Феникс

— Может быть, вы объясните причину такой спешки? Мы, по сути, еще и не начинали говорить. Вы проделали неблизкий путь, но так ничего нового и не сообщили. Что происходит?

Монашка замялась, вновь посмотрела на море, повернулась ко мне.

— Ну, я думаю, вы догадываетесь. Мы не рассчитывали, что ваша супруга будет здесь, а она оказалась необыкновенно стремительна. По ряду причин — вы их знаете — наша встреча сейчас невозможна. Ана публично поклялась сжечь монастырь. И мы вынуждены, — она всмотрелась в тень моего капюшона, — отнестись к этому предельно серьезно.

Я оглянулся. Неподалеку мялась на ветру Длинная, не сводя с меня ненавидящего взгляда, чуть дальше стояла Короткая в сопровождении уже виденного мною матроса, на заднем плане у начала длинной лестницы, ведущей к причалам внизу, застыл мрачный Сурхил. Заметив мой взгляд, он замахал рукой, что-то показывая. Если бы не слова гостьи, я бы ни за что не догадался, что происходит и что могут значить эти ужимки начальника охраны. Откуда все эти люди знают о прибытии супруги?

— Хорошо. Не буду настаивать. Предлагаю вернуться к этому разговору позже, если вы не возражаете, — дипломатично ответил я, уже погруженный в неожиданную новость. Интересно же увидеть женщину — заметьте, необыкновенно красивую, если судить по снимкам в планшете, — которая, по уверению окружающих, моя жена и мать моего ребенка.

— Прекрасно. Приятно было познакомиться, эль Илия.

— Мне тоже. Благополучного вам возвращения, сестра Ир.

Гостья, не говоря больше ни слова, быстро зашагала, что-то бросив на ходу Длинной, к лестнице. Я отвернулся, рассматривая залив внизу и длинный утес противоположного берега, скрывавший подходы с севера. В этот момент острое жесткое жало, похожее по ощущениям на выстрел, ударило меня в затылок.

Тело охватил невыносимый жар, странно сочетающийся с трясучим ознобом, заставившим встать торчком несуществующие волосы на руках. Меня затрясло в буквальном смысле этого слова, я медленно повернулся, чтобы обнаружить рухнувшую Длинную, стоящую над ней с искаженным лицом сестру Ир и бегущую к нам Короткую. Терпеть невыносимую лихорадку стало совершенно невозможно, и я, толком не осознавая, что делаю, сбросил липкое возбуждение в сторону темно-синей воды залива, чтобы с немалым удивлением уставиться на последствия этого действа. Воздух на всем протяжении пятидесятиметрового отрезка до поверхности моря исказился, ломая очертания скал напротив, и уперся в могучий фонтан воды, выстреливший с оглушительным хлопком из безмятежного залива. Я ошалело следил, как сыпется вниз в центр расширяющегося кипящего круга взлетевшая вода, как что-то кричат внизу люди на палубе орденского судна, как несется стремглав вниз по береговой лестнице матрос гостей.

Лихорадка ушла. Сестра Ир, очевидно, была в ярости, но сдерживалась, закусив губу и нависнув над безмятежно разбросавшейся по дорожке, потерявшей сознание Длинной. Что-то внутри ожило на эти краткие мгновения, я успел вспомнить страшную боль, связанную с этими людьми, — такую сильную, что я почти наслаждался своим текущим взъерошенным состоянием. Поморщившись, переживая приступ чудовищного воспоминания, я открыл глаза и обнаружил ужас в лице гостьи, уставившейся на меня.

— Что?! — раздраженно вырвалось из меня.

Сестра Ир попятилась, но ответила:

— Я не думала, что она настолько глупа! Идиотка! Что теперь делать?! — Она бросила взгляд на по-прежнему пустое море. Внизу расползалось пятно пены на месте недавнего гейзера. Похоже, что сестра была в совершенном отчаянии.

— Лучше всего сейчас уехать, и как можно быстрее. — Во мне проснулось злобное раздражение, очевидно, такое же наследие забытого меня, как и почти все мои эмоции.

— Эль! Это не мы! — выкрикнула Короткая, на что сестра Ир тихо прошипела:

— Поздно, дура! Куда ты смотрела?!

