Приеду к обеду. Мои истории с моей географией

А какой был праздничный стол! Свежайшая зелень, помидоры и огурцы, горячий хлеб из тандыра, всевозможные кутабы – про это я даже не говорю, без этого не обходится ни один стол, прекрасное ассорти из разного сыра, блюда из фасоли, паштеты с орехами и жареным луком, всевозможные салаты, баранья нога, нашпигованная чесноком, морковкой и орехами, запеченная осетрина с лимоном, отварная осетрина с наршарабом, курица, фаршированная орехами, алычой и пряностями. Потом долма, люля с шашлыками и, наконец, торжественный плов с бараниной на огромном блюде.

Ясно, что каждый день такое не едят, но вот он, праздничный ужин, во всей красе!

Вероятно, это один из самых красивых городов, которые я когда-либо видела. Постройка классическая, каждый дом – индивидуальность, ширпотребных «хрущевок» и близко нет. Вечером освещение как днем – подсвечивается каждое здание, и улицы таким образом очень ярко освещены. В общем, приятно видеть, что нефтяные реки в Азербайджане текут не мимо народа. Деньги, и большие, тратятся на людей: жилье, парки, дороги – все то, что у нас обычно в плачевном состоянии. Я говорю про Россию в целом, а не про Москву. Даже подземные переходы в Баку мраморные и с эскалаторами, что не в каждой-то европейской стране встретишь, город роскошный и весь в очень красивых новостройках. Живи и радуйся! Что там, собственно, и делают.

Девушки ходят стайками, парни табунами, смешанные компании пока не встречала. Нас предупредили, что одним в город лучше не ходить. Мы, естественно, пошли. Моментально приклеился подвыпивший вежливый человек: «Зовите меня «сын Фархада», запомнили? Это будет ваш пропуск во всем Баку». И стал нам рассказывать, как акын, что видел вокруг и что приходило в голову: «У меня два магазина было, я продал. А тут у отца любовница жила… смешно. Я засыпаю сходу, вот вижу подушку и засыпаю…. Почему я сейчас это сказал? Я вообще-то архитектор. Хотя ничего пока не построил. Если скажете, что вы со мной, вас никто не тронет…» Так и шел все время рядом: бу-бу-бу, иногда театрально раскидывая руки и картинно заслоняя нас от машин.

Баку – очень яркий город. Даже зимой. Снегом тут и не пахнет, сегодня плюс 15, и все ярко не по-зимнему. Ходили только по старому городу, как заколдованные, за каменные ворота так за целый день и не вышли. Брусчатка, редкие прохожие, много кошек, вывешенные около сувенирных лавочек ковры. В похожих друг на друга магазинчиках один и тот же набор: папаха для мальчиков, расшитая шапочка с блестками для девочек, чайнички, коврики, нарды и всякое по мелочи. И продавец с подмигиванием, что с ним, типа, всегда по цене можно договориться. Женщин-продавщиц и близко не видела. Зашли в маленькое кафе с пышащим тандыром у входа. Одно из тех кафе, куда ходят в основном местные. За соседним столом девочки лет пятнадцати едят шашлык, рассуждают о политике, ругают Америку и гелендвагены. Подслушивать нехорошо, конечно, но столики рядом. Про машины неинтересно, лучше про шашлык буду.

Именно на этом месте в Баку снимали «чьорт побьери!»

Меню небольшое, но выбор прекрасный. Взяли помимо кюкю, сыра, свежей лепешки еще одно странное блюдо – фирни. Это каша, я бы даже сказала, почти как манная по консистенции, но рисовая. Готовят ее довольно просто: рис замачивают часа на два, потом высушивают полотенцем и размалывают в кофемолке в пыль. И варят в молоке, добавив щепотку соли и пару ложек сахара, а перед тем, как снять с огня, брызгают немного розовой воды или ванильной эссенции, кому как нравится. Лепестки роз тут очень любят, готовят из них и воду, и приправы, и варенье. Ну и подавать в плоской тарелке, присыпав корицей. Фирни, как нам сказала хозяйка кафе, очень полезна для желудка, легко усваивается и обеспечивает хорошее настроение на весь день. Про первое и второе я уверена, а вот про взаимосвязь каши и настроения не могу сказать точно. Хотя если в манной каше в детском саду не было комочков, настроение у меня действительно улучшалось – я съедала все, и воспитательница не заставляла меня доедать эти мерзкие сгустки!

