Феникс

— Но мы же не собираемся сражаться? — робко спросила Онора.

— Надеюсь, что нет, — пугающе неуверенно ответила куратор. — Но сестры куда-то делись. И очень похоже, что они уже на марше, — тихо добавила она.

Темными уверенными силуэтами из глубины близкого переулка появилась троица городских охранников. Старший среди них, шагавший впереди пожилой дядька, неотрывно смотрел в сторону соседнего здания, поэтому, в отличие от застывших на полушаге молодых парней — его спутников, не сразу заметил недовольных вторжением в их разговор волшебниц. Хуже того, расслышав вместо мерных шагов за спиной повисшую внезапную тишину, он не нашел ничего лучше, чем обернуться к своим подопечным, вместо того чтобы искать причины их внезапной неподвижности. И лишь рассмотрев на лицах младших товарищей тень неминуемо приближающейся катастрофы, замер, медленно поворачиваясь, пока в упор не столкнулся взглядом с раздраженными лицами трех скелле сразу. Лицо налилось темной краской, казалось, еще мгновение, и он лопнет, забрызгав окружающих. Впечатление усилилось, когда охранник с сиплым вдохом набрал воздух, вероятно, собираясь что-то сказать, но так и застыл — надутый и покрасневший, с поджатыми губами и бегающим взглядом.

Тихонько засмеялась Онора, недовольная Фар бросила на нее взгляд и тоже невольно хихикнула. Улыбнулась Орост, отправляя кивком головы остолбеневшего охранника. Беспокойство и волнение, вызванные невероятными новостями, быстро растворились в переплетениях теней и накаляющихся пятен жаркого солнца. В визите эля уже не виделось зловещего предзнаменования, пропало пугающее ощущение возможных перемен. Три могучих скелле, повелительницы этого мира, не торопясь направлялись в сторону бывшего храма, уже не для того, чтобы отдавать неожиданный долг, а для того, чтобы присмотреть за неразумными горожанами да и за самим элем, если он там появится.

В широком знакомом проулке на подходе к площади им попался навстречу небольшой отряд мужчин в форме городской стражи, вооруженных настоящими дротиками и быстро шагающих куда-то в сторону от храма. Старший низко поклонился, заметив скелле. Стражники настороженно косились, но движения не прекратили, быстро исчезнув из вида за углом соседнего здания. Вернувшееся было равновесие вновь зашаталось: зачем здесь столько вооруженных людей? Орост замерла на месте, задумчиво глядя вслед исчезнувшему отряду, девушки вертелись рядом, ощущая вновь вернувшееся любопытство и возбуждение, смешанные с беспокойством.

В этот момент бухнуло. Низкий, протяжный, какой-то гудящий звук ударом стремительной крутой волны миновал застывших повелительниц мира, оставив за собой медленно затихающую вибрацию в домах и грунте.

— Он уже там! — бросила Орост и устремилась к площади, увлекая за собой студенток.

Открывшаяся картина ошарашила. Широкий остов древнего храма был пуст — не бродили тут и там многочисленные горожане, не слонялись уличные торговцы. Лишь один человек стоял недалеко от края этого просторного диска, и это был эль. Жадно разглядывая почему-то нечеткую, подрагивающую фигуру, одиноко застывшую на как будто побелевшей поверхности, они не сразу заметили настоящий бой, кипевший вокруг. Там, где стоял эль, у дальнего от Орост и студентов края плиты, между ней и ближайшим проулком — точнее, широким проходом, ведущим в сторону от реки, — виднелась фигура Аны, застывшей в напряженной позе с разведенными по сторонам руками. Ее окружал жидкий строй личной охраны Уров. Здесь же виднелась и мечущаяся высокая фигура главы семейства — самого Сама. Вокруг них кипела рукопашная схватка между незнакомцами без явных отличий и остальной охраной, среди которой мелькали и форменные куртки городских стражников. Девушки сразу же почувствовали мощные потоки искусства, стиснутые клубком между Аной и невидимыми отсюда скелле, стоявшими в глубине проулка. Если бы не это скрытое для взглядов простых смертных сражение, то у нападавших не было бы никаких шансов. А так, связанная могучими скелле — по ощущениям, боевыми магами, Ана ничем не могла помочь своей охране, медленно отступавшей под неравным натиском, из последних сил прикрывая неподвижную, сверкающую лысиной на солнце фигуру от града дротиков. Сразу же стало ясно, кто был целью незнакомцев. Пока часть нападавших связывала рукопашной охранников Уров, остальные из-за их спин атаковали метательным оружием застывшего безучастным истуканом эля. Ана еще держалась, с невероятным искусством раскидывая крохи своего внимания, но было ясно, что долго это не продлится. Невидимые потоки ворочались тугим узлом, медленно затягивавшимся вокруг одинокой скелле. Те, кто прятался за домами, явно уступали в умении и мастерстве, но так же явно превосходили Ану в сырой мощи — в конце концов, их попросту было больше.

