На берегах Босфора. Стамбул в рецептах, историях и криках чаек

Этот город заставляет замирать при звуках заунывного азана, призывающего верующих склониться в молитве – и ты неподвижно стоишь, восторженно внимая тончайшим переливам завораживающих мелодий.

Здесь можно случайно встретить древнеримский акведук или подземные цистерны времен акрополя, вплотную к которому пристроены ветхие домишки, выглядящие еще более убого от такого соседства. Великолепие богатого наследия трех империй, когда-то прославленных красивейшим из городов, сосредотачивалось внутри неприступных крепостных стен, что сегодня понуро стоят, зияя бесконечными дырами. Их каменный остов когда-то штурмовали сильнейшие армии мира, терпя поражение одно за другим. Сегодня же в незалатанных прорехах покосившихся башен ночуют огромные псы – потомки диких стай, обитающие здесь со времен Константинополя.

Любой проходящий может прикоснуться к истории и почувствовать невероятную мощь, которую излучают могучие камни Феодосиевых стен[57], однако все спешат, будто и вовсе не замечая печальных исполинов на своем пути. Эти гигантские обломки былой мощи стоят, ощерив беззубые рты парадных ворот, в которые туда-сюда снуют пыхтящие автомобили: прямо за развалинами – ничем не примечательная городская застройка, как будто другого места для нее не нашлось. От этого нездорового симбиоза, встречающегося на каждом углу недоумевающего Стамбула, веет особой тоской, которая читается в глазах спешащих женщин, курящих в сторонке мужчин и хорошо одетых студентов, не отрывающих глаз от своих телефонов.

Стамбул не из веселых городов… Конечно, он будоражит криками наглых чаек, что так и норовят стащить рыбу у бедного рыбака, вышедшего в море задолго до восхода солнца; он освежает мелкими брызгами прохладных вод двух морей, что так ласково омывают его с Севера и Юга; затягивает в пучину запруженных улиц, переполненных исцарапанными автомобилями и толпами бегущих по проезжей части людей. Во всем этом – неуемная энергия полюбившегося мне Стамбула, волнующая страсть огней на ночных улицах и свежесть только что политых тротуаров по утрам.

Но ближе всего мне оказалась обратная сторона этого города, тщательно скрываемая от глаз торопливых туристов и случайных проезжих, которым нет никакого дела до души великолепного города – тонкой и невероятно ранимой.

Я распознала меланхолию Стамбула не сразу. Понадобились долгие месяцы блуждания по незнакомым улицам, короткие беседы ни о чем со случайными встречными, сотни чашек кофе в сомнительных забегаловках – только после всего этого передо мной отворилась дверь в настоящий Стамбул.

Стоило свернуть с проторенных дорог и оказаться там, где появляются только коренные горожане, как я начинала ловить на себе неловкие взгляды, и в воздухе зависало гнетущее непонимание того, что я могу делать в этих затерянных пристанищах. Люди будто стыдились того, что я увижу нечто, не предназначенное для взглядов туристов, для которых здесь есть специально отведенные достопримечательности – отреставрированные и снабженные точками Wi-Fi. В такие минуты я представляла себя непрошеным гостем, который явился в дом в неподходящий момент, когда тот совсем не прибран. И все попадавшиеся прохожие смотрели виновато, пытаясь скорее укрыться в обшарпанных арках, за которыми прятались нечищеные дворы.

Удручающая ветошь старых построек, местами зажатая крепкими решетками, проникала в мое сердце все глубже и глубже.

Это был совершенно другой мир, ничуть не похожий на тот, что я видела в красочных буклетах в лобби Марриотта, на многообещающих страницах TripAdvisor и сайтах планирования путешествий.

До болгарской церкви Святого Стефана добраться просто: дорогу к ней подскажет каждый встречный. Туристы заглядывают в нее часто по двум причинам: во‑первых, она расположена в нескольких минутах от Византийского Вселенского Патриархата, где и по сей день находится резиденция Константинопольского Святейшества; во‑вторых, церковь полностью сделана из металла – как снаружи, так и изнутри. Когда-то на ее месте стояла деревянная церквушка, которую то и дело поджигали недоброжелатели. Возможно, именно поэтому, чтобы увековечить память мученика Стефана, умершего через год после вознесения Христа, то есть в 34 году н. э., сооружение решили полностью смастерить из стали и чугуна. В разобранном виде ее в конце XIX века переправили в Стамбул по воде. Первыми такие портативные церкви начали изготовлять англичане, чтобы поставлять их в свои колонии. Одна из них, сделанная, правда, австрийской компанией и весом более пятисот тысяч тонн, оказалась в Стамбуле, где до сих пор привечает верующих в своих модерновых залах. Выросшая на самом берегу Золотого Рога, она определенно заслуживает внимания.