Мне нестерпимо хотелось избавиться от них. Они раздражали и мешали — меня ждала встреча с человеком, который, вероятно, очень много для меня значил, а я был в совершенно неадекватном состоянии. Какие-то чужие эмоции, внезапно навалившаяся усталость, даже странный неприятный страх — хотелось вернуться в свое, ставшее уже привычным состояние окруженного заботой и вниманием любопытного овоща.

Неожиданно выяснилось, что пока я, застыв на площадке опустевшей беседки, собирался с мыслями и переживаниями, переваривая странные ощущения, нахлынувшие в результате подлой атаки, другие действовали быстро и по делу. Очнувшись от нежданных эмоций, я увидел потешную процессию, бодро двигающуюся вниз по лестнице — сестра Ир впереди, за ней пара матросов, тащивших так и не очнувшуюся Длинную — Короткой не было видно, а позади Сурхил с парой наших охранников — немного поодаль, но неотвязно сопровождающий покидающих нас гостей.

Я неприятно удивился. Настолько отключиться от происходящего рядом со мной — было невероятно. Никогда раньше я не отличался излишней эмоциональностью. Вероятно, сказывалось мое состояние. Мне казалось, что в краткий миг лихорадки я был на грани того, чтобы все вспомнить. Более того, мне казалось, что я уже вспомнил, просто все так быстро закончилось, что воспоминания не успели зацепиться за новую реальность.

— Илия?

Я обернулся.

— А, Дара! — Я обрадовался подошедшей женщине. — Гости уже покидают нас.

— Таких гостей нам и даром не надо! — недовольно буркнула она. — Ты как, Илия? Мне сказали, ты злился.

— Кто сказал? И почему это он решил, что я злился? — Меня отпустило, и я с улыбкой разглядывал Дару.

— Ну как же?! Бабахнуло-то как!

Я рассмеялся.

— Это так, побочный эффект! Не обращай внимания. Одна из сестер оказалась чересчур самонадеянной и нетерпеливой. Честно говоря, не ожидал ничего подобного. Так все спокойно было. — Со вздохом я посмотрел на море. — Кстати, они уверены, что Ана где-то рядом. С чего бы это?

— Как это с чего? Яхта уже, почитай, как на подходе. Если эти не поторопятся, то отправятся рыбу кормить.

— Откуда ты знаешь, что на подходе?

— Так видно же ее! — Она посмотрела на мое непонимающее выражение лица и пояснила: — На той стороне пост есть. — Она кивнула в сторону бухты. — Там всегда человек дежурит, это старинное правило. Вон, видишь мачту? — рукой показала Дара на непонятную мне палку, торчащую на далеком противоположном от меня утесе, замыкавшем бухту, с болтающимися на ветру цветными флажками. — Сигнал уже давно подняли, сразу, как только заметили.

Внизу спешно удалялось судно Ордена. Описав пологую циркуляцию, почти во всю ширину узкого залива, яхта, набирая ход, устремилась прочь. Людей на палубе видно не было.

Едва только первые волны открытого моря взорвались облаками брызг, встречая выскочившее им навстречу судно, как из-за каменистого склона появилось другое, смутно знакомое — длинный темный корпус и такая же длинная, почти во всю длину палубы надстройка. Яхта Уров. Ошибиться было невозможно — в отличие от орденской яхты, на невысокой мачте бились три длинных вымпела цветов семьи — значит, Владыка на борту.

Незваные гости, не меняя курса, уходили в море, забирая к югу. Уры рванули наперерез, но было ясно, что догнать беглецов они уже не успевали: суда обладали сравнимой скоростью, и, возможно, у Уров и был шанс настигнуть не желающих встречи с ними монашек, но это могло занять очень много времени. Какое-то время яхты шли вместе, затем судно Сама отвернуло и начало длинный разворот к родной гавани.

— Ну что, пошли встречать? — спросил я Дару.

— Мне нельзя на причал. Я здесь подожду Хозяйку.

— А почему на причал нельзя?

Дара равнодушно пожала плечами.

— Так принято. У каждого свое место в доме. Пока хозяин или Владыка не велел, то нечего шляться там, где тебе не место.

— Логично, — согласился я, подумал и добавил: — Но я же тоже вроде хозяина? Так?

— Конечно, Илия! — почему-то испугалась женщина.

— А раз так, то пошли. Мне с тобой спокойней. Прикроешь меня, если что.

— Как скажете, — по-моему обрадованно ответила моя опекунша, и мы зашагали к лестнице.