Шум схватки, резкие выкрики команд, вопли раненых и яростный рев сражающихся кружили над опустевшей площадью. Орост и девушки замерли, не зная, что предпринять, и в этот момент из прохода между усадьбами прямо рядом с их застывшими фигурами посыпались вооруженные люди в форме городских стражников. Фар узнала их старшего — именно этот отряд они встретили, когда направлялись сюда.

— Они помогут? — воскликнула Онора, видимо, имея в виду прибывших и, вероятно, рассчитывая, что это подоспела подмога Уров.

Ей никто не ответил. Следом за развернувшимися бойцами из проулка появилась пара женских фигур — сестры! Талант к искусству не выбирает, кто будет награжден им. Он равнодушен к личности и ее способностям. Большинство девочек, благополучно укротив свой непрошеный дар, были не способны продолжить обучение в университете. У них отсутствовал дар иного рода — дар исследователя, дар врача, дар философа. Многие чувствовали отвращение к учебе любого рода, некоторые полагали, что самой возможности вершить судьбы иных людей достаточно, другие были просто недостаточно сообразительны. К чему тебе тонкости организации нервной ткани, если ты собираешься служить боевым магом или приглядывать за порядком на вверенной территории? Те из них, талант к искусству у которых был посильней, попадали в разряд боевых скелле — для них важнее была дальность поражения их личного оружия, чем владение точными и тонкими навыками. Именно пара таких монашек и появилась сейчас вслед за стражниками.

В развернувшейся над площадью магической буре они не обратили никакого внимания на тройку университетских сестер по Ордену. Скорее всего, они их даже не почувствовали. Девушки же сразу ощутили поднятые пришельцами в недоброй готовности мощные разрушительные потоки, способные убить всех на площади без разбора. Невольно они сжались и изготовились, пытаясь защититься, но Орост ответила мгновенно. От нее метнулось короткое, почти неощутимое нечто, как если бы мигнула свеча на ветру, в противоположность зримой напряженной волне, громоздившейся над сестрами. Знания и умения, как тут же выяснилось, значили не меньше, чем личный талант к искусству, — обе монашки рухнули как подкошенные, так и не успев обрушить накопленную мощь со спины на отчаянно сражающуюся Ану.

— Вы их убили?! — пискнула растерявшаяся Фар, расслабляясь и удивленно наблюдая, как прибывшие бойцы в форме городской стражи, не обратив внимания на упавших скелле, устремились через плиту храма к элю, готовясь дать залп дротиками.

— Еще чего? Много чести! — злобно зашипела Орост. — Вы чего смотрите?! Гасите этих! — уже в голос закричала она на растерявшихся студенток и побежала вслед за рассыпавшимися цепью бойцами.

Судя по всему, ее личный талант попросту был недостаточно силен, чтобы достичь удалившихся людей. Выведенные из строя монашки, скорее всего, с легкостью накрыли бы всю площадь, но на то они и были боевыми магами. Если же ты университетский преподаватель по химии — придется побегать!

Девушки рванули следом, поддавшись решительному настрою своего куратора, и если бы удалившиеся мнимые стражники знали, для чего несется вслед за ними тройка незнакомых скелле, то вряд ли остановились, чтобы изготовиться для атаки беззаботного эля.