Ну что, сделаем для улучшения настроения эту кашу-антидепрессант? Нужно всего-то ничего:

рисовая мука – 40–50 г;

молоко – 500 мл;

соль – щепотка;

сахар – 50–70 г (по вкусу);

ванильный сахар – 20 г (или пара капель эссенции);

молотая корица – по вкусу.

В азербайджанской кухне много блюд, знакомых по кавказской и среднеазиатской кухне, и очень много турецких и иранских, только сделаны они все с азербайджанским акцентом. А влияние советских традиций? Ведь Азербайджан пробыл под началом Советов больше 70 лет! Именно тогда, кстати, в национальных блюдах стала использоваться картошка, которая до этого считалась экзотическим продуктом, ведь в этих краях едят, в основном, вершки, а корешки же – морковь, репу, свеклу почти не пользуют вниманием. А картошка пришлась ко двору и со временем стала вытеснять каштаны, которые довольно часто шли в дело. Теперь вкусный бараний суп пити без картошки не обходится.

Азербайджанский подход чувствуется, конечно же, и в приготовлении плова, аша и его подаче. Очень важно правильно приготовить рис, ему нельзя склеиваться и развариваться, каждая рисинка должна быть целой. Рис часто ставят на стол отдельно от мяса и трав и украшают кусочками газмага, нижней пришпаренной коркой плова и еще, скажем, жареным баклажаном.

И тут нельзя не сказать о шашлыке. Вот уж какому блюду надо бы писать оды!

Шашлык в Азербайджане делают из всего, но самые любимые шашлычные продукты – это молодой барашек (ребрышки с небольшими медальонами), осетрина, люля-кебаб, курица и овощи. Индейку, скажем, летом стараются не готовить, жестковата. И зачем жарить говядину, когда есть баранина?

Теперь про маринад, который может быть разным, у каждого повара свой секрет. Для свежего барашка, например, надо много лука, сухое вино, соль и перец. А если мясо размороженное, то вместо вина лучше использовать хороший уксус, но его не льют, в отличие от вина, а брызгают. И потом кладем это дело под гнет и отправляем в холодильник (на 30 минут – для свежего мяса, и на 2–3 часа – для мороженого).

Когда пишу про шашлык, то всегда вспоминаю отца. Шашлык был любимым папиным блюдом. Наверное, в первую очередь, из-за того, что ему есть его было нельзя – язва двенадцатиперстной, врачи не разрешали. Зато он его очень хорошо готовил. На свой день рождения он всегда готовил шашлыки – от и до, и не только жарил, но и собственноручно делал маринад. Вкуснее шашлыков я не ела нигде, честно, даже в Баку. Обычно их было два вида – из баранины и курицы. Когда по большому блату удавалось достать осетрину, был шашлык и из нее.

Маринад для шашлыка из баранины немного отличался от азербайджанского варианта, но Магомаев съедал папин шашлык чуть ли не с шампуром! Маринад для баранины был такой: натирали на терке репчатый лук (довольно много, луковиц 8-10) и выжимали из него сок. Эта работа была вредной и плаксивой, можно сказать, ядовитой, поэтому занимался луком каждый член семьи, чтобы такая мощная луковая нагрузка не ложилась на одного. Потом натертый лук выжимали через марлю, добавляли сок лимона, стакан сухого белого вина, несколько мелко нарезанных помидоров, два натертых на терке кусочка бородинского хлеба, соль, перец и немного растительного масла. Мясо всегда мариновали накануне праздника, а не в тот же день.

К курице у папы был другой подход: в пол-литра кефира вливалось 100 г соевого соуса, который покупался в ресторане «Пекин» из-под полы и по большому блату, туда же в кефир раздавливался чеснок и все это дело посыпалось прованскими травами. Мариновалось мясо недолго, 3–4 часа. А иногда, когда не было соевого соуса, курица заливалась, извините, шампанским с приправами, немного отдыхала – и пожалуйте на угли!

