Воинство ангелов

На мгновение он застыл в этой позе: левая рука простерта, правая — на моем запястье, лицо поднято и устремлено к небесам. Потом он перевел взгляд вниз, на меня, в глазах его были огромная нежность и сочувствие. Лицо Сета казалось теперь бледным и усталым.

— Возлюбленная моя, — произнес он, — ведь ты же знаешь дорогу домой, правда? Ступай, пока еще не стемнело. А я должен остаться. Я должен помолиться о ниспослании мне совершенной благодати и возблагодарить Господа за обещанную нам чистую радость.

Он опять склонился ко мне, и у меня промелькнула мысль, что он хочет поцеловать меня в лоб. Но он не поцеловал меня. Выпрямившись, он сказал:

— А теперь иди.

И я ушла. Пройдя несколько шагов за деревья, я оглянулась и увидела, что он молится, стоя на коленях. Потом я увидела, как он упал ниц, лицом в снег.

В роще было темно, но когда я вышла на открытое место в поле, там еще брезжила полоска света, холодная блекло-шафрановая полоска на западной стороне неба. И снег отражал эти лучи.

Ночью у себя в комнате я пробовала молиться. Мне хотелось помолиться, чтобы быть достойной грядущих радости и блаженства. Я опустилась на колени возле кровати и неожиданно расплакалась. Я плакала от смятения и одиночества.

На следующий день я, как всегда по понедельникам, находилась в классе геометрии. После урока, выходя из класса, где воображение мое меньше всего занимали конусы и сечения, я разглядела поджидавшего меня в вестибюле Сета. Сердце мое взметнулось, как пламя костра.

Потом я увидела, как серьезно и строго его лицо.

Я подошла, и он тихо поздоровался и выждал, пока удалились проходившие мимо люди, после чего вынул из кармана сложенную газету.

— Вы знаете моего друга Майлса Джебба? — спросил он.

— Да, — сказала я, — видела, но не знакома. Майлс Джебб тоже обучался богословию.

— Утром он вернулся из Цинциннати, — сказал Сет.

Он помолчал, и я вопросительно взглянула на него.

— Где ваш отец? — резко спросил Сет.

— Он… ну он… — Скрытое волнение Сета передалось и мне. — … Дома… В Старвуде.

— Нет, — сказал Сет. — Он был в Цинциннати. Тайно от вас.

Сет передал мне газету, и я раскрыла ее.

Крупная рука Сета шарила по расплывавшемуся передо мной листу. Большой, с расплющенными суставами палец указал нужное место. Отец мой умер, умер в Цинциннати. Тело отправили в Кентукки.

Мне хотелось прислониться к Сету, опереться на него. Он сжал мое плечо.

— Послушайте, — сказал он, — вас обманывали. Я знаю это точно, потому что Майлс врать не может. Отец ваш прелюбодействовал в Цинциннати с некой Мюллер, жил с ней при живом муже и…

— Он умер, умер! — вскричала я, думая о моем отце и его смерти.

Сет, однако, решил, что я имею в виду мистера Мюллера, как бы желая смягчить этим вину отца.

— Нет, — возразил он, — он жив! И находится в тюрьме, в тюрьме штата. Осужден за растрату, и, по общему мнению, к растрате этой причастен и ваш отец, предававшийся любострастию с женой…

Ужас этих слов переполнил чашу. Выносить дольше было сверх моих сил.

— Ах, — воскликнула я, — он умер! Мой отец умер! А вы — вы всегда ненавидели его! Да, да! Ненавидели! — Я впилась глазами в его лицо. — Ненавижу вас! — произнесла я спокойно и холодно. — И видеть вас больше не хочу!

И я бросилась вон по гулкому вестибюлю в пасмурную слякоть к дому Терпинов. Там в своей комнате я побросала в дорожный сундучок кое-какие вещи и быстро, с лихорадочной поспешностью, но совершенно без слез приготовилась ехать в Кентукки. Уже направившись к двери, я вдруг увидела посаженную на секретер бедную мою Бу-Бьюлу. Метнувшись к ней, я схватила ее и принялась целовать, целовать еще и еще.

