейтор»:

Около половины пропавших вещей удалось разыскать, причем кое-что было обнаружено в багаже иностранцев, уезжающих из России. На совещании художников и археологов, собранных по инициативе Смольного, была выбрана комиссия для инвентаризации вещей Зимнего дворца, на которую были возложены все функции, связанные с петроградскими художественными собраниями и государственными музеями.

Прошло полтора месяца, наступило 20 декабря (7 дек. ст. стиль) 1917 года.

За дни и ночи после переворота (он же революция) Магуре удавалось как следует выспаться лишь пару раз.

– Удивляюсь, на тебя глядя, – признался один из сотрудников комиссариата. – Как ни встречу, всегда бодр. Когда спишь?

– Когда выдаются свободные часы. А с сонливостью борюсь простым способом – натираю лицо снегом, – признался Николай.

– Тогда спеши на Гороховую в дом два, где прежде обитало градоначальство, ждут тебя.

По указанному адресу в трехэтажном с полуподвалом здании матрос отыскал дверь с приколотым листком:

В.Ч.К.

Стоило переступить порог комнаты с обитыми шелком стенами, дубовой мебелью, громадным зеркалом, как навстречу шагнул Дзержинский, с кем Магура познакомился утром после штурма Зимнего. Феликс Эдмундович руководил подавлением заговора юнкеров, членов пресловутого «Союза русского народа» Пуришкевича, допрашивал плененного генерала Краснова, организовывал Наркомат внутренних дел. Как и Магура, он забыл про сон, отдых, отчего выглядел крайне усталым – воспаленные глаза запали, скулы обострились, выглядел старше своих лет. Поздоровавшись с матросом, предложил согреться заваренным сушеной морковью кипятком.

– Наслышан, как отстояли от погромщиков винный склад, приостановили разграбление коллекций Зимнего дворца, антиквариата, задержали вознамерившихся бежать на Дон офицеров, вели воспитательные беседы с юнкерами.

– Тут опростоволосился, – признался Николай. – На губах молоко не обсохло, а полезли в контрреволюцию. Вразумил, что негоже ставить палки в колеса народной власти, обращать против нее оружие, обещали разойтись, Отпустил восвояси, а они сразу примкнули к заговорщикам – таким дать слово, что чихнуть или плюнуть.

– Ошиблись не вы один. Мы поверили Краснову с Пуришкевичем, а оба держали за пазухой камни, мы для них – что кость в горле, вот к чему привела гуманность. Враги почувствовали безнаказанность, с каждым днем их число растет. У особняка балерины Матильды Кшесинской задержан прохожий с пачкой листовок, призывающих к немедленному мятежу, убийству красногвардейцев, саботажу. Подобные речи звучали с трибуны городской думы. С нами идет планомерная борьба не на жизнь, а на смерть, что вынудило Совнарком создать народную милицию, ее руководство поручить товарищу Рыкову, затем Петровскому[12]. Оказалось, что обеспечить порядок, удержать власть лишь силами Наркомата внутренних дел невозможно, поэтому образована Всероссийская комиссия по пресечению саботажа, любых преступлений политического характера, в первую очередь контрреволюции. Дел непочатый край, функции ВЧК пока ограничены конфискацией оружия и награбленного, публикацией в печати фамилий, лишением их продкарточек. Но этого мало, нужны более решительные меры борьбы, хватит проявлять к врагам великодушие, следует быть к ним беспощаднее. С этой минуты вы сотрудник нового, весьма важного, даже крайне необходимого органа по охране завоеваний революции, что почетно и опасно, но последнее, знаю, не испугает. Пока в ВЧК всего пятеро: ваш покорный слуга, самокатчик, он же курьер, делопроизводитель, следователь Прасковья Путилова и Иван Ксенофонтов.

Магура слушал и невольно вспоминал третью ночь революции, попытку офицера унести Веласкеса.