5

Считается, что женщины от природы более эмоциональны. Это не совсем так. Их разум мало отличается от мужского, но плавает он в совершенно других морях. Если мысль у мужчины — стремительный фрегат, рассекающий морскую гладь, то у женщины — это тот же корабль, но болтающийся на валах океанской зыби под переменчивым небом, готовым в любой момент обрушить на сверкающую под ласковым солнцем палубу снежный шквал. Когда девочка, наделенная даром — будущая скелле — взрослеет, то растет вместе с ее природной сущностью и размер зыби вокруг фрегата сознания. Даже искрящаяся под солнцем водяная гора может быть украшена пенным гребнем, обдающим лица окружающих ледяными брызгами. И то, что считается обычным делом для простых женщин, смертельно опасно для избранных. Незримыми связями свободный изначально корабль оказывается спутан с болтающимися в небе аэростатами, мечущимися по волнам буями и огромными тяжелыми сетями, скрыто бороздящими глубины океана. Одно неловкое движение капитана, управляющего судном на непокорной стихии, и скачет рывком воздушный шар, якоря цепляются за подводные скалы, ныряют захлебываясь под воду разноцветные буйки. Сколько деревень было сожжено и сколько людей погибло из-за неосознанного движения разума одаренных девочек, волею судьбы не обнаруженных вовремя старшими скелле.

Огромная часть воспитания потенциальных волшебниц, особенно в раннем возрасте, — бесконечная муштра и дрессировка, направленные на то, чтобы капитан будущего фрегата научился править кораблем неосознанно, рефлекторно, сохраняя его на верном курсе независимо от бушующего вокруг океана. Да и сам океан не остается прежним — особыми упражнениями, приемами, а позже и прямым воздействием на гормональную систему будущие скелле учатся делать его размеренно скучным и предсказуемо стабильным. Только так можно овладеть собственным даром или проклятием, как кому повезет. Только так скелле могут научиться применять его тогда, когда они сами решат это сделать, а не тогда, когда внезапно натянувшаяся связь, например во сне, разнесет в клочья комнату вокруг спящей девочки вместе со всеми ее обитателями.

И это еще не все. Успешно освоившая, честнее сказать, пережившая подобное воспитание женщина уже может считаться скелле — конечно же, после того, как даст присягу Ордену. Но для того, чтобы не просто справиться с сомнительным даром, а еще и научиться эффективно владеть им, требуются долгие годы тренировок совершенно иного рода, чем-то напоминающие обучение игре на музыкальном инструменте — гаммы, гаммы и еще много раз гаммы. К несчастью, и здесь есть большая проблема. Она в том, что инструмент у каждого свой — уникальный. И порой никто до определенной степени не может помочь ученице, как мастер игры на рояле иногда ничего не может подсказать тому, кто стремится освоить индийский ситар.

Истинные скелле — те, кто пусть и не в совершенстве, но овладел искусством, и составляют ядро Ордена. Эти женщины — суровые ветераны сражений с собственной природой, то, что пугает и власти, и обывателей своей нечеловеческой мощью и искаженной психикой. Они в любой момент готовы решительно защищать то, чему дали обет, вступая в Орден. Их незримое присутствие ощущается повсюду — и в экономике, и в военном деле и политике. Пусть оно и бывает чаще всего пассивным, как присутствие ядерного оружия, но от этого кажется только еще более пугающим.

Скелле никогда не смогли бы сохранить свое влияние, если бы оно основывалось лишь на страхе. Была еще одна часть владеющих искусством, которая, по мнению многих, отыскала свое истинное предназначение. Еще давно, задолго до Катастрофы и Второго Поворота, скелле были просто монашеским орденом, посвятившим себя медицине и помощи людям. Те из них, кто оказался не только достаточно талантливыми, чтобы справиться с даром, но и достаточно сообразительными, отправлялись в Университет. В далекой древности это почтенное учебное заведение было полным соответствием земных тезок, давая студентам знания в целом наборе гуманитарных и точных наук. После Второго Поворота и запрета артефактной магии Университет быстро угас, съежившись до медицинского факультета. Тот технологический уровень, на который откатилось человечество Мау после Катастрофы, уже не требовал настолько глубоких знаний, как до нее. К счастью, это не коснулось человеческой природы. Она осталась такой же сложной, как и у высокомерных повелителей науки древнего мира. Как результат — медицина сохранила свое значение и осталась последним прибежищем высших знаний о природе, оказавшихся на этот раз полностью в руках новой касты избранных — скелле.

