Приеду к обеду. Мои истории с моей географией

– Мамма мия, как шикарно пахнет! Ты ж моя красавица! Может, сами съедим? Прям отдавать жалко! – и они громко смеются, похрюкивая.

А паста на самом деле чудесная, та самая домашняя, о которой и мечталось, когда сюда ехали.

Так я не о пасте, а о наших российских возможностях. Вроде, они есть, вернее, их видимость, а на самом деле все очень сложно.

Я самый средний класс, я пытаюсь сама зарабатывать, ни на кого не рассчитывая, исправно плачу налоги. Я та самая песчинка, на которой стоит экономика. Очень примитивно, но разве не так? Так зачем же эту песчинку выбивать из основы? В год, когда наше кафе приказало долго жить, закрылась половина всех существующих кафе в Москве. ПОЛОВИНА! И все это случилось задолго до пандемии! И дело, как я понимаю, не только в кризисе, просто никому совершенно не интересна судьба человечков-песчинок.

И вот передо мной эта милейшая бабуля у плиты в итальянской глубинке. Аренда их кафе – три-четыре дня работы, потом неделя – отрабатываются зарплаты, еще денек – на закупку еды плюс налоги. И всё, получай прибыль! Вкладывай, развивайся, никто не душит! Снова примитивно, но именно в этом суть и простой расчет.

Порадовалась я за эту милую итальянскую семью, за детей их и внуков.

Просто порадовалась. И всё тут. И еще рецепт их славных мини-пирожков из фило слямзила.

Фило – это самое тонкое пресное вытяжное тесто, которое раскатывают почти прозрачными пластами, дома его делать ни к чему, оно продается в магазинах. Его как-то мало у нас используют, а зря – оно легкое, не очень калорийное, прекрасно румянится и красиво ложится. А как мило хрустит! Поскольку пресное, с ним можно делать всякое, и соленое, и сладкое, но вот конкретные бабушкины пирожульки.

Для начинки берем рикотту с пармезаном. Рикотту для консистенции, пармезан – для характера. Сыры натираем на крупной терке, добавляем сырое яйцо для связки. Отдельно на сковородке притушиваем раздавленный чеснок на сливмасле, щепотку цедры и зелень – шпинат, петрушку, базилик и мяту, недолго, пока не размягчеет. Перемешиваем с сырами, присыпаем любимыми пряностями, это и есть начинка. С фило поступаем, как в инструкции – промасливаем слои (по 3 листа), закладываем начинку и закручиваем верхушку. Верхушку смазываем маслом. И в печь! Сами поймете, как готово – будет румяно и вкуснопахнуще!

Шляемся по Флоренции, люблю я ее. Куда ни глянь – тут Микеланджело жил, там Леонардо проходил, а здесь вообще сам Галилей шустрил в эпоху местного средневековья. Везде следы величайших, повсюду гении, словно не в город попала, а в энциклопедию. Ну и разглядываем, конечно же, флорентийские витрины – они прямо как в музее, разнообразие и красота независимо от того, что там продают. Вот парное мясо, например, во всей своей свежести и Т-боновской красе – тыкай пальцем в понравившееся и жди положенные минуты, пока завернут! А вот подвесная колбасная витрина – над головой не просто окороки, а громадные копченые туши, даже страшно, что сорвутся и прибьют! Зато заааапаааах…. У каждого ресторана – открытая витрина из сезонных продуктов: в тот раз это были букеты артишоков и развалы грибов. На витринах ювелирных красиво всё! Ну, почти всё. Здесь, в Италии, замечательные резчики по кораллу, ракушкам, бирюзе, серебряные мастера шикарные, лучшие в мире дизайнеры, думаю. В общем, что ни витрина, то песня и произведение искусств! Ну а про тряпки и говорить нечего.

И вот посреди всего этого возрожденческого архитектурного великолепия и высокохудожественно украшенных витрин выбираем ресторанчик, где за соседним столом – русская пара в самой своей зрелости. Не подумайте, уж я-то не против соотечественников, наоборот, горжусь, что в лучших местах по всему миру появляются указатели и таблички на русском, радуюсь. Но тут другой случай и радость другая, как на привозе в Одессе.