Маринад для рыбы включал в себя все тот же луковый сок, куда добавлялось белое сухое вино, цедра одного лимона, немного растительного масла и нашинкованная зелень. Рыба нежилась в маринаде не больше двух часов, а обычно и того меньше, особенно если рыба свежая.

Папа нанизывал кусочки мяса плотно друг к другу, чтобы между ними не было никакого «воздуха», тогда шашлык не подсыхал и всегда был сочным. Жарил, как уже говорила, его всегда сам, никого не подпускал. Эту часть готовки любил больше всего: выбор мяса, нарезка, очистка от жил, маринование – все это было прелюдией к основному языческому действию на огне. Стойко крутил шкворчащее и прекрасно пахнущее мясо, захлебываясь слюной. Всегда около мангала стояла стайка гостей – первобытный инстинкт, наверное, – у огня, у мяса, рядом с поваром. Ждали. Когда первая порция снималась с огня, гости сразу же расхватывали мясо с мангала прямо на шампурах и шли есть в одиночестве, разбредаясь по всей лужайке, чтобы ни с кем не делиться. Помню, на одном из дней рождения папе подарили старинный дуэльный пистолет, который Муслим Магомаев вынул из футляра, и как маленький мальчик целый вечер ходил и картинно целился в неведомых врагов, которые, видимо, сидели в кустах. Иногда в шашлык.

Так что шашлыком нашу семью не особо-то удивишь, папа все равно делал его лучше всех!

Еще нас отвели в маленькое бакинское кафе, знаменитое своим изобилием варенья, там его более ста видов. Все перечислять не стану – собьюсь, но помимо обычно-привычных-клубничных, есть, например, варенье из оливок, из недозрелых плодов миндаля, из кокосовой стружки, из семечек подсолнуха, из граната, киви, туты. Будем честны, это не совсем варенье, а, скорей, сироп из того, что попадется под руку. Скорее любопытно, чем вкусно, но тем не менее, напробовались прилично, почти слиплось! Потом узнала, что в Баку есть еще один район, где, наоборот, солят и маринуют всё, что плохо лежит – персики, черешню, дыни и т. д. и т. п. В следующий приезд в Баку отправлюсь именно туда!

А когда вышли из старого города – попали прямиком в будущее: в Центр Гейдара Алиева, который построила архитектурная дива и безбашенная волшебница Захи Хадид. Нержавеющую сталь она с легкостью превращала в податливую резину, а стекло – в воздух. Здание словно скручено из проволоки, которую как хочешь, так и завивай – удивительно, что эту фантазию вообще смогли воплотить в жизнь, настолько нереально оно выглядит. Архитектор Захи Хадид сделала свой стиль абсолютно узнаваемым во всем мире, а по масштабу она вполне соответствует личности Коко Шанель в становлении моды от кутюр. Не каждый город мира может похвастаться шедеврами от Захи. Баку – может. В Центре Захи находится Национальный музей – огромное собрание старинных народных красивостей – ковров, украшений, коллекция подарков Гейдару Алиеву и много разного другого. Внутри все необычно, белоснежно и совершенно непонятно, на чем держатся лестницы и что куда перетекает. Невероятное здание!

Родители часто приезжали в Баку и с Муслимом Магомаевым, ездили по республике, много выступали. Но родителей давно нет. И Муслима тоже. Хотя в виде исключения могли бы жить вечно.

Муслима обожали все! Не встречала ни одного человека, кто бы его не любил! Вспоминаю о нем только хорошее – плохого, связанного с ним, и правда, никогда не было.

В 70-е, в расцвет магомаевской эры, он, когда появлялся в Москве, почти ежедневно бывал у нас. Они с отцом много работали, папа писал для него песни, часто репетировали у нас дома. Муслим тогда еще не был москвичом, и когда приезжал в столицу на гастроли, всегда останавливался в гостинице «Россия». У него был свой номер-люкс на одном из самых верхних этажей, в башне. Однажды в этой башне случился страшный пожар, погибло много людей, но мы все благодарили бога, что Муслим в тот момент был в Баку.

