Воинство ангелов

— Убирайся отсюда немедленно, а не то я тебе хребет переломаю!

Слова эти отрезвили девушку. Она молча уставилась на старуху. Та больше ничего не сказала, но суровый взгляд ее заставил мулатку ретироваться.

Едва за ней закрылась дверь, как из моего горла вырвалось рыдание, которое, оказывается, я долго сдерживала. Вскочив, я подбежала к старухе и бросилась ей на шею. Она безмолвно приняла меня в свои объятия, обвила руками. Вскоре рука ее уже похлопывала меня по плечу, а еще через секунду, так как рыдания не оставляли меня, женщина принялась легонько покачиваться вместе со мной, бормоча что-то бессмысленно-утешительное и меланхолическое. Понемногу я стала успокаиваться, поддаваться ее уговорам, одновременно переносясь куда-то в детство, погружаясь в смутные детские воспоминания.

Не знаю, сколько времени провела я у нее на груди, только вдруг тело мое вновь упрямо напряглось, я почувствовала, что отодвигаюсь, что хочу высвободиться из ее объятий, и в наступившей тишине, потому что успокаивающее ее бормотание прекратилось, я, задыхаясь, прошептала:

— Пустите меня, пустите!

Я отстранилась, оттолкнула ее и плашмя бросилась на койку.

А произошло вот что. Ее запах, теплый, пряный и такой успокоительный, домашний, напоминавший далекое детство и тетушку Сьюки, вдруг вызвал у меня ужас. Я просто не могла долее его выносить.

Позже ночью, лежа одетой на своей койке, я увидела странный путаный сон. Мне чудились кандалы на мне и других рабах нижней палубы, чудилось, будто я пытаюсь внушить остальным, что если всем нам задержать дыхание, то мы станем свободны, но им отлично известно, что не дышать я хочу для того, чтобы не чувствовать их запаха, и они ехидно смеются надо мной. Странным образом, но во сне моем участвовал и Сет Партон: стоя на возвышении, он говорил, что в будущем нам уготованы свобода и радость; он улыбался мне улыбкой, которую я некогда так мечтала увидеть на его лице, и от его улыбки у меня и других падали кандалы, и казалось, мы вот-вот воспарим в воздух, легко, без всяких усилий.

Но вот появляется отец, который берет меня за руку, берет нежно, словно собираясь меня поцеловать. Ласково, тихонько он называет меня мисс Конфеткой, но внезапно взгляд его падает на мои ноги. Он с любопытством разглядывает их, после чего начинает напевать на мотив «Зеленых рукавов»: «Негритянские пяточки! Негритянские пяточки!» Он хохочет, топочет и, ударяя по палубе ногами в нелепой чечетке, вдруг как по волшебству растворяется в воздухе.

Вокруг меня собираются в кружок рабы. Они садятся на корточки, как обезьяны, среди них, как ни странно, и старый Шэдди, и тетушка Сьюки; бормоча что-то и гримасничая, они почесываются, тыча в меня пальцем и хохоча. Я зову Сета, но его нет рядом. И я проснулась, все еще мысленно зовя его.

Спустя некоторое время я опять задремала, а «Королева Кентукки», грохоча своими лопастями и колесами, поплыла дальше по широкой груди реки, все дальше к югу, оставив позади все, что попадалось нам по пути: и всадника на утесе, и мужчину, помахавшего мне с дамбы, и оленя у кромки воды на розовом фоне заката, и странных скотоподобных, похожих не то на лошадей, не то на крокодилов лесных жителей, провожавших пароход недобрым взглядом, чтобы через минуту опять нырнуть в лесную чащобу, и персиковое дерево, несомое к морю в ореоле бабочек над его цветущей кроной.

Ночь проходила за ночью, и не только в сознании, во всем существе моем звучал вопрос: о, что со мною будет? Вопрос этот возникал в мозгу, но прежде, чем я успевала подумать об ответе, мозг погружался в безмолвие и спячку. Ответ же отзывался щекотаньем в позвоночнике, сдавливал грудь, ледяным ужасом врывался в сон всепроникающим сладким кошмарным видением — мощью невидимых цепких рук, мельканием тел, рвущимся из разинутых ртов хохотом, и самым страшным в этом кошмаре было кошмарное ощущение своей сопричастности, ощущение, от которого я просыпалась вся в поту, томясь страхом и стыдом.