Пара самобытная, разнокалиберная, харАктерная, с явной иерархией, не каждый день такую встретишь. Она с лишневатостью тела, в коротком цветастом гуччи-образном платье, открывающем могучие ляжки на руках. Много по всей фигуре такого же объемного, как и сама, золотца. Стрижка под мальчика, властного и капризного, много густейших накладных ресниц, смачно нарисованных бровей полумесяцем и разнообразных оттенков грима. Он сильно миниатюрнее ее, как принято в природе у пауков, но одет в разноцветное, как у птичек, в веселящие цвета, видимо, чтобы специально радовать глаз супружницы. Завела она его, скорее всего, давно, после шальной молодости, чтобы был. Просто был, так положено. Как берут йорка, например, сумочку биркин или часы брегет. А он, видимо и не сопротивлялся. Тихий, беспрекословный, с вечно извиняющимися глазками. И зовет ее мило – мамусик.

– Мамусик, тебе винишко взять?

– Винище сам пей! Кислятина одна! Не хочу!

– Хочешь, послаще возьму?

– Да отстань, наконец, мозгоклюй, я не вино, а макароны просила!

– Мамусик, не шуми, сейчас принесут, я заказал! – извиняется мозгоклюй.

– Пойди спроси, когда принесут! А колбасное ассорти взял?

– Конечно, мамусик, я все правильно сделал!

– Правильно собака серет, да неправильно кладет! – довольно громко утверждает мамусик, считая, что в Италии, кроме нее, русских больше нет.

Я лучусь тихим писательским счастьем – какие персонажи сами идут в руки. Прижужухнулась, потягиваю белое тосканское, совсем даже не кислое, и слушаю продолжение…

– Проверь сходи про ассорти, говорю! Уже полчаса прошло! Не сиди на месте, работай!

Мозгоклюй и глазом не повел, пошел, пошептался с официантом, вернулся.

– Несут, мамусик, несут!

– Ну гляди, чтоб мне не пришлось тереть твой хрен на мелкой терке!

Вот я всегда была в восторге от Флоренции, очень творческое и впечатляющее место!

Как смешно всё замерло по привычке в первых январских днях, даже здесь, в Центральных Италиях, как все ушли в отдых, в загул, в запой и в себя…

Как настороженно повсюду народ привыкает к новогоднему состоянию, чуть замедленно, боязливо, вроде как акклиматизируется на неизвестной 2020-й территории.

Как вяло уже на третий день допивается из новогоднего бокала шампанское, давно превратившееся в простое сухое. Как еще не убрано дома, какие завалы задумавшихся салатов в холодильниках и как пусто на улицах.

Как вдруг раздаются запоздавшие звонки: прости, не могли дозвониться, куда пропала, с Новым годом, с новым счастьем!

И мы, все оставшиеся, входим, как в реку, в новый год, в ожиданиях, в надеждах и чуть с опаской, а как же, это нормально.

И берем обычный разбег, вживаемся и на какое-то время успокаиваемся, откинув ежегодную финишную ленточку…

И всё начинается сначала.

Наверное, это и есть счастье! Ну и что, что это 2020! Дай бог, переживем и его!

Петрозаводск и дальше на север

Карелию очень люблю, место это отцово, учился он там в универе, когда его не приняли в московский Литературный институт, сказав, что профнепригоден. Ну и отправился он к своей маме с отчимом в Петрозаводск, где те работали в 50-х. Много раз была в этой стороне, объездила всю Карелию за столько-то приездов, но все равно наведываюсь туда, как только есть возможность. Красота вокруг северная, люди тихие, добрые, самобытные, дороги подразбитые были, сейчас выправились, небо свинцовое низкое, морошка болотная, комары размером с зайца – не жизнь, а сказка! Вот и еду. Поездом – ночка.

Стук в купе, заглядывает начальник поезда. Я уж решила, что опять что-то проводнице сказанула или во сне дернула стоп-кран! Нет, улыбается, спрашивает:

– Доброе утро! Как вы отдохнули?

