Феникс

— Не понимаю. Я своего бога уже обрел. — Рука машинально тронула крестик, привычно болтавшийся на шее.

Ана обернулась. Ее лицо было неподвижно, глаза в упор смотрели в мои. Она тихо проговорила, почти прошептала:

— Бог проникал в вошедшего в храм эля. Не ваш бог, который живет только в вас, а наш, который нам не принадлежит. Эль становился его носителем, вроде живого мертвеца. Тело живое, а разум — чужой.

— Ну, наш тоже, хоть и живет внутри нас, нам особо не принадлежит, — буркнул я, обидевшись на что-то. — И что было дальше? — Обрисованная Аной перспектива насторожила.

— Дальше все было хорошо. Боги милостивы и учили нас разному. По легенде, сюда, на Мау вот, мы тоже попали благодаря им.

— Похоже, у нас разные понятия бога.

— Я знаю. Ты рассказывал, — невозмутимо кивнула Ана.

— И что же, эль терял всю свою сущность? Переставал быть собой?

Ана вздохнула.

— Не знаю. Даже то, что я тебе рассказываю, известно теперь очень и очень немногим. Не забывай, у нас была Катастрофа, а за ней пришел Второй Поворот. Память о прошлом очень сильно подчищена — почти как твоя. — Она невесело усмехнулась. — Но я верю легенде.

Я подумал и спросил:

— И тем не менее ты предлагаешь мне идти туда. Вдруг я там превращусь в какого-нибудь монстра?

Как это произошло, я не понял, но высокомерная скелле, ни на секунду не изменившись, вдруг исчезла, и рядом со мной оказалась прекрасная, но такая ранимая и беззащитная девочка, что я невольно обнял ее.

— Илья, извини. Я просто хочу вернуть тебя! Я хочу вернуть того, с кем летала по небу! Я знаю, ты уже здесь, но мне тоже этого мало! Я хочу тебя назад целиком! Вместе с твоими самолетами и метателями, с этим твоим земным богом, вместе с этой жаждой знаний и…

Она вжалась в меня, мне показалось, что заплакала. Я нахмурился и выдал самое дурацкое, что могло прийти в голову:

— Вряд ли я опять обрасту волосами.

Что-то похожее на «дурака» глухо отозвалось и навсегда растворилось в моем плече.

— А хочешь, останемся здесь? Будем ходить сюда к этой Круглой Дыре. Ты понемножку будешь вспоминать. Скоро сына привезут — будешь учить его разному. — Ана оторвалась от меня, захваченная новой идеей. — Точно! Зачем нам это? Вдруг ты вообще там все забудешь!

Я погладил ее по голове и вновь притянул к себе.

— Нет, Ань. После того, что я услышал, это невозможно. Это уже буду не я! Это как перед носом у ослика помахать морковкой и ждать, что он гордо проигнорирует ее. — По правде говоря, я использовал местные эквиваленты слов, которые обозначали теленка и сердцевину хлебного бамбука — как я его называл.

— Не говори глупости! Наоборот, чем дальше, тем больше это будешь ты. И однажды ты вспомнишь все!

— Ань, я, конечно, забыл почти все, что здесь со мною случилось. Но остался собою. Поверь. Я обрел бога давно, еще на Земле. По сути, он — часть меня. Меня вырастили с ним вместе. Вот и ты говоришь, что я тебе об этом рассказывал. Так что новый вряд ли сможет заменить старого — для этого надо сначала убить меня. Наш бог — это часть нашего внутреннего устройства, пусть и неподвластная нам самим.

— Что за чушь ты несешь?! — Ана отстранилась. — Что, твой бог требует непременно убиться?

— Нет, конечно! Я не собираюсь убиваться. Но и хорониться по скалам тоже не буду. К тому же у меня есть ты, лучшая скелле на Мау! Случись что — вылечишь! Не в первый же раз! — я говорил не подозревая, насколько был прав. — Кроме того, я эль, да не тот. Эти ваши — они неизвестно откуда были, но точно не с Земли! Посмотрим, как ваши боги переварят землянина.