До бойцов было метров пятьдесят, когда они одновременно по команде метнули дротики. Фар ударила тупой волной, с такого расстояния не способной ни на что, разве что напугать обычного человека, но повлиять на смертоносные снаряды, устремившиеся к цели, уже не могла. Рядом что-то пискнула Онора, вероятно отправив вперед часть своей злобы и отчаяния, резко остановилась Орост, что-то готовя, но было поздно. Ана повалилась назад, раздавленная наконец-то добравшейся до нее волей вражеских скелле, фронт охранников распался, и сражавшиеся на том краю рванули на плиту храма. Было видно, как рухнувшая навзничь наследница древней крови последним жестом агонии бросила остаток своей жизни навстречу взлетевшим над плитой храма темными росчерками дротикам. Фар продолжала бежать, уже точно понимая, что не успевает, когда внезапно осознала, что эль в какой-то, заплутавший в горячке боя момент открыл глаза и теперь стоит, вертя головой и злобно щерясь.

8

Вероятно, люди уже о чем-то догадывались. Стоило нашей процессии появиться на краю площади, как гуляющий по древней плите народ поспешил оставить ее. Кто-то торопливо уходил, просто рассмотрев большой отряд вооруженных людей, возглавляемый темной скелле, кто-то, вертя головой, следовал стадному инстинкту, стремясь на всякий случай присоединиться к первым. Замешкавшиеся торопливо убегали, испуганные одиночеством внезапно опустевшего пространства.

Плита сверкала под набирающим силу светилом, купающимся в ослепительной синеве чистого неба. Опустевшая, она немного пугала. Я замер у самого края, чего-то ожидая. Оглянулся. Сам стоял спиной ко мне, следя за рассыпавшейся охраной, и я встретил единственный взгляд — взгляд моей скелле. Захотелось развернуться и уйти, таким отчаянным и потерявшимся он показался. В следующее мгновение она улыбнулась:

— Ну, что замер, лысый? Иди, верни мне моего Илью.

Ее нарочитая издевка успокоила, и я, уже ни о чем не думая, вступил в пределы древнего храма.

Поток горячей лавы обрушился на меня тяжкой вязкой волной. Не было никакой возможности справиться с такой мощью, да я и не пытался. Бессознательно, одними рефлексами сбросил раскаленную гору под ноги, тут же обернувшуюся холодным потоком Ниагарского водопада, к счастью, пронизывающим меня почти не задевая. Ноги дрогнули, вторя гулкому удару, сотрясшему пол храма.

Точно, как тогда, подумалось, и я обрадованно понял, что вновь обрел себя, свою память. Счастливо улыбаясь, я наслаждался прохладой, вновь подарившей мне здоровенный кусок моей жизни — сложный, полный боли и опасностей, но такой родной и выстраданный! Эйфория накрыла с головой, захотелось еще немного постоять под этим потоком, очищающим разум, как чистая прохладная вода горного ручья, смывающая пыль и пот с утомленного тела.

Я спал. Храм, мои воспоминания — все было далеко и неважно. Знаете, так бывает: ты понимаешь, что сейчас проснешься, но сон еще не закончился, еще длится фантастическое видение, и у тебя есть выбор — выдернуть свой разум из липкого кошмара или задержаться еще на миг, наслаждаясь сладостью счастливого сна. Но не было ни того, ни другого. Меня окружал целый мир, бесконечная, переливающаяся всеми цветами радуги вселенная. Она вращалась и постоянно менялась, неуловимо оставаясь тем же самым, лишь вызывая легкую тошноту, с которой тело пыталось найти равновесие в кружащемся космосе. Тошнота усилилась, я напрягся, и мир на мгновение замедлился. Так вот оно в чем дело — я сам заставлял его менять цвета и переливаться радугой. Стоило мне сосредоточиться, и мир остановился, фиксируясь в одном постоянном фантастическом облике. Сразу же стало легче, появилась точка опоры — огромное нечто, такое гигантское, что занимало полмира, — шар, к которому я лепился сбоку. Мы висели посреди бесконечной разноцветной космической дали, полной света, рассеявшегося на непостижимо далеких застывших облаках. Видение казалось смутно знакомым, напоминая обои на рабочем экране компьютера, вроде — «вид спутников с орбиты Юпитера», которые я любил во времена жизни на Земле. Едва я осознал это, как вселенная вновь неуловимо изменилась, и я уже не висел мухой, прилипшей к шарообразной громадине, а стоял на поверхности метнувшейся под ноги планеты. Ну, точно — это же Мау! Вот и храм, оказавшийся большой полусферой, дрейфующей по планете как древний непотопляемый корабль. А вот и я сам — мутной пульсирующей игрой неярких сполохов стоящий на ее плоской поверхности, обращенной к небу.

