Приеду к обеду. Мои истории с моей географией

Те совсем замерли, словно их спросили о неприличном, переглянулись и показали на идущего к нам священника.

Послушник Авель, услышав просьбу, позвал нас в один из домов, выкрашенный в ярко-синий цвет.

– Извините нас, мы с дороги, долго добирались, путники, – пыталась объяснить я.

– Путник есть Господь! Проходите.

Нас пригласили в трапезную, которая была уже накрыта на всех к ужину – глубокая тарелка, большая ложка и кружка каждому, всего человек на 30. Иконы на стенах, рушники, цветы, списки дежурных. Из кухни огромный детина со светлой кучерявой бородой – как в кино – вынес одну за другой две большие алюминиевые кастрюли: в одной щи из крапивы, в другой макароны по-флотски, только вместо мяса – скумбрия (мясо им нельзя). Плошка с острым соусом, плошка с самодельным лечо и грубо наструганная свекла с чесноком, компот – вот обед для коммуны. Да, и монастырский хлеб, за которым сюда специально приезжают отовсюду. Вошли мужики, мухи в янтаре, стали усаживаться за стол. Прочитали молитву. Принялись за обед.

Интересный день, необычный… И тоже запомнился, но не только щами с крапивой (вкуснейшими, кстати), а лицами людей, у которых нет ни прошлого, ни настоящего, но я очень надеюсь, что у них, хотя бы у части, есть будущее.

Ницца и Ментона

Последние годы до пандемии и этого проклятого вируса мы семьей почти ежегодно ездили в Ниццу, ведь Прованс – это когда много друзей, солнца, вина, лаванды, вкусов, ароматов и всякого такого же прекрасного и необходимого для счастья. А еще море, климат, близость к Монако и Италии, один из лучших блошиных рынков юга, что для меня тоже имеет значение, в общем, Ницца – город сам по себе невероятно обаятельный и отдыхательный. Пока поездки возобновлять страшновато, но летом мыслями всегда там, в Ницце, на Английской набережной.

В Ницце главное гулять, мерить город ногами, менять направления, делать круги по понравившимся улочкам, путать, как шутил папа, африканскую разведку. Однажды, чуть ли не в первый приезд, случайно загуляла на блошиный рынок. Он хоть и на главной пешеходной улице, Кур Солея, но я-то шла издалека. И набрела. Он очень хорош, думаю, в десятке лучших в Европе, уж поверьте мне, сколько я всего навидала. Сюда в основном привозят старое добро из Италии (до Сан-Ремо всего 40 минут), да из Прованса. По понедельникам тут весь бомонд. Просто пройтись, присмотреть что-то, поторговаться, выпить кофейку, снова пройтись, купить наконец присмотренное или расстроиться, что его уже купил кто-то другой – целый ритуал!

Улица эта рядом с морем была пешеходной всегда, вся в тавернах, кофейнях и забегаловках, народ постоянно клубился, поэтому и решили именно на ней установить во времена Французской революции гильотину. Где ж, как не в самой толпе! Вот и поставили небольшую такую, аккуратненькую гильотинку для обезглавливания непослушного народа, вроде нашего лобного места на Красной площади. На ночь гильотину закатывали в пещеру в скале, чтоб никто не разобрал на части и не спёр, такое тоже могло случиться. И что интересно, эта гильотинная пещера осталась до наших времен! Сейчас в этом пещерном помещении антикварный магазин, которых тут в изобилии. Но такой точно один в своем роде! Зашла туда с друзьями, которые знают хозяина, любопытно же. Весь зал в люстрах и зеркалах. Внизу торговля идет, наверху живет сам антиквар по имени Анри.

– Пойдемте, покажу, что у меня наверху, только там бардак после потопа. Зимой такой ливень был, все вспучилось!

Верх на самом деле очень артистичный, бардачно-творческий и необычный. Большая коллекция детских деревянных машинок начала-середины прошлого века, большой портрет Брежнева, невозмутимо смотрящего на кухонный стол, набор случайных историческо-бытовых предметов и главная достопримечательность – ванная комната, вырубленная в скале, с закругленной дверью от самолета. Без всякой плитки, безо всего, просто черная скала и белая ванна.

– Как вам здесь живется, место же необычное, призраки не приходят? – спрашиваю.