— Илья, ты не понимаешь, что говоришь! Раньше ты жаловался, что эта планета постоянно хочет тебя прикончить! Хочешь, чтобы это случилось?! По-моему, ты сам на это напрашиваешься! Никто не может знать, что там произойдет! И ради кого твоя жертва? Мне такая не нужна! И уж тем более твоему сыну! — Она окончательно отстранилась, даже сделала шаг назад. — Я уже жалею, что сказала тебе о храме!

— С чего ты решила, что я погибну? Прежние эли ведь остались целы и невредимы. Может, ваш бог вообще побрезгует землянином. А вспомнить мне надо! Я ведь знал о храме. Я мечтал снова туда попасть! Ты сама это сказала. Хочешь, чтобы я вспомнил об этом сам? Но тогда я буду знать, что ты это утаила. Хочешь, чтобы я вернулся целиком, но без маленьких неудобных деталек? Так не бывает! Целиком — так целиком! Считай, что вот он я! Здравствуйте! Такой, какой есть! Никаких самолетов и метателей не будет без того, кто лезет в закрытые двери. Кстати, метатели — что это за хрень такая? И я полезу в этот храм, тем более, если это вернет мне память. К тому же, если я правильно понял, я уже касался его и со мной ничего не произошло. Ну разве что тротуар испортил. — Я улыбнулся замершей скелле. — Поверь, я не самоубийца. Я буду предельно осторожен, и для меня, по крайней мере, сейчас главное в этом храме — память. Вспомню и сразу же вылезу. Ладно? Хуже, чем есть, уже не будет. Без памяти я как инвалид. В худшем случае буду инвалид с чужим богом в башке. Но он вроде добрый и, вообще, хороший. Ты не представляешь, как хочется пообщаться с ним! Не очень я верю в его божественную сущность. Я уже говорил, для нас боги — это совершенно другое!

Ана выглядела немного испуганной. И когда я задал дурацкий вопрос, неведомо как вынырнувший из глубин моего сознания, она побледнела, как если бы я уже стал покойником, а я испытал стыд, как если бы страшно и намеренно обидел ее.

— И вот еще, давно хотел спросить, а что это за камушки в моих вещах? Ну такие, треугольные.

7

С самого утра, как и весь день накануне, я практически безвылазно был на палубе. Унылая однообразная прибрежная пустошь, окружавшая имение Уров, долгое время была единственным пейзажем, виденным мною на Мау — смазанные воспоминания об Угле не в счет. Поэтому, когда яхта вошла в извилистые протоки дельты великой реки, я бросился с жадным вниманием рассматривать загадочное устройство чужой планеты. Удивительно, но если не принимать во внимание местную растительность, то пейзажи мало отличались от того, что можно было бы увидеть на Земле — поросшие от самого берега густым лесом узкие ленты проток переплетались в загадочный лабиринт. В отличие от родной планеты, каждый речной остров накрывался шапкой одинаковых растений, поэтому частенько наше судно двигалось по двуцветному миру — справа лес черный, слева голубовато-серый или бурый, или серо-бурый. Большая часть растительности здесь была невысокой, не более двадцати метров в высоту, и производила впечатление этакой коренастости — толстенные стволы разделялись на более мелкие и так далее, пока не обрывались шарообразной плотной кроной без малейших признаков листвы. В широких и чистых проходах между стволами царил сумрак, несмотря на яркий свет местного солнца, заставлявший меня то и дело набрасывать капюшон на идеально гладкую лысину, несмотря на все мои усилия, уже не раз горевшую.

На ночевку остановились на рейде в Азуре — небольшом городке, целиком жившем за счет обслуживания судов, вынужденных проводить здесь ночь, перед тем как двигаться по нешироким извивам речных рукавов дальше — вверх по Дону. Навигация здесь осуществлялась почти исключительно в дневное время. Я жадно всматривался в обрывки чужой жизни на недалеком берегу — суетящиеся мелкие лодочки, неспешные грузовые баржи, изящные морские суда, свет на причалах, грузчики, странные здания с высоченными двускатными крышами, украшенными цветными коньками. Ана объяснила, что эти детали заменяли на Мау земную нумерацию улиц и домов, а заодно и рекламу.