Бедная Бу-Бьюла, ничего-то у меня не осталось, кроме нее!

В Данвилле я сошла с платформы уже после полудня. В гостинице я спросила, как добраться в Старвуд. Человек, к которому я обратилась, с любопытством поглядел на меня и решился сообщить мне, что мистер Старр скончался.

— Но все же как мне добраться до Старвуда? — повторила я свой вопрос.

— Мэм, — отвечал он, — вы, конечно, можете попытаться нанять пролетку, но вы опоздаете. Хоронят сегодня днем.

В конторе извозчичьего дома, грязной берлоге, возле заплеванной табачной жвачкой загаженной печурки с потрескавшимися изразцами я нашла пожилого мужчину, по виду хозяина, извозчика-негра, сидевшего на корточках возле огня, и человека, похожего на состоятельного местного жителя, тоже не первой молодости. Я изложила свою просьбу.

Не говоря ни слова, хозяин взглянул на большие, висевшие на кожаном ремешке часы и покачал головой.

— Небось, уж первую горсть земли бросили, а если не бросили, то вот-вот бросят.

— Но мне надо непременно там быть, — настаивала я.

Пожилой и состоятельный, внимательно меня разглядывавший, чуть подался вперед:

— Думаю, мисс, что юная леди в вашем положении заслуживает участия и помощи. Вот мистер Сойер как раз здесь. Я уверен, что он не откажется вас отвезти.

— Это встанет вам в доллар, — заметил мистер Сойер.

— А вы, мисс, — пожилой и состоятельный вежливо поднялся, — я право, не из пустого любопытства, я из сострадания интересуюсь: кем вы приходитесь покойному, что так на похороны рветесь?

— Он мой отец, — сказала я, — и пожалуйста, пожалуйста, поскорее!

— Это станет вам в доллар, — повторил мистер Сойер.

Быстрым движением открыв сумочку, я стала совать ему деньги, приговаривая:

— Вот, пожалуйста… пожалуйста!

— Запряги-ка Помпея, — приказал негру хозяин.

Тот с ужасающей неспешностью распрямился во весь свой огромный рост и вразвалку направился в соседнее помещение.

— Пошевеливайся! — рявкнул состоятельный господин и огрел палкой вихляющуюся поджарую задницу извозчика.

— Ради Бога, скорее! — взмолилась я, обращаясь ко всем сразу.

— Помпей — мерин добрый и резвый, — успокоил меня хозяин и тут же, во внезапном приступе педантизма, поправился: — Когда дает себя запрячь.

Подойдя ко мне, состоятельный господин сказал:

— Счастлив познакомиться с вами, мисс… — Он на секунду запнулся, — … мисс Старр! — Господин поклонился и снова поправился: — Даже при столь грустных обстоятельствах.

Доллар и мое непрестанное понукание сделали свое дело: негр все же выжал из Помпея приличную скорость и доставил меня в Старвуд. Под пасмурным небом раскинулась знакомая картина: аллеи голых деревьев, холмистые луга, кое-где еще сохранившие свою зелень, каменные ограды и живые изгороди. После всех лет разлуки — семь лет я не была здесь — картина эта переполнила сердце странным чувством: смесью мучительной тоски и какой-то отрешенности. Дома… я возвращаюсь домой… Старвуд теперь принадлежит мне, но принадлежу ли я Старвуду?

Когда мы проезжали поворот на подъездную аллею, я вытянула шею, силясь разглядеть место моих детских игр — полянку возле можжевеловых зарослей. Там было пусто, ни единого человека. Я испугалась, что похороны кончились и все разошлись. Отчетливо промелькнула бедная могилка моей матери — серый каменный квадратик на мшистом дерне, и тут же я испытала облегчение: все в порядке, никаких похорон нет и не было, известие это — просто злая шутка или дурной сон.

Но дальше, на кладбище, под серым пасмурным небом… я увидела группу людей в темном, и первым моим побуждением был не новый всплеск отчаяния, а желание крикнуть: «Нет! Нет! Вы не то место выбрали! Надо там, где можжевельник!» Потому что там лежала мама. А лежала она там, как говорил отец, чтобы быть ближе к дому и к нему! Значит, хоронить его надо рядом с ней!