– Нормально, – отвечает. – Приходят, но с ними даже и не поговоришь, они все без головы…

Интересный оказался этот Анри. Пригласил нас съездить к своим друзьям в замок недалеко от Грасса. Замок, конечно, не очень старый, извинился, всего лишь середины 19 века, но вдруг вам было бы интересно посмотреть? Еще бы! Мы с удовольствием согласились, хоть я в замках не раз бывала, но только с экскурсией по замкам Луары, скажем, в группе, организованно и многолюдно. А тут целый частный замок, любопытно же, как раньше семья в нем жила. Приехали. Все как в кино: открылись старые кованые ворота, машина зашелестела по гравию и подвезла к трехэтажному большому замку в готическом стиле, немного обветшалому, с благородной патиной и двумя рыцарями при входе. Все подробно показали, ну я и повысматривала, как она, раньше-то, жизнь в замках шла. Гулко, квадратных метров немерено, пока дойдешь после ужина до спальни, опять, наверное, проголодаешься. Даже если семья большая, такую площадь очень сложно покрыть! Но в замках, как принято, на первом этаже обычно публично-общественные помещения под названием залы. Зал-столовая, скажем, и на столовую этот стадион в нашем пролетарском понимании совершенно не похож. Резные высоченные потолки, простор, окна от самого верха до пола, стол, уходящий за горизонт, камин с фигурами. Потом бальный зал, втрое больше столовой, ну, это вы понимаете, для чего – соседи подъезжают в каретах, брильянты, декольте, парики, монокли, ливреи, танцы… Дочки на выданье, вздымающаяся грудь, милые обмороки, зорко приглядывающие мамки-няньки, а еще пиковые дамы с индюшачьими шеями и слуховыми трубками и лиловые негры, подающие манто. В таких огромных залах обычно два камина, туда можно спокойно войти (если в них не разожжен огонь, конечно) и пристально посмотреть наверх в дымоход, чтобы поздороваться с привидением. Привидения в таких замках точно должны быть, просто обязаны! Вообще, камин – самая важная часть интерьера, разумеется, в каждой комнате. Любой человеческий закуток должен быть оборудован камином, иначе просто не выжить в этом холоде и продроге. Часто камина на огромную залу в стародавние времена не хватало, и по углам комнаты еще ставили железные корзины с горящими углями. Сейчас в замке проведено отопление.

Еще очень интересная система окон. Все они открываются вверх, так исторически повелось, чтоб от сильного ветра стекла не хлопали и не бились, а то слишком уж дорого стоили. И вставляли на зиму тройные рамы, которые можно было одну за другой убирать по мере прихода теплой погоды, ну прямо как людская одежка: холодно – оделся, тепло – разделся. А свечки? Парафиновые-то – сравнительно недавнее изобретение, с 19 века, а до этого свечки варили из бараньего жира. Ну, а восковые тоже стоили порядочно, особенно если не было собственной пасеки.

Я вот только не понимаю, а был ли в замках септик, ну, выгребная яма, наверное? Или с таким количеством народа не наотсасываешься? Горшки-то куда выливали?

Большая кухня со всякими печками, котлами, медными кастрюлями, кочергами и другими коваными причиндалами, опять же камин с вертелом – это всё внизу, сколько бы этажей в замке не было. Огромный подвал с винными погребами и хранилищем овощей и всякой провизией и снедью. Надо кухарке что-то, спустилась вниз и набрала потребительскую корзину. Отдельно флигель с подсобными помещениями и комнаты для многочисленной обслуги – управляющего, горничных, писаря, всяких слуг и служанок, поварихи с поварятами, истопника, кузнеца и шорника. А сады и газоны, уходящие вдаль, а стада косуль и оленей, а фазаны и глухари – за всем нужен уход и присмотр.