На берег не сходили по соображениям безопасности. Вообще, вся эта экспедиция в Арракис — столицу и место, где сохранились остатки храма, — мне казалась чересчур сложной. Достаточно сказать, что только подготовка к ней заняла почти десять дней. Ввиду моего состояния новорожденного я ни во что не вмешивался, лишь догадываясь по разговорам, что наше грядущее появление в столице виделось Урам не только как транспортное предприятие — подбросить до места туриста, но и как сложное политическое событие, которое обеспечивалось всеми возможностями семьи.

Буквально за пару дней до отплытия в имение привезли откуда-то с севера на небольшом, но ходком кораблике моего сына с кормилицей и охраной. Я с некоторым удивлением разглядывал вполне подросшего карапуза, уже пытавшегося осваивать искусство ходьбы на задних конечностях. Кожа ребенка была смуглой, что, как мне показалось, являлось предметом гордости его деда, но при этом он неуловимо был похож на мои детские фотографии, как я их помнил. Это немного расстраивало — я никогда не считал себя красавцем и искренне надеялся, что природное совершенство черт его матери сохранится в ребенке. Впрочем, загадывать было рано — дети здорово меняются взрослея. По тем же загадочным для меня политическим причинам появление в городском доме Уров Аны вместе с ребенком рассматривалось обязательным. Поэтому и так непростая экспедиция обросла еще одним измерением, требующим отдельной заботы и безопасности.

Когда наша яхта наконец выбралась из путаного лабиринта дельты, перед нами открылся простор широкой реки, которая была не в силах нести всю свою воду в одном русле — ближе к правому берегу жались многочисленные обширные острова, местами густо застроенные. Над сверкающей под светом утреннего солнца водной гладью висел далекий обрывистый противоположный берег, увенчанный темными силуэтами городской застройки, — Арракис. Темной линией купался в отраженном свете большой мост, перекинутый через великую реку в отдалении. Город, судя по всему, уже проснулся — многочисленные суда всевозможных размеров расползались по всей ширине водной глади, на далекой пристани кипела суета крохотных человечков. Я не вникал в местные судоходные правила, но, если судить по поведению нашего капитана, они сводились к одному главному — все остальные прочь с дороги! Вероятно, существовала какая-то иерархия судов, и, в отличие от земных правил дорожного движения, не все участники последнего были равны, а кое-кто, и, что приятно, конкретно яхта Уров была несколько равнее остальных.

В отличие от моря, поверхность реки почти не волновалась, и яхта стремительно поднималась навстречу течению, оставляя позади красивый кильватерный след, на усах которого бешено болтались мелкие лодочки. Рыбы в земном понимании на Мау не водилось, и фигурки гребцов в этих скорлупках большей частью принадлежали сборщикам лохов, проверявших с утра расставленные накануне ловушки. Судя по их количеству, большой город требовал много еды, и конкретно в данном случае — много свежих лохов.

Арракис надвинулся. Я с интересом разглядывал спускающуюся к воде с высокого берега широкую лестницу, обозначавшую, по-видимому, центральные, наиболее престижные причалы города — ровную щетку плавающих понтонов с немногочисленными крупными судами, ошвартованными на них. Сам город было видно плохо. Он прятался за высоким обрывистым берегом, вознося над ним густой частокол уже знакомых мне крутобоких крыш. Ровная балюстрада, отходившая от лестницы в обе стороны вдоль обрыва, вероятно, ограждала городскую набережную. Вдали, ближе к мосту, темным пятном виднелся грузовой порт, полный оживленного движения. Мы прошли немного выше по течению, дожидаясь, пока торопливо отойдет от причала напомнившее мне земную баржу, невысокое судно с широкой палубой, заполненной праздным людом — вероятно, пассажирами. Капитан дождался, пока то не спеша наберет ход, устремляясь куда-то поперек реки, и повернул нашу яхту к берегу.