– Шикарно, спасибо!

– К девочкам претензии, замечания есть?

– Они выше всех похвал!

– А какая вы красивая. Вас телевизор искажает. В жизни намного лучше.

– Спасибо!

– Это вам спасибо! Как приятно, когда утро начинается с красивой женщины!

Может, поэтому и люблю ездить в Карелию?

Может, и поэтому, но чаще по делу.

Еще давно, в самом начале века, отправились с мамой, детьми и Евгением Евтушенко в Петрозаводск открывать мемориальную доску на доме, где жил отец. Старшие дети тогда были маленькими, но их тоже взяла, пусть видят, как их деда любили и любят до сих пор. Еще была в Карелии, когда улицу назвали именем Рождественского, потом снова поехала, когда большой памятный камень на этой улице установили.

Этот большой лоснящийся памятный камень, помню, открывали в проливной дождь. Но это же Карелия, дожди – дело частое и обыденное, люди на церемонию все равно собрались, под зонтами, а я, как всегда, не была готова к погоде… Приехала на такси, попросила водителя немного подождать, чтобы пересидеть самый ливень в салоне. Конечно, сказал, какой разговор, раз вы дочь самого! А после церемонии, когда все закончилось, отвез обратно в гостиницу и вообще денег не взял! Категорически! И все время объяснял – вы же дочь самого!

Я в Карелии и хожу, как дочь самого, приятно это!

С тех пор и лежит 8-тонная черная глыба на улице Роберта Рождественского в Петрозаводске. Не сама легла, ясное дело. Главная движущая сила всего того, что связано с отцом и памяти о нем в Карелии – его институтский друг, поэт Марат Тарасов. Это он следит, чтоб о важном в Петрозаводске не забывали, о том, чтоб людей, связанных с городом, чтили, вот и высиживает у начальства, «ведет» своих, не дает о них забыть. И везде всеми этими делами и воспоминаниями руководит Маратик, как называли его родители, за что ему низкий поклон. Дядька-кремень, мудрейший, всезнающий, глубокий и родной. Мама все время говорила: «Надо позвонить Маратику!» И звонила, и звала, и он приезжал. Разговоры были долгими, ностальгическими, под водочку – о юности, об университете, о Карелии, о старых институтских друзьях, которые выбились в люди и о тех, которые сгинули, хотя подавали такие надежды.

Однажды мы взяли и всей семьей махнули к Марату в гости, в Петрозаводск – обе бабушки, папа с мамой и я с мужем. Марат показал нам Карелию изнутри, тогда, в 70-х, туризм был диковатый и спонтанный, не очень сформировавшийся. Маратик и стал сам нашим экскурсоводом, повозил совсем не по туристическим местам, показал, например, как добывают и шлифуют гранит, как производят лыжи в Сортавале, свозил на какую-то бешеную рыбалку, и даже на пограничную заставу, где мы на нейтральной полосе собирали грибы, а они росли, как в мультике, под каждым кустом! Мы и отойти далеко не смогли – заполнили за 15 минут три ведра отборными первосортными белыми, знаете, такими крепенькими подростками-недоростками?!

Потом нас по большому адмиралтейскому блату запустили на маленькую озерную подводную лодку, вроде как на экскурсию. Может, она и не озерная была, а морская, но стояла-то тогда в озере. Мы, естественно, погрузились все, даже с бабушками, которые ни в какую не хотели прозябать на берегу, ожидая нас, а все норовили полезть во входной люк. Так обе и просочились в лодку, несмотря ни на что, хотя и сам входной люк, и люки между отсеками были по размеру очень уж скромными. Пару раз театрально и немного трагикомически бабушки застревали, «забыв» в заднем отсеке то ногу, то нижнюю часть спины, но смеху было по полной, воплей, всхлипов, думаю, тогда мы своим легкомысленным поведением ненадолго вывели из строя весь озерный подводный Северный флот!