Когда жил в Москве, то возвращался к себе в номер в основном спать, а большую часть времени проводил или на репетициях, или у друзей. Очень часто заходил к нам в квартиру на Калининском. Мама с бабушкой прямо с порога усаживали его обедать, а после, с чашечкой кофе в руке, он отправлялся к папе в кабинет, где они или работали, или играли в нарды, постоянно дымя, или он напевал новую песню в четверть, даже нет, в 1/10 своего шикарного голоса. Нам казалось, что не так уж и громко, мы привыкли, но соседи все равно звонили в дверь, – не ругаться, нет, что вы, просто хоть взглянуть на живого Магомаева и попросить у него автограф.

Магомаев был в те времена живым воплощением бога, правда. За ним ходили толпы девушек, его машину поднимали и несли на руках, его просто боготворили. Консьержки в нашем доме являлись на дежурство со своими чадами и домочадцами, чтобы все, так сказать, могли прикоснуться к прекрасному. Или хотя бы посмотреть, как он проходит к лифту. Устраивали партизанские засады. Весь дом знал, что у нас почти ежедневно бывает Магомаев. А наш дом на Калининском – это целых 24 этажа! И все эти жильцы, ну почти все, правдами и неправдами пытались у меня или у бабушки вызнать, когда именно должен появиться в подъезде Сам. К маме с папой не приставали, понимали, что бессмысленно, все равно ничего не скажут. А на нас с бабушкой, видимо, была какая-то надежда.

К приходу Муслима бабушка всегда готовила омлет и его странно называла – кюкю. Конечно, это не совсем кюкю, а бабушкина вариация на тему. Ну, чтобы Муслимчику сделать приятное.

4 яйца;

20 г сливочного масла;

1 ч. л. растительного масла;

соль, перец;

помидорки;

кинза;

укроп;

петрушка;

зеленый лук;

чеснок.

Казалось бы, обычные ингредиенты. Это так, но секрет кроется совсем в другом: не взбивайте яйца, а просто размешайте их. Потом добавьте соль, еще раз просто перемешайте. И дальше засыпьте в яйца порезанные помидоры и мелко нашинкованную зелень, причем много, много зелени! Возьмите форму для запекания, смажьте ее растительным маслом, вылейте в нее эту прекрасно пахнущую мешанину и отправьте в духовку на 20 минут выпекаться при температуре 220 °C. Заметите румяную корочку – смело вынимайте омлетное кюкю из духовки. Полейте его сверху растопленным сливочным маслом. И на стол вместе с блинчиками, селедочкой, картошечкой, гренками и прочими прелестями…

Муслим, как и любой кавказский мужчина, не то что любил готовить – на это у него и времени-то никогда не было – а имел какое-то особое врожденное чутье на готовку, чаще общался с мамой и бабушкой на кухне, чем сидел за столом с гостями, и советовал, что из трав куда добавить, когда правильней при жарке солить мясо, как быстро очистить чеснок и вообще давал нужные и полезные кулинарные советы. Именно от него, например, мама узнала, что бывают котлеты не только из мясного фарша, но и с добавлением тертой картошки. Вот рецепт его котлет.

Бралась говяжья вырезка, прокручивалась через мясорубку, потом на мелкой терке туда же в фарш натиралась одна сырая картофелина, одна небольшая луковка, немного чеснока, соль, перец, мелко нарезанная зелень и специи. И никакого хлеба. Формировались небольшие котлетки, в каждую засовывался кусочек сливочного масла, и потом они дружно жарились на помеси растительного и сливочного масла. Под конец жарки сковородка накрывалась крышкой, и огонь выключался. Котлетки доходили.

Почему только вырезка, спросила я тогда. Сухо ведь. А кроме вырезки одно время ничего не было, говорит, а потом к более постному так и привык.