Ана в свое время была не просто лучшей выпускницей Университета, но и специализировалась на самой тонкой и малоизученной материи человеческого организма — на нервной системе. Она была не просто талантливой девочкой, легко обуздавшей опасную стихию, но и редким знающим специалистом. Некоторые девушки, не преуспевшие до такой степени в овладении искусством и знанием, зло поговаривали, что эта специализация всего лишь делает из нее более неуловимого и изощренного убийцу. Их раздражение и зависть были более чем оправданы — мало того, что Ана талантлива, принадлежала к одному из древнейших аристократических родов, так она еще и фантастически красива. Потомок древних, темнокожий чистокровный аристократ, она и не пыталась преодолеть барьер, который сам собой вырос между ней и основной массой скелле. Отношения с Орденом не заладились с самого начала, послужив основой для некоторой фронды, зародившейся среди немногочисленных наследников древней крови, в которую она по молодости окунулась с головой.

Сейчас она внешне оставалась спокойной. Было ясно, что догнать яхту непрошеных гостей быстро не удастся. Да и исход такой погони без Ильи был бы сомнителен. Поэтому она никак не отреагировала на распоряжение отца разворачиваться и идти в гавань, домой. Внутренне она чувствовала, что ей скоро понадобится своеобразная медитация — специальное упражнение для погашения разбалансированного сознания. Обычные яростные проклятия в адрес беглецов могли бы вполне помочь справиться с гневом нормальной женщине, но не скелле. Неизвестно, для кого эта неконтролируемая буря сознания была более опасна, для окружающих или для нее самой.

Мысли вновь вернулись к Илье. Сообщение было кратким — он очнулся, понимает, что ему говорят, сам почти не говорит, бродит по имению. В каком он состоянии на самом деле, чем закончился визит тех, кто сейчас уходил в море, обдаваемый солеными брызгами, что там вообще происходит?

Яхта окончательно развернулась к берегу. Сразу же стало полегче — ветер перестал швырять на палубу мелкую соленую пыль, да и рубка отцовского судна надежно прикрыла от него. Знакомые скалы родной гавани неумолимо надвигались, и, последний раз качнувшись на океанской волне, судно вкатилось на ее загривке в узкую каменистую пасть гавани. Показались причалы и длинная лестница, прилепившаяся к скалистому обрыву. По ближайшему пирсу метнулись матросы — береговая команда. Кроме них, на самом краю застыла пара неясных фигур — невысокая женщина, кажется, Сурдара, пряталась за худым длинным силуэтом неизвестного в парадном сюртуке семьи, накинутом на какие-то дешевые тряпки. Голова незнакомца таилась в темноте накинутого просторного капюшона зеленой рубахи, как у тех, которыми пользовались горцы. Что за чучело?!

Сердце ответило раньше, чем в этом убедился разум, — это он, Илья! Неужели все благополучно завершилось и ему удалось выкарабкаться из чудовищного катаклизма?

Пока швартовалось судно, носились по палубе матросы, аккуратно огибая застывшую у борта фигуру скелле, она не отрываясь смотрела на знакомого незнакомца. Что-то было не так. Он видел ее, он жадно смотрел на нее, но ни следа улыбки на его лице, ни попытки поприветствовать — хотя бы взмахом руки.

Спустился отец и молча встал рядом. На берегу был Илья, но какой-то странный, он вел себя как чужой — стоял и терпеливо дожидался, пока уставшая яхта окончательно замрет, притянутая паутиной канатов к причалу. С явным любопытством вертел головой, то и дело посматривая на Ану смутно знакомым взглядом. Неожиданно она поняла: из-за привычки она не сразу узнала этот быстрый, немного смущенный интерес — так смотрели на нее незнакомые молодые люди из благородных, не в силах отвести взгляд и смущаясь своей слабости. Сердцу вновь стало беспокойно, шевельнулось искусство, и пришлось аккуратными дыхательными упражнениями корректировать баланс. Отец, похоже, ничего не заметил. Во всяком случае, он стоял молча, без комментариев, похоже, немного смущенный — на берегу его ждал человек, которому он был обязан жизнью своей и своего внука. А Ана опасалась, что тот, стоящий на берегу, заплатил за это более высокую цену, чем они надеялись.

Сбросили сходни, что-то прокричал матрос, возившийся с ними, и сбежал на берег. Илья взмахнул рукой и двинулся к узкому мостику. За ним двигалась, прячась от взгляда Аны, как от пулемета, Сурдара. Отец посторонился, пропуская напряженную дочь вперед, и Ана не спеша сошла на причал.