Пора. Мне уже подробно расписали наши дальнейшие действия. Кто и в каком порядке сходит на берег, куда мы направляемся после этого, что обязан делать каждый из нас. Уже испытав однажды подлое нападение скелле — и это только после того, как я очнулся, а сколько их было до того — я с искренним вниманием отнесся ко всем предостережениям Сама, почему-то уверенного, что я непременно наплюю на все его рекомендации, едва только сойду с судна. Терпеливо объясняя мне все нюансы, он периодически вздыхал, явно переживая, что его просчитанные объяснения тратятся впустую. И напрасно. Я не видел причин, почему не ориентирующийся в местных реалиях турист должен нарушать, очевидно, выстраданные давним и обширным опытом правила.

Тем не менее пробравшись через запутанный лабиринт яхтенной надстройки, я умудрился опоздать и появился на причале, когда мои новые родичи вместе с охраной уже спустились и вынуждены были остановиться, дожидаясь. Видимо, Сам знал того меня, которым я был раньше, даже лучше меня самого. Впрочем, я не испытывал никакого чувства вины. Великолепное утро. Ни с чем не сравнимый запах реки. Новый чужой город впереди. Возбуждение и любопытство переполняли меня, я не мог себе вообразить, какая опасность может угрожать сильнейшей скелле, которой была моя жена, и мне. В кармане притаились пара кристаллов, на случай если меня не коснется тень чужого искусства — с их помощью я тоже был способен удивить потенциальных нападающих. О предстоящем визите в храм я не беспокоился, и виной тому в который раз были эмоции затаившегося в глубине моей личности забытого меня — похоже, храм вызывал у того меня скорее любопытство, чем какие-либо опасения.

Когда процессия зашагала вперед и вверх по лестнице, я ощутил некую неловкость — вокруг нас двигалась цепь настоящей охраны, призванной не допустить случайного беспокойства моей супруги. Похоже, ее гнев был главной угрозой всему живому вокруг. Как иначе объяснить внезапно обнаруженную на лестнице городскую стражу, энергичными толчками разгонявшую любопытных так, что собственные охранники Сама были вынуждены лишь демонстрировать свою решительность и готовность к действиям на случай, если бы какой-нибудь зевака прорвался сквозь строй городских. Таких, впрочем, не обнаруживалось. В итоге я чувствовал себя кинозвездой, вышагивающей по ковровой дорожке, — со всех сторон ко мне липли любопытные взгляды, по счастью, в массе своей тут же терявшие всякий интерес к моей персоне, и виной тому было присутствие рядом Аны. Вот кого разглядывали тысячи глаз!

Город распахнулся передо мной, стоило наконец преодолеть длинный ряд ступеней. В тот же миг я почувствовал взгляды, которые адресовались персонально мне, невзирая на красавицу скелле рядом. Две девушки в одинаковых длинных темных накидках, молоденькие и любопытные, всматривались в меня так, как будто мы были знакомы. Они стояли немного в стороне от лестницы, положив руки на перила ограждения набережной, — прямые и как будто невозмутимые, но их позы и то, как одна из них повернула голову, всматриваясь, говорили о том, что все их внимание обращено только на меня. Девушки, кстати, были вполне симпатичные, светлокожие, привычного мне уже индейского облика, одна только была немного повыше и с почти земными чертами лица, вторая — невысокая, но с правильной изящной фигуркой.

Я улыбнулся им и в следующее мгновение почувствовал, как словно мигнул, удвоился привычный звон в ушах, который я ощущал в присутствии Аны, — скелле! В глубине души шевельнулся недовольный этим вниманием забытый Илья.

На секунду замерев, я всмотрелся в их лица: может быть, я знал их раньше? Одеты они по-разному, тщательно и аккуратно, но сверху на них явно неуместные накидки, от которых воняло школьной формой. Для служивых скелле они слишком молоды и слишком, как по мне, человечны — я не заметил той высокомерной холодной отстраненности, которая была порой свойственна Ане. В глазах почти детское искреннее любопытство. Вероятно, студенты, живущие до поры в закрытом мирке университета, — в противном случае любая молодая женщина уже научилась бы скрывать свой интерес. Эти же были совершенно непосредственны.