Соскочив с пролетки, я прямо по траве бросилась к толпившимся людям. Я увидела холмик земли — свеженасыпанный, но уже круглый, правильный, увидела, что совершившие эту ужасную ошибку люди, сплошь незнакомые, стоят, склонив головы в последней отходной молитве. Но одна голова приподнялась мне навстречу.

Из задних рядов ко мне двинулась старая сгорбленная негритянка. Я не узнала ее, даже когда она подошла совсем близко и я увидела ее лицо — лицо совершенно незнакомое и столь старое — черное, сморщенное, с ввалившимся беззубым ртом. Но я услышала голос: «Мэнти… Крошка Мэнти!»

И я поняла, что это тетушка Сьюки, поняла, сколько пролетело лет. Почувствовала, когда тетушка Сьюки обняла меня, какой дряблой стала ее грудь, как одряхлела тетушка. Я тоже обхватила ее руками — маленькую, ссохшуюся, казалось, надави чуть сильнее, и кости ее не выдержат, сломаются. И мне стало еще больнее.

Секунду мы стояли, сжимая друг друга в объятиях, а потом я ощутила, как напряглось вдруг ее тело и она подняла голову.

— Кто это там? — резко спросила она, глядя через мое плечо.

Я повернулась и посмотрела.

От усадебного дома по аллее между высоких голых деревьев под серым небом к нам шел человек. Второй человек поджидал в пролетке — не в той, что привезла меня.

— Кто это? — с тревогой спросила тетушка Сьюки. — Кто это там идет?

Глава третья

Человек подошел ко мне, невысокий, не толстый, но коренастый, какой-то квадратный, плотный, из тех, чья комплекция заставляет опасаться за швы на их сюртуке или прислушиваться, не заскрипит, не взвоет ли по-звериному кожа их сапог или ремня, когда они отдыхают, тяжело развалясь в кресле. О, как ясно помнится мне это лицо! Небритая щетина подбородка и глаза, совершенно необыкновенные: выпуклые, серые и очень внимательные, словно направлены они исключительно вовне, а внутри за непроницаемым стальным забралом взгляда нет никакой жизни.

Но, возможно, внешность эта была и обманчива, потому что, приблизившись и пригвоздив меня взглядом, человек произнес слова, вовсе не подходившие к такому лицу.

— Леди, — произнес он и запнулся, словно усомнившись в правильности сказанного. — Леди, — повторил он, — не очень-то хочется мне делать то, что я сейчас сделаю, однако, леди… — Он опять запнулся, а потом закончил решительно и определенно: — Я шериф этого округа.

Кое-кто из стоявших возле могилы подтянулся к нам, и шериф обращался теперь к этим людям:

— Призываю вас всех в свидетели, — сказал он официальным тоном, после чего опять повернулся ко мне: — Заявляете и подтверждаете ли вы, что ваше имя Аманта?

— Да, сэр, — сказала я, чувствуя ток крови в жилах.

— Заявляете и подтверждаете ли вы, что зоветесь Аманта Старр?

— Да, конечно! — воскликнула я. — Это же мой отец здесь… — И я метнулась к свежей могиле.

Квадратный человек тут же выбросил вперед руку и, как стальными клещами, стиснул мне плечо.

— Аманта Старр, — по-прежнему официальным тоном сказал он, — если вы зоветесь именно так, то тем самым подтверждается, что вы являетесь отпрыском некой Рени, невольницы, принадлежавшей Арону Старру, ныне скончавшемуся, и…

И я мгновенно поняла, что это правда, поняла с абсолютной ясностью, словно понимала это всю жизнь, и в безотчетном смутном порыве, в последней отчаянной надежде всем существом своим потянулась к бедной могилке возле зарослей можжевельника, и, в мгновенном прозрении перенесясь в прошлое, вновь стала ребенком, лежащим в уютной могильной колыбели под солнечным небом в тени деревьев.