Под тенью капюшона прятались знакомые черты, стертые выгоревшей растительностью — от бровей не осталось ничего, только изгиб глазных дуг напоминал о месте, где они должны были быть. Едва Ана сошла на берег, как лицо Ильи ощутимо напряглось, он замер хмурясь и как будто к чему-то прислушиваясь, потом сделал осторожный шаг вперед и опять остановился, явно чем-то озадаченный. Девушка подняла руку и сбросила раздражавший ее капюшон, на солнце блеснул совершенно голый, безволосый шар головы.

— Лысый! — нерадостно улыбаясь, как будто дразня, заявила Ана, и в тот же момент неожиданно лицо парня дрогнуло, и он каким-то судорожным движением обнял ее.

На минуту все замерло. Ане казалось, что даже ветер утих и перестал поскрипывать борт яхты. Позади негромко прокашлялся отец, и Илья отодвинулся в сторону. Не обращая никакого внимания на остальных, он, будто бы с трудом подбирая слова, с паузами произнес:

— Все не так! Я не то, что ты видишь. — Он улыбнулся, заметив напряжение в лице девушки, и добавил: — Это не конец, а начало, я в этом смысле. И благодаря тебе теперь я в этом уверен.

Звучал он путано и непонятно, к тому же в его речи вновь прорезался давно уже исчезнувший акцент.

— Ничего не понимаю! — Озадаченная Ана не чувствовала никакого облегчения, напротив, невнятные слова Ильи беспокоили и пугали. — Давай отложим объяснения. — Ее глаза сузились. — Что здесь делали эти сучки из Ордена?! — Она огляделась, сообразила, что по-прежнему стоит на самом краю сходней под пристальными взглядами матросов, Сурдары, отца и бог знает кого еще, кивнула в сторону лестницы. — Пойдем. Наверху все объяснишь.

Под взглядом скелле матросы испарились, как роса на жарком солнце, служанка еще более съежилась и сдвинулась, прячась за парнем.

Илья кивнул и собрался уже двигаться, когда Ана остановилась, с нарастающим беспокойством начиная догадываться о происходящем.

— С отцом не хочешь поздороваться?

Сам уже спустился и теперь стоял рядом с дочерью мрачный как туча.

— Извините. Здравствуйте! — Илья кивнул Саму как будто между делом.

Ана поймала недоуменный взгляд отца.

— Здравствуй, Илья. Иди с дочкой объясняйся. Поговорим потом, — быстро сориентировался тот.

Знакомо побежали под ногами побелевшие на солнце и ветрах ступеньки лестницы. Ана шагала впереди, Илья держался рядом, иногда неловко дотрагиваясь до ее руки, позади сопела испуганная Сурдара. Гладь изогнутого залива постепенно уходила вниз, съеживаясь, немного позже по взбирающимся вверх людям ударил свежий порыв морского ветра, и Ана не выдержала, обернулась.

— Сурдара, что ты здесь делаешь?

— Господин Илия распорядился, чтобы я сопровождала его.

— Зачем? — Ана вопросительно уставилась на парня.

Тот беззаботно обернулся, пожал плечами, провел ладонью по своей макушке и, набросив обратно просторный капюшон, отчего его лицо превратилось в таинственный барельеф, ответил:

— Давай сначала объясню кое-что. Просил, значит, мне это нужно.

Он посмотрел наверх, окинул взглядом открывавшийся вид и добавил:

— Пойдем, надо поговорить. — Он кивнул замершей служанке. — Спасибо, Сурдара! Ты мне очень помогла.

Ана поймала себя на том, что бессознательно напряглась, как будто рядом стоял не родной человек, а опасный незнакомец. Она посторонилась, пропуская отправленную взмахом руки Сурдару, дождалась, когда та исчезла, мелькнув на фоне синевы неба, и обернулась к Илье.

— Что происходит? Что здесь делали эти твари?!

— Это неважно! Расскажу позже. Надо кое-что другое прояснить. — Илья всмотрелся в край обрыва над головой и неожиданно предложил: — Там беседка есть над обрывом. Пойдем туда, поговорим. Не хочу сейчас под крышу — хреновато мне.