А когда мы ходили к Магомаеву в гости, то я всегда ждала окончания самого обеда, чтобы дали наконец десерт – их семейный азербайджанский вариант тирамису. Отличался он от итальянского тем, что был щедро пропитан азербайджанским коньяком. Подругой Муслима была тогда Мила Фиготина, она нам этот рецепт и дала. Про итальянский тирамису в те советские годы вообще мало кто знал, ведь за границу почти не ездили, и этот «магомаевский» десерт обожали все – он был необычным, безумно вкусным, очень калорийным и до невозможности итальянским. Магомаев, видимо, узнал его, когда два года стажировался в Ла Скала. Он всегда взбивал крем самостоятельно, никого к этому важному делу не подпускал, а потом долго и тщательно счищал с плошки пальцем остатки крема и слизывал их. Усовершенствовал этот итальянский рецепт, придумав добавлять туда коньяк или ликер, но раза в три больше, чем требовалось.

Делалось все так: на 2 стакана воды бралось 4 чайные ложки молотого кофе; это надо было вскипятить, процедить через марлю и остудить. Полстакана сваренного кофе выливалось в кастрюлю, добавлялся один стакан сахара и вбивалось яйцо, при этом тщательно все перемешивалось. В оставшийся кофе вливался еще стакан воды, доводился в отдельной кастрюле до кипения. В этот кофе надо было добавить немного коньяка или ликера и охладить.

Размягченное сливочное масло взбивалось, добавлялась полученная сахарная масса с яйцом и порошком какао до получения красивого однородного крема. Овсяное печенье сладострастно окуналось в кофе с коньяком и выкладывалось на тарелку слоями, при этом каждый слой щедро смазывался кремом. Сверху тирамису украшалось какао-порошком, посыпанным через сито. Должна признаться, что делала все это, конечно, Мила, а Муслим вдумчиво вливал коньяк, несколько раз пробуя, что получилось.

Для этого десерта прикупите: 900 г овсяного печенья, 300 г сливочного масла, 1 стакан сахара, 1 яйцо, молотый кофе, какао-порошок, 2 стакана воды, коньяк или ликер «Гран Марнье».

Вот такие вышли рецептурные воспоминания, такая случилась ассоциация со словом «Баку».

Тривандрум и дальше на юг Индии

Вернулась в Индию. Думала, не осилю морально. Вернулась, спустя тридцать лет после первого раза. Тогда уехали с мужем на работу – он корреспондентом Гостелерадио, я – его Санчо Пансой. Пробыли там целых три года, наездились по стране, набрались журналистского, да и жизненного опыта, насмотрелись на священных коров, переболели невиданными экзотическими болезнями, нагулялись по рынкам и на сто лет вперед наелись карри. В 80-х были молодые, пылкие, безбашенные, безоглядно лезли на рожон, ничего не боялись. В этот раз я приехала уже солидная, с оглядкой и опытом, болеть совсем не хотелось, осторожничала, пила виски, умеренно, чтобы как и раньше, продезинфицироваться, шарахалась от комаров, закрывалась от солнца, не жевала бетель и не ела уличную еду. Как прилетела и спустилась по трапу в довольно захудалом городе на самой южной оконечности материка, сразу ударил в нос запах, тот самый, из прошлого столетия, тот, который моментально вспомнила, вернее, оказывается, так и не смогла забыть. Чуть маслянистый, с привкусом карри и жасминовых гирлянд, которые вешают тебе на шею при встрече. И сразу вылезла неосознанная улыбка, хотя знаю, что в один Ганг дважды не вступишь… Вместо Ганга в этот раз махнула на Индийский океан, а он оказался какой-то шумный и неуёмный, с такой мощной приливной волной, что враз сбивает с ног и не понимаешь, выплывешь или уже всё.

В Индию с тех девичьих времен всегда очень тянуло. Тогда опыта не было, страха, понимания, а сплошное щенячье любопытство, беспечность и восторженность. Восторженность осталась, не скрою, но появилась восприимчивость к необычному, умение радоваться мелочам, которых всегда в избытке, и желание попасть в другое время и пространство. А на самом деле – именно в моем случае – вернуться в молодость. Моя Индия именно для этого.

Вернулась.