Их лица сначала замерзли, потеряв искренность, затем как будто вытянулись от испуга, все также прикипев взглядами ко мне. С чего бы это? Чего такого ужасного они увидели?

— Студентки. Не обращай внимания, — тихо бросила Ана.

— Ага, — буркнул я, мельком взглянув на супругу: еще решит, что я интересуюсь симпатичными молодыми девушками, и тут же забыл о них, поглощенный чужим городом.

Честно говоря, большого впечатления он не производил. По моим внутренним часам я был только что из Москвы, и после мрачного осеннего мегаполиса, погружающегося в пучину последних предзимних дождей, Арракис казался небольшим южным районным центром, полным солнца и приветливых аборигенов, ведущих свои дела без спешки и столичной суеты. Необычная архитектура и беспорядочная застройка усиливали впечатление чертами экзотики и невольно заставляли ощущать себя заправским туристом. Живописно выглядящие торговые и купеческие дома, обильно украшенные разноцветными вымпелами и флагами, манили распахнутыми дверями.

Однако наша процессия целеустремленно двигалась по намеченному маршруту, через некоторое время окончательно запутав меня постоянным лавированием среди появившихся в глубине города крупных построек совершенно иного стиля — они занимали большую площадь и отличались наличием обязательного внутреннего двора и выраженных башен по углам. Благодаря своим размерам, такие строения виделись мне, привычному к земным порядкам, законченными небольшими кварталами, затейливо раскинутые проходы между которыми, наполненные тенями, напомнили сеть узких улочек старых южных городов Европы.

Путешествие продлилось недолго, и вскоре я прошел через гостеприимно распахнутые ворота городской резиденции семьи Ур. Вокруг воцарилась суета — часть охраны направлялась обратно на яхту, другая часть, усиленная местными стражами, небольшими группами уходила еще куда-то, Ана растворилась в глубине одной из башен вместе с ребенком, кормилицей и еще какими-то крайне нужными тетками, Сам с озабоченным видом выслушивал незнакомого толстяка, и на мгновение я оказался один, однако не успел этим воспользоваться. Ко мне подошел мрачный темнокожий дворецкий, как я его назвал из-за почти форменной одежды цветов семьи, и не тратя много слов, велел следовать за ним, направившись к одной из угловых башен. Несколько коридоров и пару лестничных маршей спустя я стоял на толстом ковре в небольшом зале, отделанном деревянными панелями, и рассматривал через широкое окно видневшуюся в проходе между соседними зданиями просторную площадь. Дворецкий оставил на маленьком столике в углу кувшин с разведенной пастилой и исчез, успев на прощанье подтвердить мою догадку.

— Это что, храм? — спросил я, указывая на идеально круглую плиту, раскинувшуюся почти во всю ширину площади.

— Его остатки. То, что не смыло водой во время Катастрофы, — равнодушно ответил тот и вышел, не дав мне удовлетворить мое любопытство.

Сверкающая под утренним солнцем, кажется, немного выпуклая, почти белая плита возвышалась над площадью невысоким пьедесталом. Люди уделяли ей мало внимания, просто прогуливаясь, общаясь или целеустремленно шагая через открытое пространство по своим делам. Храм напоминал археологический объект, памятник былого, а не живой центр культа. Местные, скорее всего, вообще не обращали на него большого внимания, терпя его присутствие как дармовую мостовую, и не более. Насколько я понял объяснения Аны, какое-то значение он сохранил только в среде скелле, и то среди того узкого слоя, который еще помнил древние легенды и обеты, дававшиеся членами Ордена в древности.

Вдали через площадь я заметил знакомых охранников, как будто невзначай остановившихся в одном из проходов, ведущих на площадь. Ясно. Значит, скоро меня позовут. Если бы не эффекты, которые, по всей видимости, проявят себя, стоит мне забраться на этот диск, я наплевал бы на ухищрения Сама и уже давно выбрался на площадь. На мой взгляд, она выглядела образцом безмятежности и спокойствия.