Не зря многие называли скелле бездушными машинами — вместо того, чтобы обрушиться на странно изменившегося парня градом вопросов, Ана молча развернулась и направилась вверх, не произнеся больше ни слова. Никто на свете, кроме таких, как она, не мог знать, сколько боли и страдания стояло за этим жизненно необходимым хладнокровием и внешней невозмутимостью. Хотя почему внешней — природа скелле требовала оставаться внутренне спокойной и взвешенной, насколько это возможно, при любых обстоятельствах, не позволяя древним инстинктам и рефлексам вмешиваться в работу сознания.

Увы, наше тело не в нашей власти! Во всяком случае, не целиком. Древние отделы мозга, доставшиеся от бесконечной череды далеких предков, живут своей жизнью. В крови Аны бушевала настоящая химическая буря, спровоцированная потоком событий — недавней погоней, странным поведением мужа и ожиданием непонятного разговора, по-видимому, такого важного для Ильи. Контролировать себя становилось все труднее и труднее, и Ана беспокоилась уже не столько о предстоящих известиях, сколько о необходимости немедленного уединения, чтобы срочно вернуть стремительно исчезающий баланс. Сзади пыхтел отставший на пару шагов парень, но Ана неслась уже к другой цели, мимо беседки. Там, на краю сходящихся углом скал берегового обрыва и бухты была каменная площадка, которую она часто использовала для специальных упражнений. Обычно это происходило ночами, в темноте, чтобы не привлекать внимания лишних глаз, но сейчас времени и терпения не оставалось — еще немного, и она разнесет здесь все! Поговорить ему надо!

Она пролетела оставшиеся марши лестницы, длинную тропу, мощенную обломками камня, обогнула беседку, взмахом руки потребовав от Ильи оставаться на месте, и выскочила на знакомый ступенчатый камень, немного выдававшийся над скалой.

6

Ана показалась мне ослепительно красивой. Несмотря на то, что я уже видел ее на фотографиях, реальность оказалась намного сильней. Современный человек на Земле избалован изображениями красивых женщин. Можно сказать, что он видел все лучшие творения непредсказуемой природы. Но одно дело — привычные картинки, другое — реальная женщина во плоти, стоящая в шаге от тебя и всматривающаяся в твои глаза со смесью тревоги и радости на лице. Поначалу я, признаюсь, ошалел, но привычно выручили что-то помнящие эмоции — внезапно, сквозь вновь вспыхнувший звон в ушах, я ощутил такую радость и такое узнавание родного человека, что не задумываясь шагнул навстречу, обняв испуганную беззащитную девочку, которую я внезапно ощутил. На мгновение я растерялся, показалось, что наконец-то я вернулся домой, но память неумолимо отказывалась признавать в немного отстраненной невозмутимой красавице то родное и близкое, что билось где-то в глубине травмированного мозга.

Она неслась по знакомой тропинке как снаряд, выпущенный к неведомой мне цели. Мое тело, видимо, не вполне восстановившееся после болезни, едва справлялось с заданным темпом. Ана не задержалась, обогнула беседку, лишь махнув мне останавливающим жестом, и устремилась дальше к уже виденной мною скале на краю обрыва. Ее требование я проигнорировал: земной человек не мог себе позволить оставить в одиночестве родную женщину, очевидно, нуждающуюся в помощи. Но я был не на Земле и впереди убегала не обычная женщина. В результате я вляпался.

Едва девушка замерла изящным силуэтом на бесконечно синем фоне океана и неба, как в мое лицо врезалась жестким ударом плоскость невидимой стены. Я замер, мгновенно охваченный трясучим жаром, а от скелле грубыми полотнищами захлестали по мне жгучие удары. Нестерпимая боль обожгла уши и лоб, казалось, сейчас засветится нос, картинка вокруг подернулась душной пеленой и поплыла. Как чертик из табакерки выскочила память чудовищной боли магической пытки, заставив сжать зубы и зарычать от ненависти.

От Аны в сторону равнодушного океана протянулась широкая туманная полоса, напоминающая инверсионный след самолета, — она густела и шевелилась сверкающими на солнце клубами водяного пара. Ветер срывал и сносил их прочь, чтобы на их месте тут же вырастала новая бурлящая гряда. Вероятно, это было завораживающе красиво — в голове мелькнули обрывки воспоминаний об облачной реке, текущей между горных вершин, — какая-то проснувшаяся память, но я не вытерпел и сбросил накатившую непрошенно стихию. Жар, испепеляющий мое тело, память жуткой боли, облачная река — все слетело безобразным комком синеватого света, врезавшимся под углом в туманный шлейф, повисший над пропастью. Следом за ним гудящими электрическими разрядами устремились ветвящиеся молниями бледные диски ионизированного воздуха. Я не контролировал их и не понимал, почему это избавление приняло такую форму — энергия текла сама по себе, унося от меня боль и страдание, и резко оборвалась, стоило схлынуть потоку колючих ударов магии скелле.

