Девки гулящие 3

Трупы немцев Филя и Василий уже по мановению руки Тит Титыча от стола оттащили и ближе к дверям в сени на пол сложили. Нечего мертвецам за столом место занимать. Стол – он для живых. Тем более, что души городовых продолжения банкета требовали. Перцовка, пока по улицам Вятки на окраину добирались и здесь геройствовали, уже в значительной степени печенью была переработана и организм требовал добавки.

Глаза возможность такую видели. Германцы не просто так за столом сидели. На столешнице много хорошего сейчас красовалось – кум покойный толк в еде знал и свою утробу не обижал.

Наличествовали сейчас перед не до конца ещё протрезвевшими стражами порядка и грибочки, и с пониманием засоленные огурчики, и любимый продукт Ваньки Воробьева – сало, чуть начатый каравай хлеба и опять же четверть с благодатью. Мелкой тары вятчане не признавали – пить так пить, нечего душу шкаликом мучить…

После немцев только лафитники сполоснули – вдруг на них зараза какая германская осталась. Гигиену надо блюсти – «немка» то никуда не делась…

Поводов усесться за стол хватало – вражин победили, человека хорошего из плена освободили. Но это ещё не всё. Ванька как узнал очередную причину, тут рядом с Тит Титычем на лавку и присел. Самая главная она была. Николая Александровича, усопшего необходимо было помянуть. Эту новость Тит Титыч выдал. Правда, новостью она только для Ивана была – Филя и Василий давно уже в курсе. Ванька же Воробьев в последние дни спасением профессора и его семьи занимался и это событие мимо его прошло.

Во дела – «немка» императора скосила. Кто теперь корону российскую на мудрую головушку водрузит? Владетелем землицы нашей будет?

Тит Титыч об этом не знал. Приехавшие на помощь вятчанам из Перми много не говорили. Сказали только, что в столице неспокойно, комитет какой-то создается, а что да как – они тоже люди маленькие, всего не ведают.

– Ну, за упокой души государя-императора. – коротко озвучил повод выпить Тит Титыч.

Не звякнув друг о друга опустели лафитники. Закусили мужики и враз как-то на Тит Титыча посмотрели. Он за старшего за столом, ему и командовать.

– Разливай, Филя. Теперь за государыню императрицу до времени почившую… – не заставил себя ждать Тит Титыч.

– Что, и она? – ещё одну новость узнал Ванька.

– Она тоже. Все детишки их вместе с ними. – это уже Василий не по чину влез. Шибануло ему по мозгам на старые дрожжи, осмелел, поперед батьки попер.

Тит Титыч только головой Ивану кивнул в подтверждение.

Не успели ещё опять опустевшие лафитники на столе своё место занять, как в сенях что-то с грохотом свалилось. Мужики со своих мест вскочили, стволы на дверь направили, только Ваньке нечем им было помочь.

Дверь растворилась и на пороге явилась честному народу Никанориха. Тит Титыч о ней тут же весьма нелестно плохими словами отозвался, а Филя его поддержал.

Бесстрашная старуха же такого не заслужила. После того, как выстрелы она в доме кума солдатика услышала, запереживала, заволновалась, а через какое-то время и к Филечке-родной кровиночке на помощь направилась. Понятно, что помощник из её был ещё тот, но материнское сердце, оно такое…

– Свят, свят… – перекрестилась Никанориха тела немцев сбоку от двери обнаружив.

– Шли бы, вы, мамаша, домой. Всё у нас хорошо. – только и сказал Филя.

Никанориха на него строго посмотрела, потом на стол, головой кивнула и вышла. Нечего в мужские пьяные дела лезть, так она была с малолетства приучена…

Мест в палатках не хватает…

Глава 38 Возвращение на Больше-Хлыновскую

Мир продолжает болеть "немкой".

Сестры Ивана на Больше-Хлыновской чуть с ума не сошли. Ушел братик и пропал. Жив или не жив – не известно. Профессор с семьей тоже переживали. Попросил Иосиф Иосифович Ивана в город сходить, а он и не вернулся. Хотел профессор сам идти Ваньку искать, но сестры и супруга его не отпустили. Один уже потерялся, второму только и остается как в воду кануть.