Я попытался оглядеться. Это был очень странный опыт — я не чувствовал свое тело, но мир послушно сдвинулся, охотно повернулся, подстраиваясь под меня. Я крутнул его в другую сторону и замер. То, к чему я стремился, то, что было причиной и источником местной магии, если ее можно так назвать, было передо мной — черная дыра. Отсюда казавшаяся небольшой, в поперечнике меньше земной Луны, она висела непроницаемым черным зрачком посреди сверкающего ореола, перечеркнутого диском. Я видел и чувствовал этот диск, простирающийся в космос так далеко, что планета казалась крохотным комочком, бороздящим бескрайний тусклый океан, раскинувшийся в его плоскости.

Наконец-то я увидел темную звезду! Зачарованный зрелищем, я уже не обращал внимания на остальное. Мир менял свои цвета, высвечивая новые детали или скрывая прежние. Я мог сам выбирать, как будто меняя фильтры в объективе фантастического телескопа. Вселенная послушно менялась под моим взглядом, лишь одна деталь оставалась неизменной — четкий черный зрачок Источника. Нет — было еще что-то! Неясная пульсация, никак не связанная с моим телом, пробивалась в любых диапазонах, настойчиво раздражая. Я отвлекся от черной дыры, реагируя на это отчетливое движение. Космос послушно кувыркнулся, и передо мной раскинулся храм.

Сначала мне показалось, что он мерцает в неровном ритме, но всматриваясь, я начал видеть сложный рисунок, танцующий впереди. Чем дольше, тем отчетливей и сложней он становился. Поначалу каждая пульсация этих символов неуловимо цепляла, как будто касаясь чего-то в моем сознании, но с течением времени эти касания начали вызывать отчетливые ощущения — запах, свет, звук, прикосновение. Я понял, что чем дольше смотрю на эту свистопляску, тем более живой и яркой она делается. Пульсирующий хоровод ощущений становился неприятен, но я терпел — надо было понять, что это такое. Затем, разом, ощущения прекратились, несмотря на то, что рисунок никуда не пропал, разросшись в спутанный клубок разноцветных полос и ощущений, едва помещавшийся в поле моего зрения. Он уже не менялся целиком и выглядел как извивающийся огромный ежик-клубок, постоянно шевеливший своими переливающимися нитями-колючками. Его вид притягивал, время от времени очередная фигура рождала какие-то невнятные ассоциации, следы узнавания, но исчезала быстрее, чем я успевал сообразить, что она мне напомнила. Прошло еще неведомо сколько времени, и череда ассоциаций внезапно оборвалась, как до этого пропали ощущения, вызываемые этими символами, — в чем я был теперь уверен.

Рисунок застыл, после чего я осознал простую фразу:

— Я храм. Рад тебя видеть, Идущий!

Картинка чуть шевельнулась, и я с изумлением понял, что читаю ее, как если бы буквы могли рождать голос прямо в моем сознании:

— Спрашивай.

Я до сих пор был в некотором потрясении. Никакого голоса, никаких слов — фразы рождались в моем сознании как собственные, несмотря на то, что они, очевидно, индуцировались раскинувшимся напротив меня переменчивым символом. Знаете, такое бывает, когда ты увлечен книгой и уже не ощущаешь материи текста — просто в тебе рождается новый мир, порождаемый закорючками краски на белых листах бумаги.

— Ты кто? — возбужденное сознание разродилось оригинальным вопросом.

Забавно, но я тоже ничего не произнес — никакого звука, никакой речи. Просто я подумал так, как если бы вел немой мысленный диалог с кем-то.

— Храм, — разобрал я терпеливый ответ.

— Ну, здравствуй! — Мой интеллект начинал свой путь вверх от самого основания.

Я еще раз крутанул мир вокруг себя. Все так же висела планета, все так же пятнала космос пугающая своей близостью черная дыра, облака галактического ядра купались в свете звезд. Голос пропал. Обернувшись, я уперся взглядом в простирающееся во все стороны тело планеты, вновь повисшее близкой бесконечной стеной, и переливающийся символом ковчег храма, плывущий по ее поверхности. Стоило всмотреться в него, и я, сам не знаю как, прочел:

— Я не биологическое существо, поэтому в здоровье не нуждаюсь, но аналогия понятна. Спасибо за пожелание. Спрашивай.