Были на Киваче, заезжали на Марциальные воды в домик к Петру Первому, парились в баньке по-черному, чего только не было. А еще Маратик повез нас в лес показать, как растет настоящая карельская береза, кривенькая, корявенькая, кряжистая, дорогущая. Ездили, общались, смеялись, голосили какие-то дурацкие частушки. Часто вспоминаю ту Карелию. Одно из самых светлых жизненных впечатлений.

И теперь вот эта глыба в память об отце. Хотя он и сам был глыбой – большим, честным, добрым и очень талантливым. Очень похожая глыба стоит на его могиле на переделкинском кладбище над речкой, там, где он теперь с мамой.

Его здесь, в Карелии, помнят и любят. Стали подходить жители с улицы, гордимся, говорит, что живем на улице Роберта Рождественского! Зазвучали его стихи, запели песни. Приехал автобус с передвижной библиотекой, в которой его книги. Ездим, говорят, по деревням, даем людям читать. Почему, думаете, его книг сейчас у нас тут так мало? Потому что штук 20 на руках! Читают люди! Читают!

А что еще надо, чтоб поэт оставался живым? Чтобы его читали.

Так и приезжаю в Карелию чуть ли не каждый год. Недавно вот с детьми рванули на машине – сначала до Питера, потом выше. От Москвы до Питера промчались восхитительно, такая прекрасная дорога, просто восторг! А из Питера на севера, в Петрозаводск, дорожное дело обстоит ну очень скромно – большие чиновники сюда уже не ездят по земле, добираются только по воздуху, ну и дорога соответственная. Нет, там нет никаких колдобин, она вполне новая, но предательски однополосная. Поэтому весь путь до Петрозаводска состоит из неспешных километровых хвостов за еле ползущими фурами, стремительных обгонов и дерзких выездов на встречку. Поэтому 712 км из Москвы до Питера прошли за 6 часов 30 минут, а почти вдвое меньше из Питера до Петрозаводска – за 6 часов 20 минут. Ну как-то так.

Остановились на пути в лесочке размяться, и я сразу и наступила… в гриб. Обычно я наступаю в другое. А тут ладненький такой, подосиновый, жалобно хрумкнул и всё. Погиб. Рядом еще и еще красавцы с красавицами, большие, маленькие, взрослые и молодежь, но только подосиновики и мухоморы, такое вот место заколдованное выбрали. Брать не стала – куда, пусть стоят и веют свои споры. Черника во всей красе и силе ягоды подставляет, брусника стыдливо краснеет-наливается, вереск цветет и мухоморчики оранжевые то тут, то там раскиданы. И снова гордые длинноногие подосиновики. Картина. Не маслом. Живая.

Новые места в Карелии открываю, к старым возвращаюсь. Очень впечатлилась в прошлом году местом под названием Рускеала. Уехали мы за четыре часа от Петрозаводска, на самый север, к Сортавале, от Онеги к Ладоге. Отправились не лишь бы, а именно в этот горный парк, в Рускеалу, в бывшие мраморные штольни. Со времен Екатерины там шла разработка, мрамор в основном светло-серо-белый, в черную прожилку, но и есть мясистый, красный, есть черный бархатный, но такого меньше. Так вот, рубили его и на лошадях увозили в Питер. Глыбы, бывало, 120 лошадей тащили на деревянных розвальнях. Ну и натаскали на Исакий, Казанский собор, Михайловский замок, да на часть Петергофа. И хоть качеством мрамор был не очень, не чета итальянскому, но рускеальский резали изрядно, он и дешевле был и ближе.

А сейчас на месте штолен вода, все затоплено, может, это и добавляет волшебства в картину. Дерева на мраморных скалах стоят, уцепившись корнями за камни, вода прозрачности необыкновенной, глубины необычайной, мраморное крошево под ногами скрипит и трется, утки наглые орут, требуя подачки, а воздух как из детства дошедший, с привкусом тихого забытого счастья…

Свои там знаменитости есть. Кот, например, который несколько лет назад выпрыгнул из машины от своих хозяев и якобы потерялся. Три раза они за котом возвращались из Питера – кот прятался. Как только уезжали – тот выходил, шел осматривать и вынюхивать место, где они ходили и, успокоенный, что они уехали, ложился в сторожке на подоконник. Видела я его, важный.