Выйдя из нее, я перешла дорогу и стала подниматься вверх по узкой улочке, вымощенной грубыми булыжниками. Миниатюрные кофейни в начале пути призывно хлопали дверями, но чем дальше я поднималась по крутому склону, тем тише становилось вокруг. Странного вида парнишка выглянул из темного подъезда. Я оборачивалась, и каждый раз он стоял и глядел мне вслед… Засунув телефон поглубже в карман и убедившись, что кошелек все еще при мне, я продолжала идти по совершенно безлюдному району. Устрашающие здания с чернеющими отверстиями вместо окон стояли вперемежку с очаровательными домишками: мраморные фасады и изящные лестницы говорили о былом богатстве прежних владельцев, но теперь они стояли тусклые и поникшие, хотя и держались достойно, как обедневшие аристократы в иммиграции. На высоком заборе, скрывавшем уродство очередного погибающего особняка, раззявил пасть гигантский змей, вылетевший когда-то из аэробаллончика старательного граффитиста. Под ним – красные размытые автобусы и подпись художника, создавшего этот шедевр, вероятно, под покровом ночи.

И тут я увидела нечто, что заставило остановиться и на мгновение задуматься: не сон ли это? В просвете между убогими домами, что нескончаемой вереницей тянулись вверх, стоял невероятный замок, украшенный зубчатыми башенками и утопленными арками так искусно, что походил на многомерный объект, оживший в 3D-видении. Начал накрапывать дождь, и я с трудом поднималась по влажной отвесной дороге. Кроссовки скользили на отполированных камнях, и я едва держала равновесие. Наконец мне удалось поравняться с великолепной постройкой из красного кирпича, которая своим величием и неприступностью настолько выбивалась из жалкого окружения, что, казалось, это всего лишь прекрасная голограмма, которая вот-вот растворится в воздухе, и я побреду обратно к заливу.

Чугунные ворота были заперты, и мне пришлось некоторое время потоптаться у порога, не понимая, что делать дальше. На гигантской двери, увенчанной аскетичным крестиком и тусклой вывеской на греческом языке, было что-то написано, но усилившийся дождь мешал сфокусироваться. Я прошла вдоль невероятной стены: кому нужна была такая мощная оборона? Высокие узкие окошки наподобие бойниц кое-где разрезали ее, но были слишком высоки, чтобы я могла заглянуть в них, а мне так этого хотелось.

Совсем близко кто-то кашлянул: я тут же схватилась за телефон в кармане.

– Что ты ищешь, дочка? – Сутулый старичок выглядывал из подъезда, примыкавшего прямо к воротам красного замка.

– Простите, а что это за место? Очень красивое здание…

Старичок улыбнулся.

– Русская? Пе-жа-лы-ста. Спа-зи-ба, – со смешным акцентом он начал перебирать в памяти все русские слова, что когда-либо слышал. Я улыбнулась.

– Мокро, – буркнул он и махнул мне рукой, указывая на небольшой навес, под которым сам едва умещался. Я юркнула под каменный портик, который, правда, не очень поправил ситуацию, старичок же проворно нырнул в подъезд и уже оттуда расспрашивал, из какого города я родом, и все в таком же духе, пока я его не оборвала единственным волновавшим меня на тот момент вопросом: что это за здание?

– Ааа, это школа. Обыкновенная школа… Rum okulu[58]. – И он полез в карман за кусочком бумаги. Старик ловко свернул ее узловатыми и неповоротливыми от старости пальцами – сноровка превыше всего – и начал набивать ее рассыпчатым табаком, который вытряхивал из совершенно очаровательной антикварной табакерки. Эта дорогая вещица в его изувеченных временем руках да и вообще на фоне разбитых стен осунувшейся парадной выглядела странно. Я бы ничуть не удивилась, увидав ее в руках расфранченного швейцара у входа, скажем, в «Чираган Палас»[59].

Контрасты – еще одна необычная, но очень типичная черта этого города.

Вначале она бросалась в глаза, маячила на фоне будничных городских пейзажей, но после я поняла, что это всего лишь часть того настоящего Стамбула, который я терпеливо открывала для себя день за днем.

В Стамбуле невероятное количество богатых людей. Причем это не те миллионеры, которые ходят в футболках и джинсах за двадцать долларов. Здесь живут люди, которые любят роскошь по-настоящему: они носят безумно дорогую одежду, живут в роскошных виллах за десятки миллионов долларов, ездят в автомобилях, которые, кажется, только недавно были представлены на Женевском автосалоне. Здесь то и дело встречаются такси марки «Тесла», которые Илон Маск едва успел презентовать, – но в этом роскошном городе они лихо выныривают из безразмерных подземных паркингов таких же безразмерных торговых центров. Новейшие «феррари» и «ламборджини» здесь так же просто встретить на улице, как и стаю бездомных собак, что уныло тянется за представителем любого другого класса, который не так привлекателен, но вместе с тем является не менее ярким обитателем этого противоречивого города.