Скрипнула дверь, я обернулся — Ана.

— Пойдем, эль. Посмотрим, что стоят древние легенды. — Она улыбалась.

— Честно говоря, я не уверен, что вообще что-нибудь произойдет! — ответил я, подходя к жене.

Она глубоко вздохнула, ее взгляд вновь стал озабоченным.

— Что-нибудь точно произойдет! Можешь не сомневаться. Город еще помнит твой первый визит. Бухнуло так, что за рекой слышали.

— Не понял. Чего бухнуло? — обеспокоился я, вышагивая следом за Аной по лестницам.

— Никто не знает. Звук такой, как удар по металлу. Гудящий.

Я порылся в памяти — похоже, слово «колокол» в языке Мау отсутствовало или, скорее всего, мною забыто, и я промолчал. Ладно, сейчас разберемся. Поживем — увидим!

***

Едва прибывшие в окружении охраны и городских стражников исчезли в лабиринтах города, Фар обернулась к Оноре.

— Так! Рассказывай!

— Что? Чего рассказывать?

— Кто такой этот лысый? Он правда мун? Откуда ты его знаешь?

Онора поджала губы и отвечала так, как будто сообщала очевидные вещи проспавшей все события в городе подруге:

— Я видела его лично. Когда ты загорала у родителей — если ты помнишь, меня-то из интерната никто не отпустил — я сопровождала куратора вместе с одной девочкой, ты ее не знаешь. — Она оглянулась, как будто ожидая увидеть куда-то запропастившуюся Орост. — Мы были на площади. Ну, ты знаешь, там, где остатки древнего храма.

— И? — Фар буквально изнывала от нетерпения. Неужели она, наслаждаясь заслуженными каникулами, пропустила что-то реально важное?

— Короче. Я не обращала на него внимания, пока Орост не сказала что-то вроде: «Это он»! Он тогда был волосатый, с такой прической хвостиком, как у этих бандитов из Облачного края.

— У него что же, и на лице росли волосы?

— Не-т, — озадаченно протянула подруга. — С чего ты взяла? — Она недовольно нахмурилась. — Не перебивай! Я сначала не поняла, о ком она, но потом бухнуло так, что земля загудела. Я даже испугалась немного, и тогда я его увидела — он стоял на коленях рядом с плитой храма. И рядом с ним был Сам.

Онора замолчала.

— И это все?! — удивилась Фар. — Что было дальше?!

— Помню, что он посмотрел на нас. Дальше куратор велела нам молчать и никому не рассказывать, что мы там были и что мы там видели. Она нас сразу же увела оттуда. Так что и рассказывать больше нечего. Если бы не Сам, я бы его ни за что не узнала сейчас!

Фар задумалась. Как это у нее часто бывало, ее мысли сразу же обращались в слова:

— Значит, он уже был у храма и там что-то произошло. Возможно, он решил вернуться и это обеспокоило сестер. Но почему он стал лысым? И не просто лысым! Ты заметила, у него даже бровей нет!

— Ага, — согласилась подруга. — Я же говорю, я его без Сама и не узнала бы. Хотя он все равно заметный — высокий. Видела, какое у него лицо? Чужое совсем, узкое. И глаза светлые. Интересно, а все мун такие? — Она прищурилась. — В чем-то я Ану понимаю. Он больше похож на древних, чем наши мужчины. Только вот кожа совсем белая! Я светлее и не видела никогда.

Девушки стояли потерянные на том же месте, где их оставила куратор. Какое-то время, занятые обсуждением закончившегося представления, они обращали мало внимания на происходящее вокруг, но вскоре обнаружили себя выдохшимися и растерянными. Где куратор? Что им делать? Торчать и дальше под начинающим набирать жар светилом? Или найти местечко поудобнее? В тот же миг, как они решили, что проявили достаточное терпение и выдержку и имеют полное право посетить лавку и выпить по чашечке настоя водорослей, появилась Орост.