Лиса приходит, рыжая, бесстыжая, но только к вечеру, к последним туристам, под раздачу. Сидит, позирует за еду, и, наевшись, растворяется в лесу. Ну и медведь большой недалеко живет. Лето было жаркое, грибов-ягод мало, все высохло, он полез в сады яблони обрывать. Объявление висит – соберите сами ваши яблоки-груши, а то вместе с ветками медведь обломает.

Идет жизнь, оно и хорошо.

Ну и в Кижи опять не могла не поехать, вот так взяла и снова съездила! Но не прямым путем, а зигзагом. Сначала уехали куда-то вверх по карте и забрались в самую карельскую глушь, где ни дорог, ни путей – одни направления да вечная размазня, даже в сушь. Медвежьи следы у дороги, мишек в этом году мноого, дерева, сваленные бобрами, грибы, снова как в кино, под каждым кустом, красота вокруг золотая, неописуемая. Сюда на машине без троса смысла соваться нет, так и завязнешь в холодной жиже по самые причиндалы. Прямо из машины стали ловить грибы: «Вот белый какой! Держи его!», – словно тот может убежать. А еще красноголовики (подосиновики по-нашему) на стройных белых ножках стоят, если перепрыгнуть с дороги через канаву, да крепкие чистые обабки, подберезовики, значит. Ну и лисят без числа. Потом приползли, наконец, к Онеге, в сруб, на постой к замечательному самородному простому мужику, Николаю Федоренко. Такие как раз жизнь собой украшают – говором, мыслями и, главное, делами, пусть и не всегда заметными. В конце 80-х уехал от пыхтящего радиацией Чернобыля, обосновался в Карелии, основал, после многолетних проб себя в разных отраслях, рыбное хозяйство с нуля. Всё сам – рос, развивался, отбивался от бандитов и охотников поживиться готовым бизнесом, всяко было… Сейчас ведущий в рыбной своей отрасли, по Онеге садки с мальками и промысловой рыбой, лучшая она у него в Карелии, жирная, масляная, почти дикая, кормит он ее не химией, а полезным, все о ней знает. Подходит на катере к садкам, бурчит ей что-то, нашептывает, общается. Странно, что у самого еще плавники не выросли. Интереснейший человек, до всего дошел сам, без образования, не ученый, но весь в орденах, медалях и наградах за рыбку свою золотую! Есть же люди! Есть, кем гордиться!

Позвал в свой дом на берегу Онеги, накормил рыбкой и калитками. Калитки – еда интересная, изначально довольно пресная, но очень сытная, национальная карельская. Эдакие открытые пирожки из ржаного теста с разной начинкой. Могу научить. Надо для начала обрезать черный хлеб от корок, порезать на кусочки и залить кефиром. Когда размокнет, замесить тесто с пшеничной мукой, пока не перестанет приставать к рукам. На 600 г хлеба с мукой 1 стакан кефира, можно добавить немного воды. И пусть хорошо постоит, чтобы внутри все связалось. Делаем из теста колбаску и отламываем кусочки на калитки – по 5–6 сантиметров достаточно. Потом тоненько раскатываем. Я поменьше люблю, кто-то побольше, решайте сами. Складываем раскатанные блинчики стопкой и припорашиваем мукой, чтоб не слипались. Для начинки берем готовое теплое картофельное пюре – с маслом, горячим молоком, солью, перцем и яйцом, всё как положено. И делаем открытые пирожки, не мне ж вас учить, как! Печем минут 15–20 при 200°. И сразу из печки густо намазать маслом, чтоб стекало.

Весь его дом внутри в осиновых капах да озорных резных фигурах: «Мне тут один дерево режет – что скажу, через день-два уже готово, обучился резьбе за 8 лет на зоне где-то, мастер!» Ну и разговоры неспешные за столом про то, что рыбу из Онеги всю потаскали, разрешили в свое время ловить сетями на нересте, да и почти под ноль выловили. Сколько писем он написал, доказывал, просил, отстаивал рыбьи и природные права, словно только ему одному это в округе надо, но дожал, получилось, отменили этот злой закон. Последние годы пошла рыбка – окунь, форель, плотва, судачок. Другое дело стало, ожило озеро, да и с удочкой посидеть в радость.