На этот раз я справился с неожиданностью:

— Твоя цель, храм? Для чего ты?

— Я несу в себе зерно. Наши создатели разбросали нас по этому рукаву галактики.

— И что это за зерно? Во что оно должно прорасти?

— Прорасти должен разум, более могучий, чем твой.

— Ну и как? Судя по всему, еще не пророс?

— Зерно, человек, не растет в холодильнике. Я всего лишь хранилище. Зерну нужна почва, нужен свет и тепло.

— И какая же почва нужна ему? — спросил я, начиная догадываться.

— Вижу, что ты понимаешь. Точнее, догадываешься. Для разума нужна высокоорганизованная материя. Твой мозг вполне подойдет для этого.

— Я очень сожалею, но помещение уже занято. И ни в аренду, ни на подселение не сдается.

— Ни о чем подобном речи не идет, — храм был невозмутим. — Личность — уникальна и тесно связана со структурой не только твоего мозга, но и твоего тела. Значительная часть гормонов, например, вырабатывается вне систем головной части мозга. Заменить личность — нельзя. Но можно дать ей новую основу для развития.

— Дай-ка подумать. Ты хочешь сказать, что невозможно, скажем, переселить чей-то разум на новый носитель. Ну там, перенести личность в компьютер, например. Так?

— Нет. Перенести, конечно, можно. Просто, для того чтобы перенос был полноценным, необходим носитель такого же уровня сложности организации, как и исходный. Перенос на упрощенную систему неизменно приведет к деградации. Перенос на более сложную ущербен сам по себе. К чему тебе, к примеру, прививать сознание обезьяны. Переносить личность бессмысленно. Зачем ей, личности, копия?

— Ну, я мог бы предложить варианты. Но вернемся к твоей цели. Так что же ты предлагаешь?

— Все очень просто. Создатели нуждаются в тех, кого вы называете братьями по разуму. Но организмы вроде вас развиваются очень медленно. Тот уровень организации материи, на котором базируется твой разум, возник десятки тысяч земных лет назад и с тех пор практически не менялся. Весь ваш прогресс достигнут лишь за счет усложнения систем коллективного, общественного разума, выработки способов организации распределенного мышления. Но материя, на которой существует ваше сознание, осталась на прежнем уровне.

— Не очень понятно. Что ты имеешь в виду? По-твоему, я такой же примитивный, как и мои далекие предки кроманьонцы?

— Да. — Храм, похоже, особым тактом не отличался. — Ваше сознание использует особый механизм, который развился в нем, — язык. Это такая подсистема, которая позволяет возбуждать отражение реальности без непосредственного наблюдения. Понимаешь? Ты наблюдаешь вовне себя особым условным образом сформированное явление — символ, язык распознает этот символ и возбуждает в твоем сознании те области, которые с ним ассоциированы. В результате ты воспринимаешь то, чего в реальности не наблюдаешь. Например, я скажу «кот», и ты увидишь это животное, сможешь его представить, хотя никакого кота не видишь. Вот как ты думаешь, я обратился к тебе? Я использовал именно этот, существующий в твоем сознании механизм — язык, для того чтобы подсунуть тебе символы, вызывающие нужную мне реакцию. Теперь мы можем общаться — вы говорите, обмениваться информацией.

— Это понятно. Так причем здесь моя примитивность?

— Подожди, я еще не закончил. Символы материальны. Они существуют вне вашего сознания. Благодаря этому их можно хранить отдельно от человека, обмениваться ими и даже оперировать по искусственно созданным правилам вне сознания. Пользуясь этим, вы научились коллективному, распределенному мышлению, в миллионы раз усилив свой интеллектуальный уровень, но основной носитель, ваш мозг, практически не изменился.

Храм замолчал. Мне было жутко интересно, к чему он ведет, что он хочет от меня? После небольшой паузы тот продолжил:

— Ты на этой планете чужой. Ты должен был ощутить, насколько беспомощным стал, лишившись контакта с коллективным разумом Земли. Задачи, которые элементарны для тебя дома, должны казаться неподъемными здесь. Я не знаю твой путь и как ты попал сюда, но предполагаю, что это так. Подумай сам.