И однажды, проснувшись так под мирное ночное похрапывание тетушки Бадж, я вдруг поняла, что все, произошедшее со мной, выхваченной из мирной жизни и брошенной во тьму, оскорбленной, поруганной, было всего лишь наказанием за эту стыдливую, виноватую сопричастность. Но как это возможно? Разве может преступление следовать за наказанием, являясь частью его? Но странным образом логическая несообразность эта оборачивалась пошлой и тривиальной придиркой, потому что вину свою я все-таки чувствовала, а где вина, там и наказание, и последовательность их значения не имеет по сравнению с иной, высшей логикой, логикой вне времени, и, просыпаясь в поту кошмара, я вновь возвращалась к оберлинским проповедям, их въевшемуся в плоть и кровь мою языку.

И значит, наказание справедливо, оправданно, как оправдан сладкий ужас пробуждения, подтверждающий справедливость мироздания и казнящий меня острым чувством вины. Но неужели мне не вырваться из этого заколдованного круга?

Ночи пахли цветами. А иногда на небе вспыхивали зарницы; они полыхали на горизонте, освещая мою каюту, отражаясь в текучих водах, делая темные леса на берегу по контрасту еще темнее и плотнее. А золоченое убранство салона, мерно сотрясаясь и печально поскрипывая в ночи от вибрации машины, приводило на память деревенский амбар с дверью, чуть приоткрытой и покачивающейся на ветру, и кусочки цветной штукатурки — золотистые, красные, белые, — тихо кружась, падали с лепного потолка в глухую нежилую пустоту.

Глава четвертая

В утро новоорлеанских торгов всю нашу партию собрали в задней комнате невольничьего барака, или попросту тюрьмы, где царил и заправлял всем мистер Кэллоуэй. Сидя на скамье и прислонясь к стене, я ждала, что со мной будет. Я видела, как надсмотрщик-мулат выкликнул из толпы самого пожилого из всей партии негра, еще крепкого, но уже поседевшего. Старика стали причесывать. Какая-то женщина выщипала у него из шевелюры отдельные седые волосы, остальные аккуратно подкрасила черной ваксой. Однако и после всех ухищрений мистер Кэллоуэй не смог бы его продать и был бы вынужден отправить негра на свою собственную плантацию, если б тот не вызубрил так, чтобы отвечать без запинки, свой новый возраст. «Да, сэр маса, сорок три мне, как раз к осени родился, к уборке, так мне мамаша говорила, а холода в тот год наступили позже…»

Невольник твердил свой урок старательно и напряженно, а глаза мои застилали слезы отчаяния и гнева. И вдруг внезапно они высохли, и я подумала, что никогда, никогда не стала бы делать подобного.

Кентуккийцы, которых выбрал мистер Кэллоуэй, были гладкими и упитанными — другие не выдержали бы долгого путешествия вниз по реке, однако в Мемфисе партия пополнилась еще тремя, и эти трое были уже похуже: кожа их была сероватой и шелушилась, волосы — тусклыми и рыжеватыми у корней — признак недоедания у негров. Во время краткого пути от Мемфиса их, по распоряжению мистера Кэллоуэя, усиленно кормили со зловещей заботливостью страсбургца, откармливающего гуся для фирменного своего паштета.

В глубине комнаты напротив мистер Кэллоуэй наблюдал, как в деревянную лохань льют кипяток, после чего по его знаку один из приобретенных в Мемфисе негров, стянув рубашку и выпутавшись из штанов, подгоняемый тычками трости мистера Кэллоуэя, ступил в лохань. Все произошло так быстро, что я глазам своим не поверила. Чернокожий стоял в лохани совершенно голый, и белый пар клубился вокруг его исхудалого темного тела, а я глядела на него, и мне казалось, что я вижу это во сне, дурном и непристойном, и после первого шока, наблюдая эту картину уже хладнокровно, я чувствовала, когда вновь обрела способность чувствовать, себя виноватой, будто сама воображением своим нарисовала эту непристойность.

А потом я заметила обращенные на меня взгляды и ухмылки.

И я просто зажмурилась, как будто стоило плотно закрыть глаза — и все тут же исчезнет. Однако хихиканья не прекращались.

Тогда я устыдилась собственной слабости. Нечего трусить, надо открыть глаза.