Он вообще в природе растворенный, до всего есть дело:

– Хочешь, настоящую тропу медвежью покажу? Тут мишек полно с материка к озеру приходит.

Поплыли на выступ. Там и правда такой Шишкин «Утро в сосновом бору», только без медведей, но с их следами повсюду – обдерганные сосны, говняные кучи, следы лапищ на земле и… огромные синие бочки с мелкой рыбешкой.

– Кормлю вот их, рыбку они любят, ночью приходят и подъедают. Поэтому и ни разу на людей в округе не нападали. Волки, те да, бывает, а мишки нет, сытые.

В общем, порадовалась за нашего хозяина и за тех, кто рыбку такую ест, и дальше, к Кижам! Место, конечно, запредельное! Как решились построить такую красоту рукотворную – одному богу известно. А знаете, почему только топором строили такие шедевры – чтоб не нарушалась структура дерева. Лезвие топориное сразу запаивает поры, и смола не вытекает, вода не портит древесину, найдя лазейку. А пилой, сами знаете – туда-сюда, срез неровный, махрится, вот дерево со временем и корежится. Мужиков-плотников с топорами за поясом завезли тогда, триста лет назад, на Кижи поначалу всего две артели, чтоб строили, да прописали кормить их хорошо, по 250 граммов мяса на рыло, ибо работа тяжкая, требующая изрядной физической силы. Ну и стали они мастерить храм невиданной красы. Навезли особую сосну, кондовую, которая росла на песках да скалах, самую выносливую, чтоб годовые кольца поплотней дружка к дружке примыкали. Да осину мягкую раздобыли для главок. Не коробит ее, не ведет, вот и пользуют ее для красоты. Во время дождя она золотистая, а как высохнет – серебрится на солнце. Вот и простучали мужики топорами пять лет всего, строя эту неземную красоту, и то не круглый год, а уезжая на зиму на большую землю, до следующей Пасхи…

Поездила я вдоволь по острову, по Кижам, подышала онежским воздухом, полюбовалась на травы дикие неописуемой мощи и яркости, поднапиталась силой какой-то нечеловеческой, уняла нервы московские. Трава на острове изумрудная, в дождевых каплях, лежит уже ковром, прижавшись к земле, но цвета еще не потеряв. Грибок один встретила дождевой, огромный, важный, у самой церквы, никем не растоптанный, застарелый, стоит себе победно, охраняет остров от злого. Две деревни легли по обе стороны острова, состроенные из домов, свезенных сюда со всей карельской округи. Сами знаете, стоит только деревне осиротеть, опустеть, как дома тоже начинают без хозяев умирать – косятся, разваливаются, а то и сгорают. Вот и спасают их так – разбирают по бревнам, а после собирают, как было, уже на Кижах. У каждого дома свое имя – дом Васильева, дом Никонова, Кондратьева, Елизарова, целых тридцать их, именных, стоит, хозяев давно уж нет, а избы целы, живут помаленьку на новом месте с новыми хозяевами, радуют приезжих своим видом и нутром. Благодать…

Потом зашли к кузнецу, захотела я поучиться азам – молотом постучать, хоть гвоздик, да выковать. Но сначала меня на мехи поставили, доверия-то нет, а навыков тем более. Стояла, пыхала мехами, смотрела на мастера. Сергеем зовут, хотя так – вылитый Илья Муромец, один в один. Молодой, плечистый, высокий, улыбчивый, с копной кудрявых волос.

Гвоздик мы сделали, а после стал он ковать вместе с моими сынами по махонькой подковке каждому на счастье, а мать, я то есть, тем временем на мехах жару поддавала. Всё получилось, как хотели, подковки пшикнули в ведре с водой и перекочевали к нам. Первый раз такое делала, приятно. Спросила, где живут те, кто в Кижах работает. Кто где, говорит, есть местные, в деревне на острове так и живут, на велосипеде добираются. Есть с большой земли, не с островов. Я вон, говорит, совсем рядом, лодка у меня, я на веслах 15–20 минут – и дома. Но когда на озере штормит сильно, то в кузне ночевать остаюсь.