А голос все бубнил:

— … и в качестве ее отпрыска законодательством штата вы определяетесь частью движимого имущества Арона Старра, ныне скончавшегося, и все притязания на его имущество, буде они воспоследуют, распространяются и на…

— Послушайте, шериф, — прервал его один из участников траурной церемонии, — возможно, у этой леди… этой девушки есть бумаги…

— Хм… — буркнул шериф и обратился ко мне: — У вас есть бумаги?

— Бумаги?

— Да, бумаги! Документ! — пояснил шериф. — Бумаги, по всей форме выправленные вашим папашей. Он сделал вам бумаги? Столько денег угрохал, на Север учиться послал, так неужели же бумаг не выправил? — На лице его отразилось возмущение. Теперь его голос звучал негодующе. — Подумайте хорошенько. — Негодование нарастало, как снежный ком. — Если вы не найдете бумаг, мне придется сделать то, что делать очень не хочется, что будет очень неприятно и мне и вам! — Он раздраженно потряс меня за плечо, словно вознамерился всеми силами заставить меня вспомнить.

Но вспоминать мне было нечего.

— Ну а завещание? — произнес кто-то из толпы. — Может, в завещании…

— Я должен выполнить положенное, — сказал шериф.

— Да, но если есть завещание…

— Да, сэр, завещание, конечно же, есть, — послышался голос сзади, и я обернулась к этому лучу надежды в сгустившемся мраке кошмара. Это был пожилой состоятельный господин, встреченный мною на извозчичьем дворе, господин, так любезно принявший во мне участие. — Завещание есть, — повторил он, — и вам, джентльмены, отлично известно, когда оно вступает в силу, — ведь все вы землевладельцы, несомненно, пекущиеся о том, чтобы привести в порядок дела, прежде чем отправиться к берегам блаженных!

Состоятельный господин, видимо, наслаждался наступившей вслед за этим тишиной. Участники траурной церемонии молча глядели на него.

— Я имею в виду, джентльмены, что сначала требуется уплатить долги. — И он еще раз просмаковал наступившую тишину. — И поэтому, джентльмены, — заключил он, — если вы толкуете об Ароне Пендлтоне Старре, то можете не продолжать, так как из газет вы, должно быть, знаете, что суд округа Файет штата Кентукки наложил арест на все его имущество, вплоть до последнего цента и последнего комка грязи на его плантации и…

— Мистер Мармадьюк, — холодно прервал его первый возражающий, — понимать ли вас так, что именно вы претендуете на отчужденное имущество и в том числе на… — и он кивнул в мою сторону.

Мистер Мармадьюк пожал плечами.

— Суд присудил его мне, — сказал он, — потому что в него вложены мои деньги. Только с их помощью сей достопочтенный джентльмен мог блудить сколько душе угодно, и денег я ему передал столько, что если продать все, что здесь есть, — и широким жестом господин охватил окрестный пейзаж: поля, надгробные плиты, усадебный дом вдали и меня, стоявшую рядом, — и то не окупится.

— Вы хотите забрать ее прямо сейчас, здесь, с могилы ее…

— Господи Боже! — ужаснулся кто-то. — Забрать на кладбище, с похорон, и кого!..

И тут с лицом мистера Мармадьюка произошла какая-то страшная перемена. Теперь оно не было лицом пожилого господина, которого я видела в конторе извозчичьего двора. Что-то внутри исказило, искорежило его черты. И это новое лицо произнесло:

— Я уступлю права на эту рабыню за тысячу двести долларов. Уступлю любому. Прямо сейчас.

Внезапно я увидела даму в густой вуали и черном манто; она стояла поодаль от остальных, и фигура ее показалась мне странно знакомой. Потом я увидела, как она поспешно двинулась к усадебному дому, возле которого были оставлены экипажи. Гибкое, неуловимо характерное движение торса, когда она садилась в экипаж, подсказало мне, кто эта женщина. Это была мисс Айдел. Нет, невозможно, немыслимо! И тем не менее это так.

— Мисс Айдел! О мисс Айдел!.. — тоскливо выкрикнула я, вырываясь из стальных тисков квадратного джентльмена.

Но экипаж уже был далеко.

И опять голос мистера Мармадьюка: