Феникс

Если вы внимательно посмотрите на каменную стену любого дома, то обнаружите множество привычных деталей, упускаемых сознанием за неважностью: неровная кладка, щербатый кирпич, штукатурка, мелкие детали декора, цоколь, водоотводные желоба, отмостка, нависающие сверху скаты крыш. А теперь вообразите, что неведомый архитектор забавы ради слепил все это в мельчайших подробностях из воска, после чего, разочарованный результатом, плеснул кипятком из чайника. И вот они, все те же стены! Те же формы, размеры, цвета. Только потерявшие все детали, крупнейшие из которых лишь угадываются по странным сосулькам и наростам. Сами они сглажены, словно промыты, прогнулись впадинами и вспухли пузырями, готовясь рухнуть бесформенной массой, но так и не удосужившись это сделать, застыли памятником капризу безумного создателя. Медленно оседавшая в безветрии тонкая пыль уже накрыла мостовую между усадьбами серым пепельным ковром, почему-то оставляя в чистоте уцелевшее окружение. В глубине проулка из-за угла ближайшей усадьбы пугливо выглянуло чье-то лицо, увидело наши взгляды и мгновенно испарилось. Никакого желания входить в этот сюрреалистический просвет между домами не было, да никто и не пытался этого делать, несмотря на суету, царившую вокруг после боя.

Когда я обернулся к своим собеседницам, они по-прежнему зачарованно разглядывали новое украшение города — музей Дали под открытым небом.

Я кашлянул.

— Простите, эль! — среагировала старшая. — Меня зовут Орост. Я преподаватель в университете. — Она посмотрела на Ану. — Между прочим, мы учились вместе, — добавила она, не отводя взгляда, потом мотнула головой за плечо, не оборачиваясь. — Это мои студентки. Фар и Онора. Хорошие девочки.

— Очень приятно, Орост. — Я вздохнул. — Мне сейчас не до светских разговоров, извините. Что мне делать с Аной?

— Отнесите в дом и дайте мне возможность заняться ею. — Она посмотрела на наши с Самом лица. — Не волнуйтесь. Насколько я вижу, теперь с ней все будет в порядке.

— Теперь? — опередил меня с вопросом Сам.

Орост невозмутимо кивнула.

— Думаю, никто не ожидал, что мы здесь окажемся. Мы и сами этого не знали. К счастью для Аны. Я уже сделала все самое неотложное, но скорость и полнота восстановления зависят от дальнейшего ухода и лечения.

— Надеюсь, вы все-таки поведаете мне, как оказались здесь так вовремя.

Орост осталась невозмутимой, хотя ее спутницы, без пяти минут скелле, казалось, сжались в комочки при этих словах отца Аны.

— Полагаю, у нас будет возможность объясниться позже.

Какой-то натянутый, неживой разговор начинал раздражать.

Сам бросил быстрый взгляд на меня, чему-то кивнул — хотя я так и стоял столбом, не реагируя, — отдал команду, и четверо охранников, уже ожидавшие этого, подскочили к его дочери.

Я задумчиво посмотрел на них и наклонился к Ане, собираясь лично уложить ее на неведомо откуда взявшиеся носилки. За моей спиной глухо прозвучал вопрос Сама:

— И кто же, по-вашему, были эти нападавшие?

Ответ скелле совсем не удивил:

— Сестры.

***

Внутри городской усадьбы Уров было тихо. Темнело. Я рассматривал через знакомое окно белеющую в сумерках площадь с раскинувшимся на ней храмом. После утренней стычки власти выставили вокруг площади и усадьбы широкий круг оцепления, внутри которого царили тишина и спокойствие, отчего казалось, что никакого боя не было и что город живет прежней жизнью. Лишь охрана на воротах и постоянный поток курьеров и порученцев говорили, что это не так — Арракис гудел растревоженным ульем. Ана все еще спала. Орост, пробывшая с ней почти до самого вечера, ушла, предупредив, что та может проснуться в любой момент. Студенток, которые с ней были, я больше не видел. Несмотря на свой исключительный статус почти скелле, те, насколько я понял, оказались подвергнуты основательному допросу, на котором я незримо присутствовал в качестве пугала — стали бы они говорить что-то даже самому родовитому аристократу против своей воли. Пока сама Орост возилась с доставленным жемчугом, появилась пожилая, можно даже сказать, старая скелле, осмотревшая Анну в ее отсутствие. Она долго общалась с Самом, после чего тот объявил, что доверяет Орост лечение дочери. Последняя, как тут же выяснилось, никакого пиетета по отношению к Ане не питала и вмешалась в не до конца ясную историю исключительно из-за меня. По ее мнению, к этому ее обязывала клятва скелле, о которой, честно говоря, я ничего не знал.

Впрочем, и само нападение, как стало ясно, едва удалось немного собраться с мыслями и обсудить произошедшее, было организовано исключительно с одной целью — убить вашего покорного слугу. Причудливый вид этой атаки — со всеми этими наемниками и метанием дротиков — придала убежденность сестер в моей неуязвимости их искусству. Хотя я сам задним умом, как это обычно и бывает, быстренько придумал десяток более, на мой взгляд, эффективных способов прикончить меня. К счастью, сестры, по-видимому, так и не выяснили, насколько я пострадал после стычки в Угле. Да и, вероятно, сказался вековой женский консерватизм монашек, так и не осознавших, что я очень даже уязвим традиционными способами убийства. Иначе меня бы с легкостью прикончила еще Длинная в стычке на мысу, атакуй она меня не непосредственно магией, а какой-нибудь сосулькой, сотворенной с ее же помощью.

Я сам был вымотан и одновременно возбужден до предела. Еще утром я бегал любопытным туристом в сопровождении полузнакомой красавицы по инопланетному городу, днем, вознагражденный возвращением собственной личности, общался с творением неведомых чужих под нависшим зрачком черной дыры, еще позже немножко повоевал без большого напряжения, немножко попереживал за любимую женщину, успевшую отдать все свои силы за целостность моего безмятежного туловища, и сейчас ощущал все эти «немножко» как доставленное домой и с большими трудами перегруженное в комнату тяжкое наследство — бесконечный ряд ящиков и коробок, с содержимым которых еще надо бы разобраться. Никаких сил на это не оставалось. Тем более, что моим сознанием всецело владел храм.

Вот он — безмятежно плывет неуничтожимым ковчегом по поверхности бушующей вокруг планеты. Тусклое пятно обширного круга — палуба таящегося ниже таинственного корабля. Мозг готов взорваться от количества вопросов. Но нужно терпеть. Вновь заснуть, посреди огромного города, полного могущественных недоброжелателей, рискуя жизнью и здоровьем родных людей, — немыслимо.

Скрипнула дверь.

— Илия, Владыка зовет! Хозяйка проснулась, — сообщив известие, служанка мгновенно испарилась, не дожидаясь моей реакции.

Вообще, после произошедшего отношение ко мне Суров изменилось, на мой взгляд, не в лучшую сторону. Если раньше они воспринимали меня как личный каприз Хозяйки, могущественной скелле, — забавную игрушку, настоящего муна с далеких гор — то теперь они относились ко мне как к источнику страшной и непонятной опасности, способной погубить весь город, если не весь мир. Мне досталась сомнительная слава ядерного реактора — полезный, хозяева его ценят и возятся с ним, могучий, но лучше держаться от него как можно дальше, и если уж тебя заставляют к нему приближаться, то безопасней будет сбежать, как только исполнишь поручение. Он с виду-то мирный, но радиацию никто еще не отменял. Без свинцовых трусов лучше держаться подальше. Вон в Козьем переулке чего было! То-то.

Я поспешил по лестнице в комнату Аны. Супругу положили в спальне, выходящей во двор поместья, — безопасней и спокойней. Рядом по большому залу целый день под присмотром пары нянек носился маленький слоненок, осваивавший искусство бесить постоянным топотом тех, кому не повезло поселиться этажом ниже. Наследнику рода и внуку Владыки, впрочем, на это плевать. Для Сама же этот топот был сродни биению сердца его семьи. Однако, надо заметить, обитал глава рода в отдельной башне.

Ана сидела в кровати, опираясь на большую цветную подушку, — между прочим, пошитую из лоскутов исключительно цветов рода Уров. Рядом суетилась пара девушек из прислуги, в углу комнаты, развалившись в большом кресле, восседал усталый Сам. Меня встретили четыре взгляда, четыре пары глаз, но волновала только одна. Ана выглядела усталой, но уже успела скрыть человечность под отстраненной маской невозмутимости. Даже в постели она держалась так, словно ей было безразлично, где она находится — черный бриллиант нисколько не теряет, а порой даже выигрывает от того, что его небрежно бросили на смятое покрывало. В глубине ее пристального взгляда — словно она пыталась рассмотреть во мне последствия посещения храма — плескалось беспокойство.

— Ну, как какашки лоха? Подействовали? — глупости сами прыгали мне на язык.