Зажмурилась и вдохнула полной грудью. Пора выдохнуть и открыть глаза…

Открыла. И попала в индийскую зиму. Плюс 20–25 днем, плюс 6-10 ночью, собачий холод по местным понятиям. Но вполне разнообразно. Иногда туман, иногда ветер. В эти недолгие зимние месяцы краски выцветают, чтобы набрать силу к весне. Солнце светит нерезко, через облачную пелену. На многих деревьях – смешно сказать! – в такую погоду нет листьев, а те, которые летом обычно цветут огромными красными или оранжевыми цветами, стоят простенькие, зеленые, совершенно невзрачные, с незатейливыми листочками. Да и на улицах не видно ярких сари – женщины, да и мужчины тоже, ходят, завернувшись в теплые шерстяные шали серого или бежевого цвета. Или в клетчатые пледы, стянув их с дивана и обмотавшись с ног до головы, так тихонько и семенят, подметая бахромой улицу. В общем, настоящая зима при 25-градусной жаре.

Напротив нашей гостиницы идет стройка. Фундамент уже заложен, растет первый этаж. Все как на обычной стройке, но без техники, вручную. И все рабочие – женщины. Мужчины заняты странным делом, они подают женщинам кирпичи, а те в свою очередь, переносят их по 12–14 штук на голове наверх, на этажи. У многих за спиной грудной ребенок. Висит, привязанный, как маленький глазастый рюкзачок.

Кто и откуда эти женщины, можно не спрашивать, и так ясно – из Раджастана. В Индии по костюму вообще очень просто отличить одну народность от другой. Если не по костюму, то по манере как-то особенно завязывать сари, или прикрывать голову, или украшать себя бусами и браслетами. Эти женщины работали не в сари, а в широких ярких цыганских юбках по щиколотку, в разноцветных кофтах с длинным рукавом, а голова каждой из них была покрыта большим однотонным полотном, которое не сползало и держалось непонятно на чем. Плюс массивные серебряные браслеты на ногах, которые мелодично звенели в такт шагам. Индианки всегда носят украшения, и кто их знает, может, и ночью не снимают. У них даже есть поговорка: «Что не украшено – того не существует». Вот они всеми силами и доказывают свое существование. А с другой стороны, в этом все их богатство: в банк украшения не положишь – за хранение надо платить, дома не оставишь, порой и дома-то нет, так и живут всю жизнь в палатках и в браслетах.

Очень любопытно было наблюдать за их работой. Спали они рядом со стройкой, в палатках, откуда постоянно слышался детский плач и писк. Днем детей выкладывали, как на витрине, у входа, они и забавлялись с веточками и камешками, развлекая сами себя. Грудных матери таскали за спиной вместе с кирпичами. А дети постарше помогали, чем могли, короче, тоже работали – возились с младшими, носили воду, таскали хворост, складывали в корзины гравий. Причем «старшие» – это не восьмилетки, которые считаются почти взрослыми. Нет, этим «старшим» было по 3–4 года. Именно в этом возрасте маленький человечек получает самостоятельность и приучается помогать семье. И всё привычно, ни у кого никакой озабоченности, можно сказать, все счастливы! Ведь устроиться на работу в город – уже счастье! И получать по 10–15 рупий в день это тоже счастье! В деревне-то работа намного тяжелее, не сравнить с этими кирпичами.

Интересно, конечно, необычно. Сколько бы я смогла так проработать? Так прожить в палатке у самой дороги вповалку с пятью-шестью соседками? Бросить родных и уехать за сотни километров? Есть рис, ловко подцепляя его немытой рукой и запивая холодным несладким чаем? А потом жевать, не переставая, бетель, чтобы заглушить чувство все нарастающего голода. Не обращать внимание на крики детей – чего на них обращать внимание, ты их родила, готово, они уже не часть тебя… Не знаю, наверное, долго не выдержала бы.

Насмотрелась вдоволь на их житье и отправилась с глаз долой на юг, в Кералу. Но все равно вспоминала потом их часто.