— Да знаю! — я пытался досадливо поморщиться, но вряд ли это получилось во сне. — Я уже даже не пытаюсь найти новые знания! Какой смысл, если у меня просто не хватит времени их освоить и применить! На Земле я обычный инженер. Чтобы им стать, я учился двадцать лет! Школа, университет, аспирантура! Да и до того меня учили с пеленок — говорить, считать, читать. Да и потом, без этой бесконечной учебы я просто не смог бы работать! А тут мне говорят: все, чему тебя учили, не совсем так. Вот, мол, тебе новые учебники — зубри. А где мне еще двадцать лет взять?! Да и учебники эти еще найти надо! И родителей, которые будут меня кормить все это время, нет! — Меня внезапно осенило. — Слушай, можно же передать все эти новые знания домой, на Землю! Как ты говоришь, коллективный разум со всем разберется.

— Я вовсе не предназначен для того, чтобы учить или передавать какие-то знания. У меня другая задача.

Разговор поглотил меня, я чувствовал, что наконец-то нашел то, что искал, того, с кем можно говорить. Было ощущение, как если бы прорвалась тысячелетняя стена одиночества — рядом со мной нечто, которое меня понимало! В этот момент я неожиданно осознал, что порой нестерпимо скучал вовсе не по Земле как таковой, а по единству с земным человечеством, его культурой. Вот почему простой планшет — забавная игрушка, почти бесполезная здесь — казался таким родным и близким. Радость обретения, однако, почему-то окрашивалась смутным беспокойством. Я отбросил его как неуместное.

— Ну так объясни же, наконец, какая!

— Я дам тебе аналогию. Сначала то, как это видится тебе. Ты думаешь, что попал на заброшенный далекий остров, где обитает доисторическое племя людей. Они во всех смыслах такие же, как и ты, но по культуре живут еще в каменном веке. Ты знаешь, как построить реактивный истребитель. Они очень любопытны и тоже жаждут этих знаний. Но для того, чтобы их передать, тебе нужно сначала научить их твоему языку. Тебе придется взять местного ребенка и терпеливо учить его двадцать лет. Но проблема не только во времени. Без контакта с твоей культурой — а это сугубо материальная субстанция: книги, машины, компьютеры и бесконечное множество иных вещей — даже этого времени будет мало. Ведь сначала ты должен будешь воссоздать основные элементы этой материи. То есть двадцать лет на одного ученика, которого ты научишь математике, двадцать на другого, который будет зубрить физику, еще двадцать на металлурга и так далее. И каждый из них будет тратить свою жизнь на то, чтобы порождать вокруг себя материальную культуру, необходимую для постройки самолета. Проще было бы просто присоединить их к общему разуму человечества, и тогда, при наличии мотивации, они прекрасно справились бы и сами за пару поколений. Не так ли?

— Ну, хорошо. Я представитель дикарей. Ты предлагаешь присоединить мое племя к культуре твоих создателей? Правильно?

— Увы, нет. В нашем случае ты попал в племя, как ты выразился, дикарей, которые совсем не такие же, как ты. Например, они не различают цветов, точнее, видят совсем другие и в ином порядке, видят глазами звуки, а гравитацию ощущают на вкус, и у них циклическая память, да еще и сознание подвержено регулярной перестройке — что-то вроде вашего сна, только раз в год, а не раз в сутки, например. Понимаешь?

— Да, — уныло ответил я, борясь со вновь беспричинно нахлынувшим беспокойством.

— Твоя задача — привести систему восприятия реальности этих дикарей к общему знаменателю. Так, чтобы они, не теряя своих природных особенностей, были способны обучаться твоему языку. Чтобы образы, которые он, язык, будет генерировать в их сознании в ответ на демонстрацию символов, были адекватны тем, которые они вызывают у тебя и других представителей твоей культуры.

Меня уже не по-детски трясло. В чем дело? Отчего это ощущение надвигающейся беды? Вселенная все также равнодушно вращалась вокруг, казалось, что невозможно найти более безмятежное место. Откуда же это беспокойство? Пришлось приложить усилие, чтобы отодвинуть его в сторону, сосредоточиться на чтении переливающегося символа.