Одна из служанок хихикнула, Ана осуждающе нахмурилась.

— Илья!

Я не заметил, что она сделала, но девушки вдруг сжались и очень проворно выскочили за дверь, очевидно, чем-то напуганные.

— Что такого? Могу же я поинтересоваться эффективностью терапии? — Я играл беспечность, подходя к постели любимой женщины для поцелуя.

Изящная узкая ладонь с отчетливо более светлой кожей внутри уперлась в мое лицо, останавливая движение. В ушах слегка зазвенело.

— Папа сказал, что ты вспомнил даже то, что не требовалось, — в ее словах звучал скрытый вопрос.

— Если ты про память, то все отлично! Как мы и предполагали, промывка чакр и устранение засоров сработали великолепно. Это я. И у меня есть вопросы. — Я скорчил озадаченное лицо. — Что это за хмырь крутился рядом с тобой в мое отсутствие?

Ладонь скользнула по моей щеке, я наконец добрался до бархатистой кожи неземной красавицы, но та оставалась сдержанна.

— Что? — Я в упор смотрел в прекрасные глаза с густыми ресницами, полные беспокойства.

— Это все? Вернулась память, и больше ничего? — Она говорила очень тихо, и казалось, что она не хочет, чтобы это слышал ее молчаливый отец за спиной.

— Остальное — потом, — мой ответ был двусмысленным и явно ее не успокоил. Но врать Ане я не мог.

За спиной зашевелился Сам, раздался его голос:

— Так, детвора, я вас оставлю. Завтра будет тяжелый день и начнется он, Илья, с большого разговора. Так что не залеживайся. Встретимся после завтрака.

Сам подошел к нам, поцеловал дочь и, похлопав меня по плечу, удалился. Ана улыбнулась отцу, но тут же вцепилась колючим взглядом в меня — она явно собиралась учинить мне допрос.

Едва за ним закрылась дверь, я заговорил:

— Ань, хватит меня сверлить!

— Говори!

— Я себя чувствую партизаном на допросе!

— Кем?!

Я отмахнулся.

— Неважно.

— Дорогой, ты же тот редкий случай человека, который знает, как выглядит допрос скелле. Не провоцируй слабую женщину.

— Не стоит поминать ту историю — я становлюсь от нее злым и неуступчивым, и еще больно бьюсь током.

— Угу. Значит, с него и начнем! — деловито решила моя скелле, состроив злобную гримасу.

Я тут же поспешил капитулировать:

— Ну, все, все, все! Рассказываю.

Вопреки собственным словам, на некоторое время я замолчал, собираясь с мыслями, — не так просто делиться снами, навеянными посланцем чужого разума.

— Если тебя волнует, не подселился ли в меня чужой разум, то — нет. Я — это я. В смысле тот самый я — Илья, как говорится, без купюр и изъятий.

В ушах звенело, лицо словно обдувал несуществующий ветерок — похоже, моя скелле была чрезвычайно напряжена.

— Но что-то, я вижу, было?

— Ань, расслабься или возьми себя в руки. Как вы там это делаете? Точно не было ничего, что стоит такой бури, в которую, похоже, я сейчас вляпаюсь. Дай мне спокойно рассказывать — ты знаешь, что бывает, если меня перегреть искусством.

Моя скелле на мгновение словно замерзла, затем на ее лицо наползла знакомая холодная маска высокомерной отстраненности, и тут же утих сквозняк, а звон в ушах понизился до терпимого уровня. Я более не стал испытывать ее терпение.

— Храм этот ваш — никакой не храм. Это устройство с заданной функцией, оставленное на планете неизвестными чужими. Возможно, именно их вы называли богами. Но это не факт! Может быть, их тут никогда и не было. Оно, это устройство, плывет по поверхности Мау как корабль. Это огромная полусфера, опрокинутая плоской частью вверх. Когда на ее поверхность попадает тот, кого вы называете эль, оно срабатывает. Эль для храма, как батарейка для фонарика. Как это работает, я не понимаю, но, вероятно, наличие вещества из областей космоса вдалеке от черной дыры, носителем которого я являюсь, важно для получения энергии. Когда я вступаю на его поверхность, он взаимодействует со мной.

Я замолчал, обдумывая следующие слова. Ана также молчала, являя собой настоящую квинтэссенцию скелле — невозмутимость и холодное внимание.

— Так вот, храм — назовем его так — ограниченно разумен. Ограниченно в том смысле, что не обладает свободной волей. Он функция. И его цель — изменить восприятие реальности Идущего, так он называет эля, чтобы сделать возможным общение с ним его создателей. Или, по крайней мере, чтобы Идущий мог понимать их язык.