Отправились на океан, не на Гоа, а намного ниже, почти к самой южной оконечности материка. Но почти туда, до этого мыса надо было еще добраться. Жили в хижинах на океане. В цивилизованных, с ванной-туалетом и с кроватью под балдахином, но с крышей из местной дранки. Я все посматривала наверх, не пролезет ли какой змей или насекомый, не упадет ли сверху. Но решила абстрагироваться и переключилась на красоту, которая быстро победила страх – начала с того, что стала встречать рассветы, что поначалу было совершенно нехарактерно для меня. Но упрямо ставила будильник на 6 утра и выходила на берег. Там уже вовсю копошились рыбаки, уже давно шла жизнь, которая, видимо, не замирала даже ночью. Ходила, слушала океан и ждала солнце. Какое это необъяснимое счастье! Вроде все обычно и буднично, просто встает это оранжевое чудо, просто начинается новый день. А почему такой трепет и восхищение? Почему ощущение, что присутствуешь при чем-то волшебном и видишь это впервые, а увидев, становишься счастливым, как ребенок? Просто я, наверное, восторженная дурочка.

Ведь просто встает солнце.

Просто начинается твой новый день.

Там на берегу рыбаки. Невысокие, кряжистые, мелковатые, по телосложению очень похожие друг на друга – худющие, с ногами-спичками и выступающими ребрами, прямо жалко их стало. Крупного – ни одного. Океан и берег – это их место работы, да, собственно, и место жизни. Из одежды – набедренная повязка или тряпка до колен, которая им все время мешает двигаться. Каждое утро смотрю на этих рыбаков и удивляюсь. Они счастливы и расслаблены, они часть природы, им ничего не надо сверх необходимого – клочки одежды на самых интимных местах, грех прикрыть, как говорила бабушка, миска риса на обед, глоток воды – я ж за ними наблюдаю. Не думаю, что у них в лачуге телевизор и холодильник – тут этим не балуются. А они довольные, тянут свой вечный невод – половина рыбаков седые и увечные, а самый старый, опытный и немощный, скрученный мощным артритом и с подбитой сухой ногой, сидит последним и искореженными руками сматывает веревку, чтоб не мешалась. Иногда дает ценные указания, иногда хрипло затягивает песню.

Они добытчики, в этом их суть и гордость. Я выхожу на берег в 6 утра, они уже сидят там молча гуртом в ожидании лодки, с которой им скинут веревку от невода еще до восхода, в начале седьмого. И начинается многочасовой танец рыбаков. Они упираются ногами в песок и, мелко переступая, тянут, тянут, тянут. И поют. Глухо и многоголосно, очень необычно, то ли призывая рыбу, то ли отгоняя демонов, то ли подбадривая самих себя, поди разбери. Часов через пять вытягивают улов, который не всегда бывает хорош. Это сегодня вытащили трех пятикилограммовых тунцов, а обычно так, мелкота какая-то. Сегодня был прямо праздник! Старик крикнул, сразу набежали тетки с тазами, как из-под земли, не было их и вдруг на тебе, материализовались! Стали расхватывать рыбу, назначая цену, видимо, что-то типа местечкового рынка-аукциона, а потом, расхватав, начали пихать в рот каждому рыбаку не то бетель, не то наркоту, не то клюкву в сахаре, но рот у них был в чем-то липком и белом.

Мужчины, приняв непонятные мне подношения и выполнив свое сегодняшнее предназначение, пошли тихонечко к деревне, чтобы на следующее утро прийти на берег и снова начать новый танец. Уж такая у них на берегу жизнь.

Один рыбак по моей просьбе показал свои ладони… Об этом я писать не буду.

Тут очень много ворон, прямо на берегу. Чаек нет, а ворон полно. Утром встала по будильнику, темно еще, чуть светать начало, хотя здесь это всё быстро – ррраз, серость в миг рассеивается, пальмы из черных превращаются в зеленые, и уже светло.

У океана было как-то непривычно и пустынно – поняла, нет рыбаков, именно они очень оживляют берег. Ночью прошел настоящий тропический ураган, со страшным ветром, поваленными деревьями, бушующим океаном и волнами с дом высотой, распугавшими всю рыбу и нанесших кучи человеческого мусора. Пусто, тревожно и нервно, хотя и тихо, словно ночью что-то произошло, а ты еще не знаешь, только догадываешься. На песке совсем мелкая дохлая рыбешка, которую занесло под лодку и вороны еще не расхватали. Пошла дальше по берегу, разглядывая, что принес океан. Отошла довольно прилично, вдруг услышала около лодки дикий плач ребенка, не плач даже, а крик о помощи, с привыванием, ужасом и какой-то животной безысходностью, перерастающий во вселенский крик. Там, над лодкой, вилось черное облако из ворон, которые тоже гортанно орали, метались и пикировали вниз. Этот отчаянный крик, переходящий в писк, напугал безумно, и мой вечно бдящий материнский инстинкт заставил меня метнуться в это облако ворон, которые ни меня, ни моего инстинкта совершенно не испугались.