Сгрудившиеся вокруг лохани трудились над негром — терли его щеткой, потом вытирали мешковиной, а после, впихнув в него очередную принудительную порцию кукурузного хлеба с салом, вдобавок натерли его жиром, смешанным с золой, так, чтобы кожа его блестела. В довершение негра обрядили в полосатые брюки, рубаху из набивного ситца, широкополую шляпу и рыжие башмаки — вид умопомрачительный, знай наших!

Что касается меня, то мистер Кэллоуэй, сочтя мою одежду «какой-то невеселой», приказал принести красную ленту. Ленту эту мне было велено обвязать на талии, сделав бант. Я честно попыталась выполнить распоряжение, но не смогла. Пальцы словно распухли, раздулись как тыквы или, вернее, как свиные пузыри, которыми я вместе с цветными детьми некогда играла в Старвуде, когда кололи свиней. Шэдди всегда припасал для меня эти пузыри и делал из них маленькие воздушные шарики.

— Черт! — рявкнул мистер Кэллоуэй, выхватывая у меня ленту. Тяжело дыша и посапывая, он кое-как завязал мне злополучный бант. Вот теперь веселья хоть отбавляй!

Надсмотрщик-мулат, выбрав из партии десяток невольников, построил нас и вывел на улицу.

— Только без глупостей, девочка! — приказал мне перед этим мистер Кэллоуэй.

Возможно, эти слова, возможно, вид прохожих на улице, обычных людей, спокойно идущих по своим делам, а возможно, свежий воздух, солнце и красота цветущей камелии, розовой на желтоватом фоне облупившейся стены, так подействовали на меня, что я совершенно неожиданно и непредумышленно совершила странный поступок. Поступок этот удивил даже меня саму. Я попыталась бежать.

Но не успела я сделать и двух шагов, как почувствовала на своем плече железную хватку руки мистера Кэллоуэя. Он с силой развернул меня к себе лицом, отчего я закричала, но прохожие лишь с любопытством оглянулись на нас. И по сей день я помню лицо одного из прохожих, как помню и того джентльмена, что стоял с поднятой рукой, когда меня увозили от отцовской могилы, — застывшая фигура эта навеки запечатлелась в моей памяти. Подобной застылости мистер Кэллоуэй, однако, отнюдь не проявил. Рванув меня за плечо, он приблизил ко мне лицо, губы его под черными усами раздвинулись, сердито зашевелились, обнажив желтоватые зубы.

— Дура, — произнес он, — дура проклятая! Хотела мне торги сорвать? Лучше не пытайся! Я и не таких обламывал, и тебе шею сверну, если на торгах не получу свои пять долларов!

Цепочка невольников под предводительством мулата-надсмотрщика между тем успела уже уйти далеко вперед. Люди двигались медленно, согнувшись, как двигаются батраки в поле, опасливо ставя ноги в башмаках на непривычно гладкий тротуар и слегка вытянув шею, поматывая головой из стороны в сторону, мерно, как бредущая к хлеву скотина.

— Давай поторапливайся, — скомандовал мистер Кэллоуэй, и я поспешила за ним по banquette — так в Новом Орлеане зовется тротуар, — держась поближе к оштукатуренным стенам домов, таким живописным в своем изящном многоцветье — разных оттенков серого, светло-бежевого, с резными балконами, утопающими в цветах и вьющейся зелени, свисающей фестонами под стать резным узорам балконов, мимо старой желтолицей мулатки в красном тюрбане и необъятной черной юбке; мулатка эта торговала сладкими пирожками, как я узнала позже, из рисовой муки и предложила мне пирожок: «Мадемуазель, мадемуазель, сюда, купите!»; мимо собора, где через открытые двери я увидела в сумеречной глубине теплившиеся свечи. И все время возле меня поскрипывали наваксенные сапоги мистера Кэллоуэя.

Мы приблизились к высокому красивому зданию на пересечении двух улиц, а точнее, Ройял-стрит и Сент-Луис-стрит, и через маленькую дверь черного хода вошли внутрь, где долго шли по каким-то коридорам, пока надсмотрщик не остановился и вся партия не собралась вокруг него; в полумраке, теснясь друг к другу, все ждали, и в тишине слышалось напряженное взволнованное дыхание.

Потом мистер Кэллоуэй провел нас в большой, благородных пропорций зал, украшенный колоннами, настенной росписью, с черно-белым мраморным полом — словом, красивее этого зала мне еще не доводилось видеть. В этом зале освещенные солнечными лучами сидели дамы и господа. И когда мы вошли, жмурясь от неожиданного солнечного света, взоры всех собравшихся обратились к нам. Под этими взглядами мистер Кэллоуэй вызывающе молодцеватой походкой, закусив сигару еще более лихо, чем обычно, прошел к возвышению, где стоял стол. Мы потянулись за ним.

Я забыла сказать, что здание это назвалось отель «Сент-Луис».

Торги начались, совершенно обычные, как я думаю, если не считать того, что элегантность обстановки заставляла аукциониста несколько приглушать зычные свои крики. Он выкликал тот или иной выставленный на продажу живой товар, перечисляя его стати и особенности и предлагал заинтересовавшимся осмотреть товар самолично. После этого следовал осмотр: проверяли зубы, осторожно выворачивали веки, сгибали и разгибали суставы, чтобы посмотреть, не хрустят ли, задирали юбки, приподнимали штанины, проверяя ноги, расстегивали ворот рубашки, чтобы удостовериться, нет ли на коже клейма — клейменный раб почитался плохим рабом, — внимательно изучали руки (если покупатель был владельцем хлопковой плантации, то его интересовали негры с сильными руками и гибкими ловкими пальцами — руки профессионального сборщика хлопка). И в течение всего осмотра тот или другой невольник стоял молча и неподвижно, с отсутствующим видом или же с легкой улыбкой, уверяя, что «Да, сэр, да, сорок три годочка прошло с той жатвы», как лгал седовласый негр, в то время как я ненавидела и его, и всех остальных.

Я стояла, глядела и чувствовала, что вынести это не в состоянии. Нет, я плюну в лицо тому, кто вывернет мне веко, вцеплюсь зубами в палец, который приподнимет мне губу; я не допущу, не допущу этого!

Потом настал мой черед. Я поднялась на помост и, повинуясь приказу, стала медленно вертеться.

Когда аукционист приглашал желающих осмотреть невольника лично и кто-то первым выходил вперед, обычно наступало легкое замешательство: будущие соперники вежливо пропускали друг друга. Но тут ко мне сразу же двинулся молодой человек, стал протискиваться, расталкивая всех, и тянуть вверх, к аукционисту, палец правой руки. Я видела его поднятую руку и как поблескивал бриллиант на оттопыренном пальце — ах, вот и он, этот палец! И я почувствовала, как стискиваю зубы.

При этом я не сводила глаз с этого человека, молодого, щеголеватого, чрезмерно щеголеватого, потому что сквозь внешний лоск в нем проглядывала какая-то неотесанность, словно лишь недавно он переехал сюда из какой-нибудь миссисипской глубинки, вылез из тростниковых зарослей, из-под кустов хлопчатника, расфуфырился и, нацепив бриллиантовое кольцо, которое купил, заложив своих негров, отправился на аукцион. Пробираясь вперед, он толкнул локтем какого-то мужчину и не извинился.

Мужчина, слегка отстранив от него свое плотное тело, окинул быстрым взглядом молодого человека, его поднятый кверху палец и не спеша вскинул собственную правую руку с зажатой в ней наперевес тяжелой, с серебряным набалдашником тростью.

— Сэр, — сказал он уверенным звучным голосом, — я ставлю две тысячи долларов.

В наступившей тишине молодой человек обернулся и изумленно воззрился на соперника. Тот был немолод, роста чуть выше среднего, одет в черный сюртук, с лицом квадратным и очень румяным, с квадратным же подбородком, серыми, широко расставленными и чуть навыкате глазами, серыми со стальным отливом волосами, аккуратно зачесанными назад — их можно было бы стянуть бантом на затылке. Мужчина стоял подняв трость и, видимо, забыв об окружающих.

Придя в себя, молодой человек сказал:

— Эй, погодите-ка, я все-таки взгляну на девушку.

И с этими словами он сделал шаг по направлению ко мне.

— Предлагаю, — по-прежнему звучно сказал мужчина постарше, — джентльмену отказаться от осмотра, если он не собирается перекрыть мою ставку.

Молодой человек так и вскинулся:

— Послушайте, — заметил он, — не мешайте мне!

До моего слуха вдруг донесся обрывок разговора в передних рядах:

— Это вы о нем? — сказал кто-то, видимо отвечая на вопрос о мужчине с тростью, и добавил с непонятной мне многозначительностью: — Но это… это же Хэмиш Бонд!

Между тем тот, о ком шла речь, чуть опустив свою трость, заговорил опять:

— Я вовсе не мешаю, но я…

— Нет, мешаете, хамите! — Молодой человек вспрыгнул на помост. Положив руку мне на плечо, он повернул к себе мое лицо и сказал: — А сейчас, девушка, давай-ка…

— Я могу, — очень спокойно сказал Хэмиш Бонд, обращаясь к аукционисту, — снять свою ставку, если джентльмен желает продолжать осмотр. Только вряд ли его ставка будет выше, если он вообще намеревается сделать ее.

— Чего-чего? — Молодой человек соскочил с помоста и бросился к Хэмишу Бонду.

Но тот не обратил на него ни малейшего внимания. Глядя на аукциониста, он продолжал:

— А присутствующим дамам и господам я советую не тратить время на человека, который пришел сюда лишь для развлечения, более приличествующего веселым кварталам, нежели солидным торгам.

Молодой человек теперь наскакивал на Хэмиша Бонда с криком:

— Нет, вы скажите прямо, что это про меня!

Остановив на нем тяжелый взгляд своих глаз навыкате, Хэмиш, казалось, только сейчас заметил молодого человека.

— Да, — неспешно, даже меланхолично сказал он, — в веселых кварталах вам только и место!

С первым да Хэмиша рука молодого человека нырнула куда-то за пазуху и на секунду замерла, а с последним его словом в руке сверкнула сталь — бритвы или лезвия ножа, — четко и неумолимо.

Какая-то женщина вскрикнула.

Но драка окончилась так же мгновенно, как и началась. В воздухе мелькнул набалдашник трости. Как опустилась трость, я не видела, не слышала я и крика боли. Просто когда толпа отпрянула, я увидела скорчившегося молодого человека, который с искаженным от страдания лицом держал левой рукой сломанную кисть правой.

Увидела я, и как Хэмиш Бонд, тяжело опираясь на трость, шагнул вперед, топча выроненный на пол нож; свесив крупную голову и слегка вытянув шею, он пристально разглядывал стонущего от боли молодого человека, и на лице его читалось хмурое и невеселое удовлетворение. И еще я помню чувство, какое испытала сама — в нем было все: и волнение, и надежда, и благодарность за поступок, как я думала, сделанный, чтобы защитить меня, и легкая дрожь опасения, страха. Страха, перемешанного с необъяснимым воодушевлением.

Движением правой ноги Хэмиш Бонд отшвырнул нож в сторону и подошел к помосту. Я увидела, что он слегка хромает, правая нога его плохо сгибалась в колене, так что каждый шаг свой он неспешно помечал тростью. Уже на помосте он оперся о трость и, не обращая на меня никакого внимания, протянул аукционисту банкноту.

— Сдачу пришлете мне на дом после обеда, — сказал он. — И бумаги девушки тоже пришлите.

Нацеливаясь взять банкноту, аукционист все же сказал:

— Знаете, мистер Бонд… все это дело… как-то не очень…. Молодой человек хотел произвести осмотр… вы же… Я это не в порядке осуждения, но… не положено…

Он еще мямлил что-то, но Хэмиш Бонд не стал слушать, а руку с банкнотой слегка отвел.

— Если вы недовольны сделкой, — заметил он, — я ее аннулирую.

Сердце мое упало.

Но аукционист судорожно выхватил банкноту.

— О нет, нет, — заверил он Хэмиша Бонда, — я не хотел вас обидеть, мистер Бонд! Я просто… просто…

Под взглядом Хэмиша Бонда поток его извинений иссяк, как ушедший в песок ручей.

В наступившем молчании Хэмиш Бонд повернулся ко мне.

— Идем, девочка, — сказал он.

Но сам он пошел впереди. Он шел, не глядя ни вправо, ни влево, слегка припадая на правую ногу, твердо, с четкостью метронома, постукивая своей тростью по мраморному полу, и квадратная в черном сюртуке спина его удалялась по черно-белым квадратам, сливаясь с колоннами и настенными росписями.

И вот он уже далеко, и я чувствую себя одинокой, покинутой. Хотелось закричать, броситься за ним следом.

Хозяин мой уже открывал тяжелую входную дверь, когда я нагнала его.

Пока мы плыли на пароходе, я не могла избавиться от чувства тревоги, зная, что ждет меня, и, как я уже говорила, от мучительного чувства своей сопричастности. Но как не похоже было произошедшее со мной на то, что я предвкушала и чего боялась! Промелькнули, правда, в моей жизни и молодой щеголь с напомаженной головой и лоснящимся лицом, и сильная волосатая рука, по-хозяйски легшая мне на плечо. Казалось, это было выхвачено из моих ночных кошмаров. Но кошмар развеял голос Хэмиша Бонда. Развеял, чтобы тут же погрузить меня в новый кошмар, кошмар покинутости.

И все же я догнала его и сейчас поспешала за ним по залитой солнцем улице, быстро шла по banquette, чуть ли не вплотную к нему, а кругом разливалось весеннее благоухание цветущих деревьев, пахло уличными отбросами и поджаренными где-то во дворике кофейными зернами и острым запахом реки. В двух кварталах от отеля «Сент-Луис» он остановился перед воротами и, толкнув резную чугунную решетку, вошел. Он шел по саду мимо каменного колодца и каменных скамей, мимо огромных ваз, в которых росли подстриженные апельсиновые деревья, мимо увитых зеленью и цветами шпалер и стен каких-то внутренних двориков и галерей, по-прежнему сухо и отчетливо постукивая тростью по чисто выметенным каменным дорожкам. Потом мы вошли в дом, показавшийся мне сумрачным после солнечного света.

Пока я моргала, привыкая к полумраку, показалась женщина, высокая и светлокожая, с лицом, строгость которого подчеркивал бледно-голубой тюрбан. Она заговорила с Хэмишем Бондом по-французски, называя его, кажется, мсье Эмиш или что-то в этом роде. Он отвечал ей тоже по-французски, и я, непривычная к французской речи, несмотря на усердные мои занятия, плохо их понимала. Однако я уловила, что он, по-видимому, представлял меня, рассказывая, кто я такая. Лицо женщины выразило сдержанное удовлетворение, и она окинула меня острым взглядом.

Потом женщина отвернулась, а хозяин, сказав: «Иди за ней, девочка», удалился куда-то в недра дома, и постукивание его трости слабело в отдалении. Я же поднялась за женщиной по винтовой лестнице на один этаж, затем пересекла зал, поднялась еще на один этаж и очутилась в просторной светлой комнате, обставленной скупо, но элегантно. Стоя посреди комнаты, я все еще держала в руках свой дорожный сундучок.

Теперь я могла лучше разглядеть женщину. По-видимому, это была квартеронка лет сорока пяти, высокая и, как я уже говорила, с лицом довольно строгим, хотя и не злым, прямым носом и большими, широко расставленными глазами. Четко очерченные брови и голубой хитро закрученный тюрбан подчеркивали янтарную желтизну этих глаз — глубоко посаженные, большие, они очень внимательно разглядывали меня.

Внезапно она протянула ко мне руку и, забрав мой сундучок, водрузила его на стоящий возле двери резной сундук.

— Меня зовут Мишель, — сказала она по-французски. — А тебя?

Я назвала свое имя.

— Américaine[8], — сказала она, и я кивнула. — Из каких мест? — спросила она на довольно приличном английском.

Я ответила, что из Кентукки.

— Издалека, значит, — заметила она, пренебрежительно махнув рукой, хотя неясно было, к чему это пренебрежение относилось, и добавила: — Глупость какая!

Я хотела было сказать, что если это глупость, то не моя, но она перебила меня, заговорив, но обращаясь словно вовсе и не ко мне:

— Но многое в жизни глупо и…

Запнувшись, она перешла на родной язык, произнеся как бы в задумчивости:

— Et pas toujours la partie la plus mauvause[9].

С этими словами она вышла, не прикрыв за собой дверь. Медленно повернувшись, я стала глядеть в окно — огромное, от пола до потолка, оно выходило на маленький балкончик. Снаружи, в пространстве, окаймленном раскрытыми ставнями, зарослями дикого винограда и кружевом балконной решетки, было солнце и нагромождение черепичных крыш — красных, коричнево-желтых и синих, а вдали, за их пестрыми, геометрически точными скатами и пересечениями возвышался увенчанный золотым крестом шпиль собора.