Вот так день в Кижах перешел в ночь в Кижах. Вышла из избы и услышала тишину, оглушительная она тут. Настолько непривычная нам, городским, вакуумная, звенящая, слышимая только запахами и движением воздуха. Погода порадовала, была всякою, на любой вкус – от шквалистого ветра и мощных свинцовых туч до маечного солнышка и полета шмеля. Осторожно, предупредили, Кижи – самый гадючий остров, с дорожки не сходите, на гряды не залезайте, под ноги поглядывайте, ходите только по помосткам. Узнала, почему тут так много гадов. Крестьяне, когда расчищали для полей свои участки, оттаскивали все камни, а тут их видимо-невидимо, и складывали в длинные, похожие на покатые заборы, кучи. Гряды эти каменные с годами уходили под землю и зарастали травой, засыпались землей, но в них оставались просветы и убежища, которые так полюбились гадам. Вывести их оттуда сложно. Ежей на остров завозить нельзя, почва каменистая, ежики норы вырыть не смогут и не перезимуют, замерзнут. Настолько это важная для Кижей проблема, что ежегодно с большой земли приезжает важный гадюковед и змеелюб и подсчитывает гадючий приплод и численность скользкого и ядовитого народца с каиновой печатью на спине. На сегодняшний день в Кижах где-то 2500 голов, по 15–16 на гектар. Ну это-то ладно, бог с ними, божьи твари. Удивило другое. Кусают они довольно часто – не там человек прошел, не туда наступил, решил путь сократить – но поразительно, что при такой статистике на острове НЕТ противогадючей сыворотки. Видите ли, только в специальном медучреждении могут вводить антидот. И укушенного, испуганного и распухшего беднягу прут на катере по озерам и весям в какое-то оборудованное неблизкое село на большой земле, где могут сделать спасительный укол. Понимаю, от гадючьих укусов помирают редко, но может, скажем, развиться острая аллергическая реакция, или змея укусит ребенка, и интоксикация пойдет стремительно, и судьбу решат буквально минуты, а мы тут второй час, например, сидим и ждем катера…. Есть какие-то нелогичные вещи, которые я просто не понимаю.

Теперь про шунгит, аспидный камень, не могу удержаться, чтобы про него не написать.

Я в разное время года ездила в Кижи, весной была, осенью, но впервые появилась в разгар лета. И впервые во всей красе и мощи увидела местные огороды и цветочные клумбы. Это, скажу я вам, шок. Особенно для такого скромного огородника, как я. Размеры, вес, красота, сила – как, знаете, в сказочном невзаправдашнем фильме. А все потому, что шунгит под ногами, земля черная и жирная именно из-за него, никакого навоза или, не дай бог, химии. Растения прут, не стесняясь и не сдерживая себя, даже страшно! Какая-то безумная морковища, уходящая своим хвостом к ядру земли, репища размером с мою голову, салат – это отдельная песня, это просто кочан капусты, а не салат, весь сочится и топорщится (видели бы вы мой… его без лупы не увидеть и пальцами не поймать, пинцет нужен), ну, а в тени укропа можно спокойно отдыхать в жару. Лечь в его тень и того. А цветочки? Это ж можно с ума сойти! А мята? С меня ростом! Я не вру. Зачем, спрашиваю, ее столько? Она ж как сорняк! А мы, говорит, варенье варим, рассказать? И говорит рецепт, я записала. Такое освежающе-бодрящее, полезно-необычное, из мяты и лимона!

500 г листьев без стеблей, плюс кило сахара, полтора кило лимона и литр воды.

Мелко режем мяту и лимоны вместе с кожурой. Заливаем водой и кипятим в течение 10–15 минут на слабом огне. Затем охлаждаем, процеживаем и засыпаем сахар. Полученный сироп нужно мучить на медленном огне еще около двух часов. Можно добавить немного шафрана, или чего хотите, чтобы заярчить цвет, а то бледненькое получается.