В общем, поняла, что замок мне не потянуть, не наубираешься, даже и не уговаривайте. Чувствуется в этих замках некая изысканная обреченность…

А потом сели в саду с бокалом хорошего вина из старинных подвалов, с сыром, привезенным с соседней фермы, и Анри начал рассказывать. Про Прованс, про молодое божоле, про лаванду и, наконец, про самые запомнившиеся предметы, которыми когда-либо торговал за всю свою антикварную биографию. Очень любопытно. Среди них, например, модели глазных яблок начала 19 века в красивом бархатном футлярчике. Открываешь, а они на тебя смотрят. Внимательно так, пристально, хотя и немного грустно. Два удивленных выпуклых глаза на черном фоне. Но хорошо сделаны, искусно, зазывные такие, карие. Учитель какой-то из Америки купил поражать своих студенток. Две ловушки для блох еще как-то продал для какого-то музея, старые, инкрустированные снаружи, но черные внутри, с пятном от меда и прилипшими к нему ножками бывшей блохи трехсотлетней давности. Любопытные вещички. А самое запоминающееся, говорит, чем торговал, был эскиз Шагала. Для него, во всяком случае. Их-то много, конечно, но этот был связан с парижской Гранд Опера, редкость. Шагал оформлял, вернее, восстанавливал купол парижского театра в 1964 году по личной просьбе президента де Голля, и вот один из эскизов утек и каким-то манером оказался в руках нашего друга Анри. Как, я уж спрашивать не стала, у всех свои тайны и грешки, приключения и находки. И он стал вспоминать, что помнит тогдашние пересуды и настроения насчет участия Шагала в оформлении великого столичного театра – идея, что плафон французского памятника искусства будет расписывать белорусский старик-еврей, понравилась далеко не всем, да и сам Анри дал понять, что и он по молодости тоже разделял это дурацкое недальновидное мнение. А у меня свой простецкий взгляд на этот вопрос, сказала я ему – люди такого уровня, как Шагал, уже не принадлежат какому-то отдельному городу, стране или национальности, они вне конкретики, они – достояние нашей планеты и даже ближайшей галактики! И Анри, сам уже старик, намаслив глаза, со мной согласился. Видимо, возраст, опыт, мудрость, здравый смысл. И стал рассказывать, что хорошо тогда подготовился к продаже такого бесценного листка, проштудировал шагаловскую подноготную в этот парижский период.

Шагал не впервые «притрагивался» к французской классике, прецедент уже был. Во второй половине 20-х Амбруаз Воллар, известный французский меценат, заказал иностранцу Шагалу иллюстрации к «Басням» Лафонтена, чем сильно возбудил чопорное французское общество. Но работы эти быстро признали шедеврами, и страсти сами собой улеглись. Теперь Шагал вызвал новую бурю по поводу купола в Гранд Опера. Но буря бурей, а Шагал снова принял вызов, бури эти были ему привычны.

К тому времени он отметил уже 77 лет, но все равно полез на стремянку под потолок Гранд Опера и почти год с нее не слезал. Потратил около 200 килограммов краски на холст в 220 м².

Плафон был разделён цветом на пять секторов: белый, синий, жёлтый, красный и зелёный. Каждый из пяти секторов содержал сюжет одной или двух классических опер или балетных постановок:

белый сектор – «Пеллеас и Мелисента» Клода Дебюсси;

синий сектор – «Борис Годунов» Модеста Мусоргского и «Волшебная флейта» Вольфганга Амадея Моцарта;

жёлтый сектор – «Лебединое озеро» Петра Чайковского и «Жизель» Шарля Адана;

красный сектор – «Жар-птица» Игоря Стравинского и «Дафнис и Хлоя» Мориса Равеля;

зелёный сектор – «Ромео и Джульетта» Гектора Берлиоза и «Тристан и Изольда» Рихарда Вагнера.

В центральном круге плафона, вокруг люстры – персонажи из «Кармен» Бизе, герои опер Бетховена, Верди и Глюка. В общем, идея заключалась в том, чтобы этой грандиозной работой выразить уважение оперным и балетным композиторам.

А еще на плафоне были изображены символы французской столицы – Триумфальная арка, Эйфелева башня, дворец Конкорд и сама Опера Гарнье. Нашему антикварному другу, кстати, достался эскиз Триумфальной арки.

Свою работу в опере Гарнье Шагал назвал «цветное зеркало шелков и блеска драгоценностей». От гонорара за это колоссальное панно художник категорически отказался, объяснив, что и так признателен Франции, которая «дала ему гражданство, свободу творчества и оказала честь таким заказом».

И снова, как и много лет до этого, признание его гениальной работы было единодушным, а много позже, в 2012 году, швейцарские часовщики выпустили 15 экземпляров часов с эмалевыми циферблатами в золотых корпусах: одну модель с точной копией всего плафонного круга старика-еврея Марка Шагала. Заполучить такие часы было неосуществимой мечтой нашего антикварного друга.