Около лодки лежал худющий истерзанный щенок с уже развороченной и расклеванной лапкой… Я никогда в жизни не слышала, чтобы щенки так по-дитячьи плакали, превращаясь от безмерного страха в маленького человечка. Собачий ребенок посмотрел на меня, как мог смотреть только благодарный щенок – чуть заискивающе и извиняясь, высовывая розовый язычок, радуясь, что я пришла, именно я, именно к нему, именно в этот момент. Он вилял мелким трясущимся хвостиком и перебирал по песку оставшимися лапками. И еще кричал, видимо, уже от радости и тоже по-человечьи…

Сволочные вороны, которые чуть не убили собачьего ребенка, приняв его за дохлую морскую мелочь, с возмущением похаживали вокруг лодки, все еще нагло галдя и глядя на нас. Я осмотрела собачью лапку, сломана она не была, но исклевана сильно, кровь текла, и щеночек все время вылизывал ее, выгрызая кусочки свешивающейся кожи. Отлежался, потом вдруг неловко встал, покачиваясь, и поковылял от меня за каким-то прохожим, часто присаживаясь, но что-то доброе сказав мне на прощанье. Пыталась позвать его, но нет, не получилось, ушел. Днем принесла еды, но на берегу его уже не было. Видимо, отправился в деревню.

В один из дней на наш дикий берег привели слоника, настоящего, шершавого, всего какого-то морщинистого и толстокожего. Пошла к нему с насиженного места, не могла удержаться. Погонщик был старенький, похожий на отслужившего рыбака. Слоник вызвал ажиотаж только у меня, местные даже голову не повернули в его сторону. Ну слон и слон, тоже мне, редкость. Старик завел его в воду и принялся купать, завалив на бок прямо у берега. Пузо выглядело, как черный холм, а рядом из воды высовывался смешной кончик хобота, словно это было совсем другое животное, не имеющее к горе никакого отношения. Я вошла в воду, старик беззубо улыбнулся и закивал, а игривый слоник сразу стал ощупывать хоботом мою ногу. Ощущение запоминающееся – бррррр….. Потом, чтобы подкрепить свои добрые намерения, вынул со дна какую-то водорослину и не торопясь, торжественно протянул мне. Вроде как пропуск на мойку. Или просто заигрывал. Старик спросил, не хочу ли я ему помочь и предложил щетку. Сказал, что «малышу» уже семь лет и зовут его Амул. Ну я и начала тереть, нельзя же было отказаться от такого шикарного предложения! До дыр слоника точно не протрешь, его кожа похожа на железную волнистую доску, на которой веками стирали белье, но так и не выстирали. А он лежит себе, глазик щурит от счастья, а там такиииие ресницы… Я тоже вдоволь с ним нащурилась от счастья, чего уж тут скрывать…

Обошла со всех сторон, заставила перевернуться, оттерла, как могла, все бока. И не поняла, кто больше получил удовольствие – я или слоник.

#######

В этот приезд снова захотела купить себе сари… То первое, давнишнее, бирюзовое с золотом, купленное несколько десятилетий назад, сгорело вместе с домом… Как приехала в Индию в этот раз, ностальгическое желание заиметь новое сари начало созревать и через пару дней наконец оформилось окончательно. Специально со своего насиженного пляжа сорвалась и поехала в город на такси. Села в машину наскоком, особо не выбирая, как их выберешь-то? По машине, разве что, а машины все одинаковые… Мальчик-водитель попался какой-то недозрелый, хотя все они, эти местные, очень моложавы, и кому сколько лет, не разберешь. Мальчишка до безумия любопытный и картавый. Первый вопрос – откуда я.

– Из России, – говорю.

– О! – Он даже дернул рулем. – Тогда вы мне должны спеть!