— То есть ты считаешь, что наше восприятие реальности отлично от того, что у твоих создателей?

— Верно. Ваш мозг сохраняет примитивные черты, унаследованные у древних предков. Например, в материи вокруг нет времени и расстояний — это одно и то же явление, которое ваш мозг интерпретирует по-разному, просто из-за наследия древности, когда распознавание последовательности событий — того, что ты считаешь временем, — обеспечивалось примитивными механизмами памяти, а распознавание градиентов реакции на событие разных рецепторов давало иное восприятие — расстояния. Даже трехмерность пространства — лишь функция топологии связей в вашем сознании. Не сформировав новую топологию, обмениваться культурами бесполезно.

— Храм, мне хреново что-то. Кажется, мне надо проснуться. Коротко — что ты предлагаешь?

Храм совершенно не реагировал на мое беспокойство. Кажется, он вообще не распознавал эмоций. Он читался спокойным и невозмутимым:

— Я буду учить тебя особому языку. Реакции, которые он будет возбуждать в твоем сознании, не будут отражением реальности или памятью о ней. Они будут постепенно формировать новую топологию. Со временем она позволит присоединить тебя к той части культуры моих создателей, которой я располагаю.

— Храм, меня что-то дергает! Я должен уйти! Как мне вернуться?!

— Ты источник энергии для моей функции. Я осознаю себя, только когда ты приходишь. Мне безразлично то время, которое ты проводишь вне меня, — я его не замечаю. Поэтому можешь уходить и приходить, когда тебе будет удобно. Реализация моей цели доставляет мне наслаждение — я рад, когда ты здесь.

— Ага. Я тоже рад! Храм, я ненадолго — так, мелкие делишки дикарей. Дождись меня, у меня сто-пятьсот тысяч вопросов!

— Сколько? — по-моему, храм впервые продемонстрировал удивление, но я уже отвернулся от него, стряхнул сон, оказавшийся тягучим и вязким, и проснулся.

9

Странное чувство неловкости, как если бы я подвел людей, было первым, что посетило меня. Знаете, как будто я на приеме в мою честь и заснул за столом, а все присутствующие терпеливо ждали, пока я высплюсь. Эта неловкость цеплялась за сознание, пока я вертел головой, разбираясь в неожиданной сцене, развернувшейся вокруг во время непрошеного сна.

Когда я наконец сообразил, что происходит, то реально вспотел, несмотря на могучий поток прохлады, по-прежнему рвущийся сквозь меня в плиту под ногами. Вокруг сражались. Сквозь мельтешение бегущих и падающих людей, какие-то палки, с грохотом сыпавшиеся на поверхность храма, сквозь невнятные касания магии я увидел главное — недалеко от меня, у самого края плиты гибла моя скелле, атакованная из глубины проулка напротив невидимыми мне противниками. Чертова планета не успокоилась! Не справившись со мной, она решила прикончить то, что держало меня здесь, отнять того, кто принял меня, кто подарил мне смысл, заставив забыть про цель!

Ана падала, неловко заваливаясь назад. Ее голова запрокинулась, и я почувствовал касание жесткого покрывала, скользнувшего по лицу. Слева что-то загрохотало по плите, но я уже не смотрел туда. Небольшая часть потока, равнодушно несущаяся сквозь меня, устремилась в недобрый проулок. Две усадьбы стояли на самом краю площади, разделенные нешироким проходом. Далее в глубине виднелась стена еще одной, украшенной замысловатыми сложными крышами, уводящая проход куда-то вправо, и небольшой темный просвет между ней и ближайшей к площади, откуда накатывало знакомое ощущение шевелящегося искусства. Туда я и ударил.