Анри рассказывал много и эмоционально, приятно было видеть, как трепетно он относится к своей истории, как уже считает своим белорусского старичка из далекого и неизвестного ему города Витебска…

Потом он повел нас в чудесное ниццеанское место, в известное кафе-мороженое Феноккио, одну из достопримечательностей города. Знаменито оно тем, что за пятьдесят лет местные умельцы придумали около ста видов мороженого, многие из которых, мягко говоря, совсем необычны: есть со вкусом пива, хлеба, чая, рыбы, ещё роза, лаванда, апельсин, жасмин, розмарин, чабрец и даже со вкусом кактуса. Можно, конечно, выбрать мороженое с рыбным вкусом и закусить пивным, но как-то… знаете ли… лучше натурой. Есть мороженое из оливок, авокадо, шпината и жвачки, есть настоящее мохито. В общем, изгаляются как могут, но в этом-то и весь шик! Началось кафе как семейный подряд в 1966 году, а сейчас прилично разрослось как по объемам, так и по меню. На одном каком-то виде мороженого покупатели не останавливаются, каждый составляет себе букет.

Знаете, какой букет я себе составила? Имбирь, кактус и мохито! Очень мило, особенно имбирь. Кактус кисленький, но спасибо хоть без иголок! Мохито и вовсе шикарное! Чуть не опьянела!

Расстались мы с милым Анри, бросили Ниццу и решили немного поездить по побережью, держа курс на Италию. Но жара немного изменила наши планы, вернее, не жара, а средство борьбы с жарой – кондиционер. Продуло. Да так сильно, что решили на всякий случай обратиться к врачу. Занеобходимелось, сами знаете, случается иногда такое на отдыхе. Поехали в приемный покой госпиталя Грейс в Монако, как раз проезжали мимо. А я-то, неудавшийся врач, ну тот, который мечтал в детстве им стать, но размечтался – не случилось. Зато тут, пока ждали, насмотрелась!

Девочка пришла молоденькая из Италии – вымыла в отеле голову дешевым одноразовым шампунем и получила тяжелейшую аллергическую реакцию: лицо опухло, закраснело, потрескалось, пошло чесаться, стоит, вся видоизмененная до неузнаваемости, мама рядом в ужасе и слезах, девочку жутко жалко, ей даже плакать нечем – слезы в щелочки глаз не пролезают… Быстро и без вопросов увели, что надо вкололи, спасли.

Потом два рабочих прибежали, – в цементе, касках и масляных пятнах. За одним тянулся кровавый след, он, как унтер-офицерская вдова, высоко и гордо держал над головой искромсанный палец, из которого весело и ярко, заливая пол, струилась кровушка. Раненый хихикал, стеснительно растирал кровь ботинком и всячески подбадривал своего друга, который явно плохо переносил эту больничную ситуацию, неловко сдерживая позывы тошноты. У раненого даже имя не спросили – забрали в операционную, а друг остался рассказывать, как и что произошло.

Еще один несложный перелом приехал, одно отравление устрицами и растяжение голеностопа – это всё, в общем-то, что за час произошло в славном монакском княжестве… Не сравнить, конечно, даже с самым крохотным московским травмпунктом…

А мы, получив консультацию, отправились дальше по французскому побережью, в Ментон, или Ментону, как ее некоторые называют. Ментон – город спокойный, неторопливый и очень умиротворенный. Еще пару километров на восток, и уже Италия. Ментон тоже непонятно до конца, чей – переходил из рук в руки несколько раз на протяжении последних веков, это и Франция, и Италия в одном лице: здесь и два языка, и смешанная архитектура, и ощущение какое-то двоякое – где же ты географически на самом-то деле?

Город красоты неописуемой – без модной реновации, сохранился таким, каким был всегда, уютным, удобным, настоящим, для людей. Привлекавший своим мягким климатом знаменитостей – Владимир Набоков писал в «апельсиново-пальмово-синей Ментоне» роман «Дар», а Александра Грина именно здесь посетила идея написать свои «Алые паруса». Конечно, а что ж, представляю, сидел себе на балконе шикарного дома где-нибудь на горе, курил трубку, попивая бренди, вглядывался вдаль, и мерещился ему корабль с красными парусами…

А еще если, скажем, Валорис считается городом Пикассо, Ницца – городом Матисса, Бьот – городом Леже, то Ментон, безусловно, – город замечательного французского писателя и художника Жана Кокто. Тут его огромный музей, очень современный, может, и не совсем вписывающийся в атмосферу, но богатый и любопытный, зайдите, если будете рядом.