Вечером сестры и Иосиф Иосифович спать долго не ложились. За столом сидели и чай пили. В ушах он уже булькал, а пили, время коротали…

Ближе к полночи всё же спать улеглись. Каждая сестра в своей комнате на кровати вертелась, сон не шёл, думы разные в голову лезли…

Иосиф Иосифович пока не ложился. Пытался читать, но скоро бросал и выходил на крыльцо покурить. Так несколько раз повторялось.

В этот раз уже почти всю курку сжёг, огонёк до самого мундштука папиросы добрался, как в конце Больше-Хлыновской песня послышалась. На два голоса её исполняли. Громко и фальшиво. Кому в такое время веселиться придумалось? Впрочем, все по-своему живут, у одних – горе, а у других радости полные штаны…

Песня приближалась, а вскоре и до калитки публичного дома добралась. Голоса на улице не замолкли, а только с песни на разговор перешли. Даже смотреть не надо – два весьма пьяных лица мужского пола беседовали. Один в гости приглашал, а второй для вида отнекивался.

Стоп. В гости тут может только Иван пригласить…

Иосиф Иосифович сбежал с крыльца и к калитке бросился. Пока дом обегал у него уже целая команда в попутчиках образовалась. В отличие от Иосифа Иосифовича сестры Ванькин голос, когда он поближе подошел, в парном пении разобрали. Они его всяким не раз слышали – и трезвым, и выпивши. Пока что-то на себя накинули, пока из комнат своих спускались – Иван с попутчиком до калитки и добрались.

Кстати, когда свет от керосиновой лампы пришедших осветил, сестрицы и напарника Ванькиного сразу опознали. Тит Титыч это был собственной персоной, ангел-хранитель домов терпимости в форменной одежде и со шнуром на плече.

Вся честная компания почти сразу же от калитки в дом направилась – нечего ночью на улице торчать, внимание к себе привлекать. Самовар, который раз за сутки опять поставили, сестры быстро на стол всё что нужно спроворили, никто глазом и моргнуть не успел.

Сестры Ваньку наперебой расспрашивать принялись о том, куда он запропастился? Тот о своих приключениях им начал отчитываться. Про солдатика со штыком рассказал, как тот его в спину колол. После этого Мария сразу к себе в комнату поднялась и саквояж с медикаментами и перевязочным материалом принесла. Ивана тут же до пояса раздели, ранки на его спине Мария осмотрела и обработала честь по чести. Только после этого Ваньку стали дальше спрашивать. Здесь уже рассказ о германцах начался и как Иван их в заблуждение ввел.

Сестрицы только ахали, Иосиф Иосифович хмурился, а Тит Титыч только широко улыбался. На стуле то он ещё сидел, но похоже уже ничего не соображал. Перцовка и самогон кума своё дело сделали. Как не крепок был Тит Титыч, но они его победили…

Про роль Тит Титыча в спасении Ивана тоже было всё в красках обрисовано. На этом моменте он даже как бы в себя пришел и ещё стаканчик смирновской заглотил. После чего опять в нирвану впал и только сидя на стуле покачивался.

Александра с Марией видя это его состояние, под руки Тит Титыча взяли и почивать увели.

Когда вернулись, Иван про новости из столицы доложился. Сестрицы опять заохали, жалеть умерших членов императорской семьи принялись.

Иосиф Иосифович же лицом побледнел, вскочил и объявил всем, что срочно ему в Петроград надобно. Чуть ли не в сей момент хотел на вокзал бежать.

Еле Ванька и сестры его в чувство привели. Какой вокзал? Какой поезд? Нет сообщения по чугунке не только со столицей, но и с соседними городами. Завтра с утра пойдут они к представителям власти, что из Перми прибыли, обрисуют ситуацию, представится Иосиф Иосифович по всей форме и тогда уже пусть решают, как его в Петроград доставят.

Причем, один он никуда не пойдет. Иван с Тит Титычем утром уже на трезвую голову поговорит, прибудет охрана для семьи Иосифа Иосифовича и для него самого, тогда уж и отправятся они куда следует. Не раньше. Повторение приключений Ивана никому не нужно.

Светать уж скоро будет, а они ещё не ложились. Мария всех по комнатам разогнала, и сама спать отправилась. Сказала, что в нужное время всех разбудит.

Остаток ночи прошёл без неожиданностей. Утром позевывая все снова у самовара собрались, положенное количество чашек выпили. Тит Титыч только дополнительно к чаю дозу известного лекарства принял. После чего взбодрился, а то что-то вяленький вид имел после пробуждения. Усы опять у него по-боевому торчать стали, взгляд стал строгий и пронзительный…

Совсем хорошо Тит Титычу стало после того, как Иван ему пачечку билетов государственного банка презентовал. Залегендировал Ванька это, как помощь полиции от трудящихся масс. Вчера то сколько патронов стражи порядка пожгли, вот им, и компенсация со всем почетом и уважением. Чтоб всегда у них барабаны были полные и желание закон охранять присутствовало.

Транспортировка больного "немкой".

Глава 39 Беспорядки в столице

Петроград. Очереди за продуктами.

На разных уровнях управления свои задачи решаются. Большие начальники стратегией занимаются, руководители среднего звена её к реальной жизни адаптируют, ну а на нижнем уроне маленькие командиры конкретные дела проворачивают. Знать надо – к кому за чем обращаться. Если у вас из крана вода не течет, то для решения этой проблемы к губернатору ходить не надо – он такими мелочами не занимается.

Попаданец это ещё с прошлой своей жизни знал. Понимал, за чем в какие двери стучаться. Поэтому уже в этот же день и охрана семьи профессора имелась, и сам Иосиф Иосифович по городу не только в сопровождении Ивана передвигался.

Прибывшие из Перми как узнали, что жив разработчик вакцины и даже лабораторные журналы, где шаг за шагом отражен процесс её создания сохранились, сразу в столицу телеграфировать бросились. Там от радости чуть ли не до потолка подпрыгнули, велели профессора охранять так, чтобы с его головы волосок даже не упал и скорее его в Петроград отправлять. Если у местных властей в распоряжении бронепоезд имеется, то в нем вышеназванную персону в столицу и доставить.

Бронепоезда в Вятке не водилось. Откуда он тут возьмется? Спешно сформировали состав из паровоза и трёх вагонов. В одном профессор с портфелем своим ценным поедет, а в двух – его охрана. Лучше ничего не получалось.

На следующий день только Ванька с Иосифом Иосифовичем простился, а также с супругой его и с девочкой Натальей, которую он от людоедих спас, как из столицы новый приказ пришел. Отправку профессора задержать. Причина – в столице беспорядки.

Население империи от войны давно уже устало – война дело дорогое, большая часть ресурсов на пушки шла, а на масло их уже и не оставалось. Пояски многим пришлось затянуть, а это кому понравится? Правительство гайки всё закручивало и закручивало, с каждым месяцем всё труднее жизнь становилась. Цены росли, а зарплаты их давно уже не догоняли, деревня за казенные расценки хлеб и прочее отдавать не желала. Дефицит во всем наблюдался – чтоб мыло или сахар купить, даже денежки имея их ещё и поискать надо было…

На фронте особых успехов не наблюдалось, а в тыл только поток калек лился и всё чаще сообщали – тот то голову сложил за веру, царя и отечество…

Предприниматели многие только зубами поскрипывали, то на одно, то на другое надо было мошну раскрывать. Нет, кто-то и наживался на военных заказах, но далеко не все.

Государственная Дума находилась в оппозиции к Дому Гольштейн-Готторп-Романовых и где могла одеяло на себя тащила. Требовала даже создания в России правительства, назначаемого ею и только перед Думой ответственного. Это же, по сути дела, трансформация государственного строя из самодержавного в конституционную монархию получается.

С прошлого, шестнадцатого года под Николая Александровича начали, и великие князья копать. Да ладно князья, его собственная мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна к ним присоединилась. Великий князь Павел Александрович от имени семейного совета Романовых даже потребовал от императора введения конституции.

На всё это ещё и «немка» наложилась. Народ она как косой косила, на кладбища в столице километровые очереди выстраивались. Это сначала. На пике же первой волны, умерших уже где попало хоронили, если было кому. Ванька Воробьев сестру на огороде в сыру землицу опустил и считалось это в порядке вещей.

Сейчас же уже вторая волна «немки» на империю накатывала. Среди гражданского населения, особенно в крупных городах, не говоря уже о столице, просто какое-то массовое безумие и повальная истерия начались. Люди всем были недовольны, от малейшей искры вспыхивали и такое вытворяли, что раньше им в кошмарном сне бы не увиделось.

От российской армии пандемия тоже одни рожки да ножки оставила. Дивизии пополнялись, а некоторые и вновь формировались уже 4-ой очереди из ратников 2-го разряда. Эти солдаты почти сплошь набирались из старших возрастов, многие из них были крайне недовольны своей мобилизацией и воевать категорически не желали. Боеготовность их была нулевая. Спали они и видели, как домой разбегутся.

Тут из-за пандемии ещё и железнодорожные перевозки ограничили. Вследствие этого в города подвоз продовольствия сократился. Столицу ещё худо-бедно снабжали, а вот в других местах уже карточки на хлеб введены были.

Слухи один другого страшнее стали среди населения ходить. Про что только не шушукались – всего не пересказать.

Тут ещё император и его семья «немку» подхватили, а потом и умерли…

Как люди это узнали – совсем с катушек слетели. Магазины и хлебные лавки стали громить, работать прекратили, полицейских избивать начали. Понятно – нашли крайних, полицейские одни во всем и виноваты.

В столице, как по чьему то приказу, одновременно остановили свою деятельность практически все заводы и фабрики, десятки тысяч рабочих вышли на улицы с требованиями хлеба и прекращения войны. Понятно, что не само собой это случилось, имелся, скорее всего, у протестующих руководящий центр.

Про эти беспорядки и было сообщено в Вятку.

Иосиф Иосифович на Больше-Хлыновскую уже не вернулся. Разместили его в более подходящем месте под надежной охраной.

Ванька же Воробьев к сестрам вернулся и новостью из столицы их огорошил. Мало ещё на их голову бед, только беспорядков в Петрограде не хватало…

Петроград. Хлебная очередь.

Глава 40 Cобытия в Петрограде и на Больше-Хлыновской

Петроград. Народ вышел на улицы.

В Вятке после кратковременного активного бурления жизни опять наступили тишина и покой. Почти как на кладбище.

В центре города вяло ликвидировали последствия беспорядков, устроенных немецкими военнопленными. Кстати, их же товарищи по несчастью и работали. Многие, как и местные обыватели были после болезни, так что еле-еле шевелились как сонные мухи. Конвой их был не лучше.

На окраинах, такое впечатление, как будто все уснули. Редко пробредет баба к колодцу или мужик какой-то по своим неведомым делам.

Больше-Хлыновская исключения не составляла. Разве что у бывшего публичного дома, где Ванька, сестры и их работницы проживали, немножко что-то теплилось. Оставшиеся на кормлении у Ивана сейчас не занятые по специальности проститутки уже второй пустующий дом разбирали, перепиливали брёвна на чурки, кололи их на дрова. Поленницы перед окнами дома терпимости одна за другой выстраивались в лабиринты, но так, чтобы с верхних этажей проходы между ними хорошо простреливались.

Две пользы Ванька Воробьев этим преследовал – доступ к дому незваным гостям затруднял и дрова на длинную вятскую зиму готовил. Не возили из деревень теперь дрова на рынок – лошадок почти всех на фронт мобилизовали и людей, которые дровами промышляли тоже мало осталось. Кто и занимался заготовкой дров, то всё на казенные военные заводы обязан был продавать. Причем по сверху назначенной цене, а она не радовала…

Сестрицы шили, вязали, приготовлением пищи занимались, а Иван который день бездельничал. Только баню каждый день топил и парился до умопомрачения. Потом сидел отдыхал от безделья, покуривал, квасок попивал…

Столица же империи в эти дни продолжала жить беспокойно. Поэтому на ежесуточные запросы об отправке Иосифа Иосифовича в Петроград, ответ не менялся – ждите отдельного распоряжения. Профессор места себе не находил – всё продолжить работу над вакциной ему не терпелось.