– Комиссия создана буквально на пустом месте, – продолжал Дзержинский. – Вся канцелярия в моем портфеле. К работе приступите немедленно. Знаю, что давно не были у себя на Волге, поэтому обрадую: ближе к весне следующего года вернетесь на родину, поможете организовать в Царицыне уездное ЧК, вместе с преданными нашему делу товарищами станете разыскивать виновных в контрреволюционной деятельности, передавая арестованных ревтрибуналу. При тупиковых ситуациях сохраняйте высокую сознательность, самоотверженность. Любые окрики, грубость лягут несмываемым пятном на авторитете советской власти.

Дзержинский протянул бланк с отпечатанным на пишущей машинке текстом:

Всероссийская чрезвычайная комиссия при Совете Народных Комиссаров 7 декабря 1917 г.

Мандат

Предъявитель сего тов. МАГУРА Николай Степанович действительно является сотрудником Всероссийской чрезвычайной комиссии при Совете Народных Комиссаров, что удостоверяется подписями и печатью.

Всем организациям в столице, так и в других городах оказывать всяческое содействие.

Председатель Ф. Дзержинский Секретарь И. Ксенофонтов

«Завтрак»

Часть вторая

Поход будет опасным

Из личного дела Н. С. Магуры:

1918 г. июль, комиссар искусств прифронтового района Царицынского уезда.

Николай Степанович крайне редко вспоминал давнишнее ранение осколком снаряда, пребывание на излечении в станичном околотке, получение после выписки должности комиссара искусств. Оживить прошлое помогали старая цирковая афиша о выступлении матери и дочери Добжанских с конным аттракционом и несколько выцветших от времени фотографий тещи и жены на манеже. Еще о походе по тылам противника с бригадой артистов напоминали сохранившиеся в личном архиве собственные приказы, написанные летом боевого 1918 года.

«Когда агитбригада оказалась отрезанной от своих, главная боль была за подопечных: не простил бы себе, всю жизнь мучился виной, коль не смог бы уберечь артистов от напастей, когда попали из огня в полымя…»

Однажды во сне привиделась палата суровикинской больницы, неунывающий сосед по койке Калинкин, строгий врач.

«Не попади в станицу, не встретил бы мою Людмилу. Выходит, грешно ругать ранение и комиссарство, которые помогли найти жену, обрести семейное счастье…»

1

Дома старинного казачьего поселения прятались за глухими заборами, скрывавшими жителей от посторонних глаз. В Суровикинской настороженно ожидали, как развернутся события, надолго ли останутся отряды Красной Армии или покинут станицу под натиском частей атамана Краснова, которые, по слухам, копят силы и перейдут в наступление, захватят не только уезд, но и Царицын.

Днями и ночами в Суровикинской стояла тягучая до звона в ушах тишина, нарушаемая только паровозными гудками. Казаки редко покидали жилища, не стало видно даже дворовых собак. Казалось, время замерло и, не полощись над крыльцом станичного Совета красный стяг, можно было подумать, что на дворе прошлый век.

Тишину по утрам нарушал возчик, ведущий запряженного в подводу с бочкой коня. Водонос стучал черпаком, созывая желающих приобрести свежей воды.

Шла вторая неделя пребывания Магуры в станице. Чекист прибыл, чтобы произвести арест бывшего полковника жандармерии, но тот успел скрыться. Беглеца удалось бы догнать и схватить, но началось наступление белогвардейских войск, пришлось чекисту присоединиться к обороняющим подступы к станице, лечь за пулемет. Стрелял бы долго, опустошив еще пару коробок патронов, но в бедро вонзился осколок. Очнулся после операции в лазарете, не ведая, что, пока пребывал в беспамятстве, к Царицыну, где сходились важнейшие на Волге железнодорожные пути, двигалась Донская армия атамана Краснова, намереваясь отрезать город от центра и северокавказских войск, казаки захватили станицы Торговую, Тихорецкую. Царицын объявлен на военном положении – приказ подписал прибывший по решению Совнаркома республики и ставший председателем военного совета Сталин.