Ана нахмурилась.

— Ничего не понимаю. Он что, говорил с тобой?

— Ну, в точном смысле слова — позволял себя читать. — Я видел, что скелле все еще меня не понимает, и поспешил объясниться: — У тебя было когда-нибудь, чтобы ты, читая книгу, забыла о ней самой, погрузившись в текст? — Я дождался озадаченного кивка и продолжил: — Если в книге были диалоги, то ты как будто слышала их. Так? — Очередной кивок. — Но, если ты вспомнишь, никаких голосов в твоей голове при этом не было. Лишь образы, порождаемые словами. Вспомни! Неважно, кто говорил — мужчина или женщина, речь воспринималась тобой одинаково. Это потому, что голоса как такового и не было: твой мозг сразу же порождал нужный образ — воображаемое отражение несуществующей реальности, — с паузами, расставляя слова, выдал я заумное определение. Ана, по-прежнему хмурясь, замедленно кивнула. — Примерно так же поступает и храм. Он демонстрирует символы, которые вызывают определенные образы. В результате в моей голове как будто звучит диалог, который на самом деле я читаю, а не слышу.

— Какая разница, как он говорит?! Что он хочет?!

Похоже, я все-таки немного преувеличивал выдержку скелле.

— Я же сказал. Он предлагает изменить восприятие реальности.

— А можно то же самое, но на понятном языке?

— Потерпи немного, я сейчас объясню на примере. Представь, что ты встретила инопланетянина.

— Чего тут представлять? Вот он, передо мной! И он меня начинает бесить!

— Нет. Мы с тобой — один вид. Происходим с одной планеты. У нас даже ребенок есть. А ты представь, что встретила настоящего чужого. Такого, у которого органы чувств — это то, через что мы воспринимаем окружающий нас мир, — совершенно другие. Свое представление об окружающем он строит не просто на восприятии других, чем мы, раздражителей, но и может интерпретировать их по-иному. Как нам общаться? Допустим, он с готовностью делится с нами своим языком. Но каждый образ — смысловой символ языка — не находит аналогов в нашем.

Я вскочил и прошелся по комнате, подошел к окну. Снаружи совершенно стемнело, двор поместья был ярко освещен дюжиной магических светильников. Удивительно, но людей почти не видно, лишь по центру двое характерного вида мужчин, вероятно, чистили или ремонтировали фонтан, да у ворот маялась бездельем пара охранников. Учитывая события прошедшего дня, это казалось верхом беспечности. Оставалось надеяться на то, что я как обычно чего-то не знаю.

— На Земле в свое время решили, что для подобного рода контакта можно использовать универсальный язык математики. Люди посчитали, что ее основа — система счисления, и законы оперирования числами будут едины для любых разумных.

— Логично. Что может быть проще и неизменней, чем число?

Я обернулся к моей скелле.

— Ну, во-первых, число — архисложный объект. Во-вторых, и это более важно, данные конкретные чужие думают иначе. Они считают, что наш разум базируется на сложноорганизованной материи нашего тела. — Я всмотрелся в Ану и пояснил: — Ну, что вместилищем наших мыслей является наш мозг и не только он. И вот это вот вместилище, по их мнению, слишком медленно меняется. Храм считает, что весь прогресс человечества связан с развитием коллективного разума, с вынесением интеллектуальной деятельности за пределы одной особи. В то время пока эта особь как была дикарем, так и осталась — в биологическом смысле.

Ана фыркнула:

— То есть они нас считают дураками?!

— Скажем так, они считают, что отдельная особь нашего вида осталась такой же примитивной, как и раньше — тысяч пятьдесят лет назад, как минимум. Коллективный разум, цивилизация, ушел далеко вперед, а его основа, отдельный человек, не изменилась. — Я в возбуждении вышагивал по комнате. — И ты знаешь, я готов с ним согласиться. Я яркий пример. Без земного человечества, без его материальной культуры я чувствую себя неполноценным. Внезапно выяснилось, что то, чему я всю жизнь учился, невозможно здесь использовать. Хуже того, большей частью я учился — и умею это лучше всего — пользоваться коллективным разумом моих соплеменников. Когда на Земле мне надо было что-то посчитать, я просто находил нужный справочник или программу — без них я бы даже не смог выполнять собственную работу. Достаточно сравнить самолет, который я построил здесь, с тем, что я делал на Земле. Да он выглядит как поделка деревенского энтузиаста! Все, чего в нем замечательного, та же магия, искусство скелле. Немудрено, что для меня так ценен тот планшет с Земли, — это кусочек ее культуры.