Если в первый день беспорядков столичные жители громили булочные и мелочные лавки, которые ещё не смотря на пандемию продолжали работать, а после обеда рабочие на улицы вышли с требованием хлеба и прекращения войны, то на следующий день с самого утра митинги стали стихийно перерастать в массовые стачки и многотысячные демонстрации. Остановилось производство на Торшиловской фабрике, перестал выпускать снаряды «Старый Парвиайнен». «Новый Парвиайнен» тоже бастовал. Не работали «Старый Лесснер», «Новый Лесснер», «Айваз», «Эриксон», «Русский Рено», «Феникс», «Промет» … Вечером на Невский вышли рабочие Выборгской и Петроградской сторон, Путиловского завода. Опять же требовали остановить войну и хлеба.

Начались стычки с казаками и полицией. Сегодня полицейские уже не позволяли безропотно себя бить, видимо приказ ими был получен жизни свои защищать и смутьянов карать в соответствии с законами военного времени.

Некоторые заводы бастовать не хотели, рабочие их предпочли дальше производственным процессом заниматься. Не дали. Забастовщики широко применяли тактику «снятия» – силой заставляя ещё работающих присоединяться к бастующим.

Вечером в столице под председательством командующего Петроградским военным округом генерала С.С.Хабалова состоялось совещание военных и полицейских властей. Выслушали доклад градоначальника генерала А.П.Балка, а затем и других информированных лиц Хабалов попросил высказаться. Судили и рядили долго, но в конце концов решили ответственность за порядок в городе передать военным. Кому же ещё? Во всем Петрограде полицейских сейчас и двух тысяч не насчитывалось. А на улицу вышли десятки тысяч всем, и вся недовольных…

Этим же вечером на Больше-Хлыновской тоже событие произошло, но само-собой не такого масштаба и значимости. Хотя, для кого и как…

Федор из Бакулей нашелся. Долгонько его никто не видел. Сестрицы и Иван его уже три раза похоронить успели, а он – живее всех живых.

Получив долю от найденных сокровищ Пугачева решил он на старость их не копить, а жизнь начать прожигать. Один раз живем – второго не будет. Реализовал, не говорит кому, своё золото и … в Париж укатил. Что ему война, линия фронта, противоборство великих держав – у мужика деньги в кармане появились, потратить скорей их надобно.

Так он Ваньке и сестрицам рассказывал. Как на пороге бывшего публичного дома он появился, тут же был за стол усажен, накормлен, напоен и велено ему было о жизни своей непутевой всё как есть доложить.

Перво-наперво купил Федор на всякий случай бумагу, что не годен он к дальнейшей военной службе. Пусть будет, места много она не занимает, есть и пить не просит. Так же как Иван, но в другое время добрался до Архангельска. Там познакомился с какими-то весьма мутными норвегами – так он их сам называл, не Ванька это придумал. Те что-то с контрабандой мутили. Они за денежку Федора на французский берег и подбросили. Федор ни бельмеса по-французски, но как-то не потерялся, имелось в его распоряжение эсперанто в виде денежных знаков. Добрался до Парижа и там очень рачительно начал развлекаться. Направо-налево деньгами не сорил, но всего самого вкусного и хорошего напробовался, любовью француженок насытился по самое не могу. Ивану и сестрам во всеуслышание объявил, что наши то ничуть не хуже будут, а на лицо так многие ещё и лучше француженок. Как деньги к концу подходить стали – житье в Париже не дешевое, если не в ночлежке жить – потихоньку домой начал собираться. Договоренность у него с норвегами была, где и когда их искать можно. Обратный путь в Россию проделал опять же без затруднений, вот только на родимой сторонушке помаяться пришлось. На чужбине никакая «немка» не брала, а тут опять же заболел…

Пока лечился, пока до Вятки добирался – время и прошло.

Ванька появлению Федора очень обрадовался. Такая голова и руки рядом в трудное время никогда не помешают.

Петроград. Мир Ваньки Воробьева.

Глава 41 Обстановка в столице