И вообще здесь очень красиво, ничего не скажешь. Да и климат особенный, непродуваемый. С трех сторон горы, с четвертой море, тихо, спокойно, законсервировано. Городок плавно поднимается от моря и уходит высоко в горы. Ментона считается самым теплым местом на всей Французской Ривьере. Много легочных санаториев, неторопливых пожилых людей, которые, видимо, приезжают сюда лечиться со всей страны. Лечебные свойства этого места были открыты одним шотландским врачом в середине XIX века, который заразился чахоткой от своих пациентов и решил поехать умирать к теплому морю из своей суровой Шотландии. Для тихого умирания выбрал Ментону, где вдруг сразу пошел на поправку, разработал новую методику лечения легочных заболеваний и прожил еще около 30 лет, радуясь жизни и прекрасному целебному климату. В Ментоне вообще самый высокий средний возраст людей во Франции.

Наверное, в связи с обилием санаториев и домов отдыха этот городок не превратился в модный блестящий курорт с ночными пляжными дискотеками, цветными коктейлями и журчащими моторами дорогих спортивных машин, а так и остался немного старомодным и провинциальным в самом приятном смысле этого слова.

А еще Ментон известен своими лимонами, тут проводятся лимонные фестивали. Урожаи, опять же благодаря микроклимату, снимают по несколько раз за год. Сами лимоны не вполне привычные, сильно пахнущие, излучающие яркий маслянистый аромат и совсем не кислые, их запросто можно есть как апельсины, не поморщившись. Именно ментонские цитрусовые очень ценятся у местных рестораторов. А еще на эфирных маслах ментонских лимонов был «замешан» аромат всемирно известных духов «Chanel № 5». Захотелось такого лимончика, правда?

Ну вот, а пока держите самый классический рецепт французского лимонного пирога, который продается во Франции в каждой уважающей себя кондитерской.

Сначала тесто. Берем стакан с горкой муки, 2 столовые ложки сахара, 1/2 чайной ложки соли, 7 столовых ложек сливочного масла, 3 столовые ложки холодной воды.

Сделать корж – самое тягомотное, для меня, например. Но можно и слегка помучиться в ожидании результата. Сначала надо смешать все ингредиенты – масло рубится в муке с солью и сахаром, потом взбрызгивается водой и вымешивается тесто. Закрываем его пленкой и на пару часов в холодильник. Духовку разогреваем до 190 градусов. Тесто раскатываем и кладем в форму для пирога, края поднимаем, у нас получится вроде как глубокое блюдо, куда мы зальем начинку, когда это «блюдо» испечется. А чтобы его испечь, надо тесто застелить пергаментом и засыпать сверху каким-нибудь «грузом», скажем, сушеным горохом или фасолью. Иначе наше блюдо вздыбится. Печем 15 минут, потом снимаем груз и печем еще 5 минут для подрумянивания. Отложите, чтобы остудить.

А теперь приступаем к лимонно-ментонской начинке, это, скажу я вам, песня!

Берем 8 столовых ложек сливочного масла, 2 яйца, 3 яичных желтка, 1/4 стакана сметаны, 2/3 стакана свежего лимонного сока, 2/3 стакана сахара и лимонную цедру с одного лимона. На водяной бане смешиваем 8 столовых ложек масла и сметану. Откладываем. В другой кастрюле и тоже на водяной бане смешиваем яйца, желтки и сахар, добавляем лимонный сок в смесь и постоянно помешиваем в течение 3 минут. Туда же лимонную цедру, затем сливочно-сметанную смесь и готовим еще 3 минуты, постоянно помешивая. Ну и смело выливаем эту жидкую лимонную начинку в наше «блюдо» из теста. Теперь в духовку! Выпекаем пирог в течение 25–30 минут, пока он не станет золотисто-коричневым и начинка не застынет. Пусть обязательно потом остынет. Вообще-то лимонный пирог хорошо делать накануне, чтоб постоял в холодильнике и пропитался. В общем, непростое дело, но оно точно того стоит, попробуйте.

И еще одно французское лимонное блюдо, мне очень нравится. Лимонно-лавандово-ванильное варенье. Лаванда вообще прекрасно сочетается с лимонами, да и с любыми другими цитрусовыми, она подчеркивает их аромат и вкус. Делается быстро.

Смотрите: на 4 лимона берется 1 кг сахарного песка, 45 г сухих цветков лаванды и 5 г ванилина. Ну и воды, если точно, то 235 мл, а я никогда точности не соблюдаю – лью чуть больше стакана. Лаванда очень французское растение, тут его и в свежем виде добавляют, но тогда немного поменьше, а то будет горчить.

Лимончики хорошенько моем, режем кубиками, засыпаем сахаром и оставляем на два часа, чтоб пустили нектар. Ставим на средний огонь, добавляем лаванду с ванилином и провариваем после закипания еще четверть часа. Потом огонь совсем утихомириваем и томим еще полчаса. Ну и, собственно, всё – по банкам, и как остынет – в холодильник. Прекрасная вещь – и к чаю, и к мясу, и к сыру.

С французским сыром отдельная тема. Это моя любовь с детства. Любой сыр – вонючий, пахучий, растекающийся, козий, заплесневелый, каменный – неважно, какой – это мое, в невероятных комбинациях, с любыми продуктами, неважно, в какое время суток, есть в нем для меня что-то аддиктивное. И понятное дело, всякий раз, когда лечу из Франции домой, всегда покупаю в аэропортовском дьюти-фри бутылочку вина и набор сыров на соломенном подносике, это такая, скажу я вам, прелесть! Вино и сыр – это и есть основа французской кухни как таковой. Вы можете себе представить французов с водкой и соленым огурцом? А с пивом и сосисками? А с саке и суши? Вот именно, без вина и сыра французы – не французы. И это не столько стол, сколько культура, к которой маленький французик приобщается с юных лет. Я сама часто наблюдала, как мамы в кафе дают детям разбавленное водой вино, постепенно приучая их к культуре винопития. И, кстати, никакого ужаса это ни у кого не вызывает, полицию не зовут и родительских прав не лишают. Но это я так, к слову. Вернемся к сыру.

Как правило, на нашем сырном подносе должны обязательно быть рокфор, бри, камамбер – французская классика. Что с ним делать – каждый решает сам: можно, например, частично раздарить, можно тихонько самому проглотить, главное, чтоб никто не застукал, когда вы так, втихаря, ни с кем не поделившись… Важно выбрать, какой отдать, а какой съесть – ведь там, на подносике этом, помимо классики, часто и разнообразные другие: и такой, и сякой, и козий, и коровий, и с перцем, и с оливками. Французы, скажем, в отличие от швейцарцев, очень любят мягкие сыры, и не только коровьи, но и козьи, и овечьи. Запах, конечно, у них специфический, но если принюхаться, то идет прекрасно – на свежем хрустящем багете, да еще с орешками или виноградинами. Это и есть самый распространенный французский ужин – бутылочка, скажем, бордо, и сырная тарелка. Начинают ужин с самых легких сортов сыра, а острые, пахучие и с плесенью оставляют на потом. Но важно еще соблюсти инструкцию, как настоящим французским сыром пользоваться! Вот я сама и написала такую. Читайте.

Инструкция.

Для разделки настоящего французского сыра, который вы привезли из Франции, тщательно упаковав и засунув в чемодан, но пока еще не выложили на стол, необходимо сначала открыть окно на кухне, куда вы его принесете, и открыть желательно настежь. Дверь же тщательно законсервировать, положив вниз мокрую тряпку, чтоб не тянул сквозняк. Вскрыть вакуумную упаковку с сыром и по возможности устоять на ногах, хотя запах сшибает, вырвавшись в атмосферу. Резательные манипуляции делать четкими, выверенными быстрыми движениями, отсекая сыр по порциям для детей и знакомых. Моментально заворачивать сырные куски в бумагу и ловко прятать их в целлофановый пакет, слегка придушивая запах. Когда сыр разложен по пакетам с именными ярлыками что кому, пакеты складываются все вместе в один общий пакет, потом еще, еще и еще, пока ком из пакетов с трудом будет влезать в холодильник. Учтите, что сырный запах все равно проникнет через эти пакеты, и вся без исключения холодильная еда стопроцентно провоняет сыром, будь то йогурт, огурцы или водка. Но главное в этой ситуации – все равно радоваться сыру и гордиться, что вы обладатель наивонючейшего в мире пон левека, бри или настоящего заплесневелого рокфора! Самое обидное, что никакие профилактические маневры не помешают сырным газам прорваться сквозь любую преграду, поэтому ни окно настежь, ни закрытая дверь не удержит французскую деликатесную вонючесть… Но завтра утром… оооооо, завтра утром кусочек ихнего эпуасса, да на наш бородинский, да с кофе, мммммм… И наплевать на запах, он ведь бодрит и пьянит, он манит и зовет, этот любимый французский продукт!

Приятного аппетита!

Флоренция и вокруг

Об Италии всё уже писано-переписано, думаю, это вообще самая любимая страна всего человечества. Италия – страна особого притяжения, заезженная и засиженная туристами, привлекательная до невозможности и затягивающая в свою ловушку каждого, кто хоть раз проезжал там, пусть даже транзитом. Откуда в ней столько обаяния? Потому что Средиземноморье? Да сколько прекрасных стран там рядом с ней, с Италией, но разве какая-то еще вызывает при упоминании такую широкую улыбку, такую бурю воспоминаний и ощущений, такие будоражащие запахи и вкусы? Отчего так? Наверное, все-таки одна из главных причин – удивительный климат, который многие тысячелетия формировал, отесывал и смягчал взрывной южный характер итальянцев, работал над восхитительными пейзажами и составлял сложные формулы удивительных местных вин и блюд. И жить в таких пейзажах-декорациях хотелось тоже красиво и выглядеть под стать, и одеваться соответственно. Мне кажется, причина такой популярности в этом, разве я не права? И вот, делаешь глоток какого-нибудь просекко, скажем, в зимней Москве, и мгновенно уплываешь в мечтах туда, в италийские душные виноградники или в раскаленные полуденные улочки прибрежных амальфитанских деревушек, где вываливают из лодок на камни рыбу и жарят тут же, у моря, посыпая крупной солью и окропляя местным оливковым, где крохотные лавочки с тончайшей искусной керамикой и тяжелыми неровными бусами из кораллов, где обычная сельская пицца – печеное тесто с сыром и помидорами – вкуснее блюд из лучшего мишленовского ресторана. И хочется закрыть глаза и раствориться в воспоминаниях об этой чудесной сказочной стране…

Вспомнить, скажем, мой любимый фонтан Треви…. И теплится еще желание залезть в него и пройтись, как роскошная Анита Экберг в «Дольче вите», почему нет? С удовольствием напялила б длиннющее черное платье с декольте на шесть персон, скинула бы кроссовки, полезла бы в фонтан и прошлась по колено в воде. Тоже ночью, конечно, чтоб народ не пугать. Пошастала бы там выразительно туда-сюда, повытягивала бы театрально шею, глядя на звезды, поспотыкалась бы на скользком дне и обязательно насобирала бы монеток. За этим делом меня бы застал какой-нибудь престарелый Марчелло Мастроянни для бедных, сел бы на лавочку у чаши, пустил слезу, глядючи на грудастую ундину, пошамкал беззубым ртом и слегка бы обмочил штаны. Ну, недержание, бывает, опять же звук льющейся воды, рефлекс. Я бы гордо и непокобелимо (именно орфографически так!) еще какое-то время постояла, закинув голову назад за позвоночник, поливаемая прохладной и подтухшей фонтанной водой, но тут как раз появились бы карабинеры и выловили меня сетями. Я бы, конечно, сначала игриво сопротивлялась, но наконец красиво бы поддалась и пошла в участок для разбирательств, а как же! Зато это была бы минус одна заветная мечта! Ничего, вот станет потеплее, закончится пандемия, я куплю длинное черное платье с декольте и вперед, в мечту, в мокрое…

А так по Италии поездила прилично, все тянуло и тянуло туда: то вдруг приспичило проехать на машине от Венеции до Генуи, пересечь страну с востока на запад в самой широкой ее верхней части, подробно так проехать, через весь север, Верону, мелкие милые городишки, модный Милан и знаменитые озера, то вокруг по Сардинии покататься с заездом во все приморские деревеньки, то Рим отдельной строкой изучить, пешком, тщательно, с рюкзаком. А один Новый год решили отметить в центре сапожка, в Тоскане, заодно и немного попутешествовать. Проехали через Центральный римский вокзал, постояли у огромной настоящей елки, на ней – письма, вернее, заявки с пожеланиями. Правильно, что у вокзала, ведь Дед Мороз должен по идее приехать на поезде, выйти на площадь и увидеть сразу именно то, зачем так долго ехал – елку. Подойдет к ней в своих праздничных уггах, стукнет оземь посохом со стразами Сваровски, и все исполнится! А письма отовсюду, со всего света! «Дорогой дедушка Мороз, пришли нам новую «феррари», можно самую дешевую! Верим в чудо!» И адрес для доставки куда-нибудь в Поркиано.