Я вернулся к Ане, присел сбоку. Она задумчиво произнесла:

— Хорошо. Допустим, храм предлагает тебе дать новое зрение или слух, или неважно что. Так?

Любопытна ее реакция. Все-таки это не совсем женщина. Скелле воспринимает возможность ощущать мир вокруг иначе нормально. Она и так видит и чувствует многое, что недоступно иным. Более того, даже ее сестры, другие скелле, воспринимают реальность каждая по-своему. Ее, похоже, совсем не пугает изменение способностей — ее беспокоит цель такой благотворительности и ее цена.

— Зачем это его создателям? Что это за нужда, заставляющая их создавать такие храмы? И зачем это тебе?

— Не знаю. Я ничего не успел там. Он охотно отвечает, но у меня просто не было времени на вопросы. Понимаешь, я чувствовал себя там, как на важной встрече с интересным и нужным человеком, но с непреодолимой нуждой выскочить в туалет. Мне надо вернуться так, чтобы никто не помешал, чтобы можно было узнать как можно больше, прежде чем принимать решение.

Я попытался продолжить, но она прервала меня, подавшись вперед и схватив меня за руку:

— Подожди. Поговорить им захотелось? Только для этого нужно немного подправить отсталого человечка? Для меня это так выглядит. Но ты же не знаешь, что с тобой произойдет в результате. Что, если этот подарочек изменит тебя так, что это уже будешь не ты? Может, тебе станет безразлично остальное человечество? Может, тебе станут безразличны эти недоразвитые людишки? Тебя не пугает, что ты сейчас часть, как ты тут умничал, одного коллективного разума, а после его вмешательства ты можешь стать частью уже совсем другого. Что ты думаешь о тех, кто останется со своим примитивным сознанием, дожидаться папу домой?

— Прекрати, Ань! Речи о том, чтобы менять мою личность, не было. Если мне будет угрожать подобное изменение, думаешь, я соглашусь?! Конечно, нет!

— То, что он собирается сделать, — это не новые цветные очки. Надел — красота, снял — опять все как прежде. Ты же сказал, он собирается изменить не только восприятие, но и интерпретацию его. Понимаешь? Сейчас ты видишь меня, а потом цветную пирамидку, например. Меня ты спросил? Хочу я быть пирамидкой?!

Я выставил ладони перед собой защищаясь.

— Ань! Я здесь, я рядом. Я тот же землянин, с которым ты скакала по галактике. К чему такие эмоции раньше времени?! Я что, объявил, что ухожу в инопланетяне?!

— Именно! В том-то и дело, что ты тот же! А я знаю этого упертого землянина лучше кого бы то ни было! Я уже вижу, как ты водишь своим любопытным носом и дергаешься от нетерпения! Если тебя не остановить, ты нырнешь в этот храм при первой же возможности!

— Ань!

— Что Ань?! Я надеялась, что эти древние легенды всего лишь старые сказки! А сейчас вижу, что это правда! Я, между прочим, тебе и десятой части не рассказала из этих сказок. И я категорически не желаю проверять, правда ли остальное, на собственной семье!

Ее лицо вновь заледенело, черты стали резче, напряженней.

— Я запрещаю тебе впредь подходить к храму! Если тебе дорога я и наш ребенок, ты больше не переступишь его границу!

Я замер. Конечно, я люблю и эту искореженную даром красавицу, и того мелкого, что наконец угомонился за стеной. Выходит, что я должен в очередной раз пожертвовать собой ради них? Именно пожертвовать, потому что моя сущность буквально вопила от нетерпения и любопытства — по крайней мере, я должен был задать храму еще кучу вопросов! Отказаться от этого — обречь себя на пожизненную пытку, на инвалидность, расписаться в собственной никчемности! Это казалось хуже смерти! Как ей это видится: я проведу остаток жизни, нянчась с детьми и строя самолетики? Неподалеку таится величайшая тайна, а в моей голове будет медленно истлевать пожелтевший листочек приглашения поучаствовать в ней?!

— Ань, ты слишком эмоциональна для скелле! Конечно, я люблю тебя! — Я протянул руку и накрыл своей ладонью ее. — Но ты сейчас делаешь мне больно. — Она выпрямилась, явно собираясь что-то ответить, но я не дал, сильно сжав ее руку в своей. — Мне казалось, что и я небезразличен тебе! Я надеялся, что ты тоже любишь. Понимаешь?