Магура стойко переносил медицинские процедуры, мечтал поскорее проститься с больничной койкой. Того же хотел низкорослый, конопатый Калинкин. Излишне болтливый, солдат скакал по палате на костылях и успокаивал:

– Не тушуйся, а радуйся, что не сыграл в ящик. Видать, родился в сорочке. Рана заживет, оклемаешься. Меня на австрийском тоже задел осколок, а как видишь, живей иного живого. Ты жилистый, телом не хлипкий, такие с любой хворью или раной справляются в два счета. Как сейчас помню, в пятнадцатом на фронте мороз пробрал до костей, думал, конец земному житью, пришло время переселяться на небеса…

Магура слушал вполуха и думал, что, пока привязан к койке, в губчека скопилось немало требующих немедленного решения дел – враждебные вихри над страной не только не стихли, а стали сильнее, нельзя отлеживать бока, пить микстуру. В очередной обход палат главным врачом высказал желание покинуть лазарет, в ответ услышал:

– Что за народец пошел? Чуть дело идет на поправку, сразу требуют выписать, а получив отказ, удирают в казенном нижнем белье. И вы, гражданин чекист, туда же. Рана до конца не зарубцевалась, хромота не прошла. Впрочем… Надоело слышать нытье. Извольте получить одежду с оружием. Но о возвращении в Царицын речь не может идти, с остаточными явлениями ранения необходим отдых. Подлечитесь в станице, попьете для поддержания здоровья козье молочишко.

– От безделья сойду с ума, – мрачно признался Магура.

– С вашим характером это вряд ли произойдет. Через сутки жду для осмотра, пока идите к военкому, поступаете в его распоряжение.

– И меня заодно выписывайте! – взмолился Калинкин.

– У вас, батенька, нога не зажила.

Солдат отбросил костыль, прошелся по палате строевым шагом, предложил станцевать вприсядку, и доктор смилостивился, на прощание подарил трость, которую солдат оставил за порогом лазарета.

На улице от нестерпимой духоты чекист с солдатом быстро взмокли, позавидовали спрятавшимся в тени у забора сонным курам.

Жарко, душно было и у военкома, хотя хозяин кабинета настежь распахнул окна.

– Угощайся родниковой водицей из ближайшего монастыря, считается святой, целебной. Держу в погребе, чтоб оставалась холодной, – предложил военком. – Проведал, что в наш лазарет на излечение попал чекист, собирался проведать, да все недосуг было – дел выше головы. А как собрались тебя выписать, попросил направить ко мне на временную службу.

– Не с руки тут задерживаться, в Царицыне ждут.

– Подождут. Подлечишься и кати в свой город, пока поработай комиссаром.

– Каким еще комиссаром?

– По искусству. Имею указание начальства организовать подобный комиссариат, а поручить некому.

Магура опешил. Ожидал всего, но только не работу в новоиспеченном комиссариате, где неизвестно чем руководить, что вменяется в обязанности. Собрался признаться, что ничего не смыслит в искусстве, выходит, командовать им не может. Военком не дал раскрыть рот.

– Сам поломай голову, что делать. Комиссариат новый, придется начинать на пустом месте, – подспудно чувствуя вину перед чекистом, добавил: – Чтоб не было одиноко, бери в помощники солдата, с кем сдружился. Меня не ругай – выполняю приказ, к тому же дел невпроворот – и пути изволь расчищать от разбитых теплушек, и стрелки чини, и топливо для паровозов добывай, и следи, чтоб люди на станции не взбунтовались, устав ожидать состав. Главная забота – оборонять Суровикинскую. – Военком отстучал одним пальцем на пишущей машинке мандат, пришлепнул его печатью. – Наладишь искусство, подберешь себе замену и кати в свой Царицын. Пока не взыщи.

Давая понять, что разговор закончен, военком уткнулся в бумаги, стал водить пером.

Мандат

Выдан тов. Магуре Н. С. и тов. Калинкину Е. И. в том, что первый с сего числа назначен комиссаром станичного комиссариата искусств, второй его помощником.

Просьба ко всем советским учреждениям оказывать вышеназванным товарищам всемерную помощь в продвижении искусства в народные трудовые массы рабочих, крестьян. Военный комиссар ст-цы Суровикинской

(подпись, печать)

2