Куратор выглядела привычно невозмутимой, но по мелким признакам было ясно, что она чем-то взволнована.

— Следуйте за мной. — Орост была немногословна.

Устремившись за развернувшейся вновь вглубь города скелле, Фар попыталась на ходу выведать, что происходит:

— Куратор! Так это что, из-за Уров такая суета?

Какое-то время Орост молчала, делая вид, что не слышит вопросов спутницы, но стоило им оторваться от суеты набережной, окунувшись в тенистые лабиринты центра города, она остановилась.

— Так, девочки. Если уж вас впутали во все это, то я полагаю, что кое-что вам все же надлежит знать.

Если бы гениальный скульптор решил запечатлеть в мраморе композицию с говорящим названием «Внимание», ему следовало выбрать лица подруг в этот момент.

— Суета, как вы это назвали, вовсе не из-за Уров. — Она поджала губы, нахмурилась. — Хотя я не уверена, что-то там сестры скрывают. Но, по большому счету, главное — другое! Сопровождающий Ану — эль! Самый настоящий!

На мгновение воцарилось молчание. Новость казалась слишком невероятной, и спустя несколько ударов сердца Онора, в очередной раз презрев этикет, выпалила:

— Откуда это известно?!

Куратор помолчала, ее глаза сузились, пристально всматриваясь в подопечных, наконец, она, по-видимому, решилась:

— Скелле с востока каким-то образом определили это совершенно точно. Во всяком случае, они объявили его личность неприкосновенной и поклялись всеми силами помогать ему. Вы же помните Устав — он, между прочим, у нас одинаков. — Орост многозначительно замолчала.

Для ошарашенных студенток неожиданно открылись слова даваемой всеми скелле присяги, прежде считавшиеся неуклюжей древней формулой, не имеющей практического смысла: «… и, если понадобится, отдать жизни и все свои силы служению тем, кто следует дорогой богов»! Эти слова помнили все скелле, но до сих пор это была абстракция, далекая от реальных нужд и забот Ордена. «Теми, кто следует дорогой богов» называли элей, мифических пришельцев из иных миров, загадочных чужих, от которых остались одни легенды, такие же мутные и неправдоподобные, как и легенды о богах.

Медленно и неохотно в возбужденном разуме будущих скелле вставали на свои места кусочки загадки: странный облик незнакомца; внимание к нему могущественной семьи древних аристократов; слухи о связи между ним и Аной — одной из сильнейших скелле на Мау; суета сестер вокруг его появления; наконец, тот факт, что храм ясно дал понять, что узнает того, кто пришел. От внезапного открытия по телу Фар пробежали мурашки — накануне ты зубришь надоевшую анатомию, а сегодня ты почти прикасаешься к величайшему таинству Мау, оказываешься в нескольких шагах от невозможного.

— И что теперь делать? — тихо прошептала она.

— А тебе не ясно? — Орост вновь превратилась в преподавателя по химии, кем она и была в университете, — Если он пришел сюда, он пришел в храм.

— Но нам-то что делать?

— Наше место рядом. Мы идем к храму и выполним свой долг.

— Долг? — слово неприятно резануло ухо Фар. — А если он туда не пойдет? Что, если он решит отдохнуть с дороги, поспать, осмотреться? — Только что она была свободной, беспечной, могущественной волшебницей, элитой элит, и вот, здравствуйте — ты что-то там должна неизвестно кому.

— Вы, девочки, не представляете, какая здесь каша варится! Котелок надо либо немедленно снять с плиты, либо закончить начатое. Это как на войне — вы же помните лекции по боевому искусству — если армии выступили, то они должны найти друг друга и сразиться. Битва начинается не тогда, когда ударят первые боевые маги, а тогда, когда интенданты начинают закупку продовольствия для марша еще даже не собравшейся армии. Если солдат не отправить в бой, а оставить в ожидании — они сначала все сожрут, станут безобразничать, а потом разбегутся.