Когда используешь кристаллы, всегда знаешь, какая будет реакция от сброшенной энергии — тепло, электрический потенциал, импульс, что-то еще не выясненное. Что за поток бил сквозь меня, я не мог и догадываться, да мне, честно говоря, было и не до того. Поэтому результат оказался абсолютно неожиданным. Пространство переулка дрогнуло, поплыло, как будто искаженное горячим маревом, и взорвалось густым облаком пугающе черного цвета, тут же замерцавшим изнутри электрическими разрядами. Никакого хлопка, ударной волны — просто миг, и проулок затянуло пеплом, взметнувшимся выше крыш. Даже сквозь глушивший звуки водопад вокруг я ощутил мгновенно наступившее спокойствие — теребившие мое сознание прикосновения и отголоски искусства скелле исчезли. Я повернул голову, собираясь тем же способом смахнуть шум и крики боя, бесившие до крайности, но обнаружил лишь замерших обессиленных бойцов из охраны Сама вперемешку с очевидно союзными им городскими стражниками. Противники умудрились удрать с поля боя так быстро, что мой взгляд зацепил лишь пару спин, мелькнувших в глубине проулков, ведущих на площадь. Позади шевельнулось последнее слабое дуновение искусства, и я резко обернулся. Там вдали стояли три скелле — одна чуть впереди, усталая и, кажется, немного испуганная, еще две — уже знакомые мне молодые девушки с набережной, запыхавшиеся, но с непередаваемой смесью безмятежного восторга и ужаса на лицах. Пачкая светлую поверхность храмовой плиты, перед ними застыл кучами тряпья длинный ряд павших тел. Вдали у выхода на площадь, кажется, валялась еще парочка. Я с удивлением смотрел на чистое округлое пространство вокруг себя, контрастно выделявшееся на фоне площади, густо засыпанной сотнями дротиков, каким-то мусором и жутковатыми телами неподвижных людей.

Ревущий водопад не давал окончательно оторваться от себя, вернуться в мир полный людей, жизни и смерти. Он глушил. Мне казалось, что я смотрю на окружающее немного со стороны, как будто оно меня совсем не касается. Надо было выбираться из его уютных объятий, и я почему-то с трудом, как будто окруженный настоящей водой, а не ее воображаемым ощущением, зашагал к Ане.

Стоило выйти за пределы храма, как жизнь набросилась знакомой полнотой ощущений — гомонили бойцы, слышались команды, я внезапно заметил хмурого невредимого Сама, склонившегося над моей скелле. Он поднял голову, взглянув на меня через плечо — хмурый, сосредоточенный, но спокойный. Я выдохнул — значит, Ана жива. Метнулся к ним, всматриваясь в застывшие черты родного лица. Ана напомнила мне себя же после падения с небоскреба на востоке, с той счастливой разницей, что теперь я был уверен: она жива.

— Ну как? — ворвался прямо в ухо короткий вопрос Сама.

Я опустился на колени рядом с женой и ответил, не смотря на него:

— Нормально. Помню, кто меня пару раз едва не отправил на тот свет.

Раздался невнятный звук, я посмотрел на отца моей скелле — тот довольно улыбался. Звенело в ушах. Я не обращал на это внимания, устраивая отключившуюся, но ровно дышавшую Ану, пока женский голос за спиной неожиданно не сообщил:

— Сильное перенапряжение с последующим выгоранием. Нервная система истощена. Необходим полный покой и восстанавливающая терапия. Хорошее питание и сон. И немедленно достаньте жемчуг морских лохов.

За нашими спинами обнаружились те три скелле, которых я уже видел на площади. Самая старшая, высокая симпатичная дама, смотрела спокойно и бесстрашно, хотя я еще помнил испуг на ее лице несколько минут назад. Молодые девчонки толкались позади с нескрываемой смесью любопытства и опаски на лицах.

Сам зарычал. Рядом мгновенно нарисовалась пара озадаченных охранников. Их можно было понять — что они могли сделать с настоящей скелле? Задержать? Как? Ценой жизни?

— Сам, оставь. — Я поднялся, повернувшись к подошедшим. — Мне кажется, уважаемые, нам пора познакомиться.

Почему-то я уверен, что эти скелле мне не враги, хотя времени на то, чтобы разобраться с воцарившимся после моего пробуждения хаосом, еще не было.

Старшая оторвала взгляд от лица Аны, потом он метнулся за мою спину, в нем что-то изменилось, и я невольно обернулся. Пыльная, густо-серая взвесь, накрывшая переулок, медленно оседала. Открывшееся под ней зрелище заставило на мгновение забыть о том, что здесь все еще лежит на тротуаре потерявшая сознание моя скелле. Может быть, это и сотворил я, но очень захотелось зачем-то оправдаться — вроде того, что «я только на кнопочку нажал, я же не знал, как оно будет?!»