Ну вот, отправились мы для начала на поезде-электричке в один старинный маленький городок недалеко от слишком распиаренной Пизы, под названием Лукка.

Дождь, туманная дымка, серо, влажно.

На вокзале свой набор услуг – черные, продающие зонтики, цыгане, которые учат, так правильно тыкать в кнопки билетного автомата и ждут за обучение еврик, орущие дети, мешающие им это делать. В сторонке от всех – бабушка-певунья, вся в себе, но оживающая при появлении любого поезда. Грустное зрелище.

Бабушка и бабушка, нонна, с единственным гордым зубом во впалом рту, но свежепокрашенная басмой и прилично одетая, постоянно поправляющая блестящий голубой шарфик. Никто б ее и не приметил. Но она выделяется из толпы своим громогласным певческим голосом. Может, какая бывшая оперная певица, может, самодеятельная из местного старческого ансамбля, но придумала себе в какой-то параллельной жизни такую обязанность – приходить утром на вокзал и громко, в песне, объявлять прибытие поездов. Хорошо вытягивает ноты, крепко, вполне профессионально. Поет и мельтешит руками, стараясь извлечь из себя нужную ноту. Поет громко, на весь вокзалушко, вызывая улыбки и удивленные взгляды. Вдруг после очередной арии нараспев объявляет: «Пооооезд на Виареджооооо! Этоооо пооооезд на Виареееееджооооо…»

Встает, берет свою объемную сетку с апельсинами, длинную палку от швабры и идет на перрон встречать его, опустив голову с индюшачьей шеей, как старая собака из какого-то фильма, давно потерявшая хозяина…

Жуткое зрелище…

Она встретила песнями несколько поездов, пока мы ждали нашего. Невидяще смотрела куда-то внутрь себя, выходя под дождь прямо к вагонам со своими апельсинами, опереточно пела во весь голос, постукивая огромной палкой от швабры.

– Поооезд во Флоренциюююю…

Подходили новые пассажиры, снимали умалишенную на видео, смеялись.

Вернулись обратно через несколько часов. Те же черные с букетами зонтов, две цветастые пышные цыганки и несколько разбросанных по перрону апельсинов.

Всё.

Было у нас с сыном какое-то время назад кафе. Продержалось пару лет, проскрипело, пропыхтело, но не выдержало. То налоги какие-то новые, невиданные, волшебные – не дышать-не выжить, то перерытая до невозможности бедная Москва и милая сердцу плитка, закрывшая на годы все пути и подходы к еде, пыль столбом, дым коромыслом, короче, никак, задушили.

В огромные сетевые рестораны не хожу никогда, ни в Москве, ни в путешествиях. Не люблю ширпотреб, уважаю авторство во всем. И тут, в Тоскане, в маленьком городке зашли наугад в махонькую кафешку на 7 столиков, которую много десятков лет держит настоящая итальянская семья со всеми вытекающими.

Шум, крик, темперамент, говорящие широкие жесты, пар до потолка, лязг кастрюль, хохот, разбитая тарелка, снова хохот. Человек в семье много – папа на пицце, мама на разносе и у плиты, два сына-подростка, гортанно приглашающие зайти на огонек и помогающие выдавать заказы, сеструха папы – официантка и, наконец, баушка, уже довольно скрюченная и скрипучая, но сурьезная и лихо шурующая у плиты. Само кафе с открытой кухней – всего метров 30 квадратных, меню большое для такой семьи, все, что угодно, вкусно, сытно и без проблем, справляются. Поподглядывала, как ловко и с какой любовью они ладно сообща орудуют, порадовалась. Бабулька занимается только пастой: тесто, соусы – это к ней. Когда блюдо готово, официантка, то есть ее дочка, торжественно забирает тарелку и звонко чмокает бабулю в лоб.