Я замер. Второй раз за день я вляпался в искусство, вновь испытав мимолетное чувство воспоминания. Ана стояла не шевелясь, ее фигура мелькала в разрывах тумана, напоминающего паровозный шлейф, сдернутый с места и по прихоти ветра брошенный на случайных зрителей. Оглянувшись, немного ошалелый я рассматривал обрывки облаков, летящие над краем обрыва над прячущейся внизу бухтой и медленно растворяющиеся в морском бризе. Ни одного человека не было видно ни на дороге к поместью, ни на обширном пространстве прибрежной степи. Изящная женская рука цвета темной оливки легла на мое плечо.

— Мне не нравится этот твой капюшон. Сними.

Скелле была безмятежно спокойна. Она смотрела на меня так ласково, что мне стало не по себе — я ведь не помнил, по сути, ничего о наших отношениях и до сих пор ничего ей не рассказал.

— Пойдем. — Вздохнув, я сбросил защиту моей лысины от солнца. — Буду исповедоваться.

Ана выглядела невозмутимой и, мне казалось, даже безмятежной. Внутри же меня клубился бешеный водоворот. За время после того, как я обнаружил себя в этом месте, я считал, что уже немного освоился. Я тщательно изучил все записи, сохранившиеся в планшете, вернул слово за словом способность говорить и, наконец, постоянно экспериментировал с кристаллами, уцелевшими среди моих вещей. Мне казалось, что я уже привык и до какой-то степени разобрался с необычными последствиями моего земного происхождения в мире, полном всепоглощающего влияния близкой черной дыры. Я мог раскалить докрасна случайный булыжник, я учился создавать напряженности электрического поля, гасящие накопленную энергию в пугающих и слепящих пробоях разрядов, возился с содой, критически важной для воссоздания самолета. Но до сегодняшнего сумасшедшего дня, как выяснилось, я даже и не представлял, с насколько масштабной и опасной стихией я играл. Внезапное нападение сумасшедшей скелле, затем, уже по моей вине, столкновение с искусством Аны заставили испытать пугающе сильные ощущения, избавление от которых вылилось в неожиданно впечатляющие своим масштабом явления. Если бы я при этом хотя бы управлял процессом, но в обоих случаях под воздействием бездушной магии пробуждался кусочек того Ильи, о котором я ничего не помнил. Именно его эмоции, рефлексы, навыки и кусочки памяти спасали растерявшегося землянина. Это, с одной стороны, беспокоило, а с другой — дарило надежду. Оба раза, когда мое сознание раскалывалось под воздействием магии скелле, я словно бы прикасался к потерянному. Стоило уйти нещадному потоку, и уходили воспоминания, оставляя, как крохотные зудящие язвочки, память о себе. После Длинной в душе засело и никак не хотело покидать меня воспоминание о мучительной пытке вместе с невнятным ощущением ненависти. После Аны смущающей занозой повисло ощущение фантастической близости и неуместное возбуждение.

Я говорил, говорил и говорил. Рядом со мной был человек, которому я только и мог доверить невероятную правду — об этом твердили эмоции, которым я уже приучился подчиняться. Я увлекся, избавляясь от бремени одиночества, как вдруг в какой-то миг ощутил, что рядом уже нет того, кому я доверился. Рядом застыла красивым манекеном отстраненная и хладнокровная незнакомка со слегка надменным лицом. Ошарашенный наступившей переменой, я замолчал, всматриваясь в нее. Она тоже молчала. Пауза затягивалась, у меня было ощущение, что она рассматривает меня как забавный образец сумасшедшего. Уязвленное «я» взбрыкнуло, я отстранился выпрямляясь и, в свою очередь, всмотрелся в это деловое холодное равнодушие. Что произошло? Почему я с такой радостью доверился этой незнакомой красавице?

Ана, вероятно, тоже почувствовала эту перемену, она на несколько мгновений отвернулась, невидящими глазами всматриваясь куда-то вдаль, затем одним изящным движением поднялась.

— Пойдем в имение. Мне надо обдумать все это.