В Стамбуле много бедняков, которые десятилетиями влачат свою унылую жизнь, не сулящую им ничего, кроме жалкого прозябания в полуразваленных халупах, доставшихся им после османского величия. Когда-то их предки были купцами или служителями при многочисленных дворцах султанов и их разросшейся родни. Однако со временем все поменялось, и неожиданно огромный пласт населения оказался не у дел. Эти люди не сумели приспособиться к новым реалиям, предлагавшим им девятичасовой рабочий день в фабричных цехах или изнурительные месяцы на сельскохозяйственных угодьях, которые разбивались по всей стране и требовали все новых и новых крепких мускулистых рук.

Этим несчастным, застрявшим в совершенно другом времени и так и не сумевшим выбраться из него, приходится туго по сей день. Их дети странным образом наследуют приверженность родителей к былому укладу и изо всех сил противятся современности. Все они так бледны, что будто бы сливаются с пожухлыми фасадами осунувшихся домов, которым продолжают верно служить, сохраняя их в неизменном виде. Этих людей не назовешь нищими, что с протянутой рукой просят милостыню на вокзалах и больших перекрестках, где машины вынуждены долго стоять в ожидании зеленого света. Напротив, они гордо несут себя как последних представителей никому не известной династии, которой вот-вот суждено кануть в Лету. Они молчаливы, скромны и редко попадаются на глаза, но стоит заглянуть в район, в узких переулках которого никогда не встретишь расфранченного горожанина, они непременно выйдут навстречу, чтобы засвидетельствовать свой печальный привет.

Старик с самокруткой был одним из таких ополченцев (я называю их так, потому что они, будто невидимые стражи старины, самоотверженно защищают что-то уже давно несуществующее ценой собственного комфорта). В их пропитанных сыростью домах можно встретить несметные сокровища, за которые настоящий коллекционер предложил бы кругленькую сумму, но они никогда не станут торговать ими. Разве что изредка, когда совсем туго с деньгами, они нехотя несут барахольщику какую-нибудь редкую вещицу, а тот выставляет ее в забитой пылью антикварной лавке за несколько сотен лир. Так там скапливаются тончайшей работы шкатулки с поломанными механизмами, серебряные приборы с витиеватыми вензелями на ручках, помятые и растерявшие хрустальные подвески подсвечники времен королевы Виктории (не она ли лично передавала их в Стамбул с остальными дарами в честь открытия дворца Долмабахче?).

Я ненадолго оставила старика одного – уж слишком неприятно пахла его папироска – и снова подошла к величественному сооружению, которое зловеще нависало надо мной, и почувствовала себя невероятно хрупкой и беззащитной. Построенный на высоком холме, замок будто парил в воздухе, поражая великолепием могучих стен и особенно башней с гигантскими круглыми часами.

Если это и вправду школа, во что мне никак не верилось, то она могла бы создать конкуренцию самому Хогвартсу[60], особенно если учесть, что он не существует.

В тот день я так и не попала внутрь: была суббота, моросил дождь… Но позже оказалось, что старик был прав: здание, покорившее меня с первого взгляда, было не чем иным, как Великой школой нации, или Греческим лицеем. Она была основана сразу после падения Константинополя, в 1454 году, и тут же стала престижнейшим заведением для детей из греческих и османских аристократических родов. Уровень образования в ней был настолько высоким, что почти все выпускники сразу же занимали важные посты в империи и даже управляли другими землями. В XIX веке школа была перестроена – из Франции прибыла не одна баржа с красным гранитным кирпичом, который так завораживающе сегодня смотрится на фоне серого неба.

Я пообещала себе вернуться сюда позже и непременно обойти все здание вдоль и поперек. Мне не терпелось увидеть раритетный гигантский телескоп, что прятался в одной из башен, служившей обсерваторией. Я с благоговением представляла себе бесконечные книжные полки в полутемной библиотеке, где половицы скрипят так же, как скрипели в те далекие времена, когда по ним ступал еще мальчишкой Димитрий Кантемир[61] и прочие видные деятели того времени. Сегодня в лицей попасть так же непросто, как и раньше. Он по-прежнему остается едва ли не самым элитным учебным заведением, в аудиториях которого религиозные преподаватели открывают непоседливым ученикам тайны мироздания на греческом языке. В длинных коридорах царит схоластический дух, увлекающий в глубины знаний и философских размышлений. Я искренне сожалела, что мои девочки не смогут прикоснуться к такому волшебному миру, но смогут читать о нем в увлекательных средневековых романах, если, конечно же, Netflix[62] не уничтожит их к тому времени.

Меланхолия в турецком языке обозначается словом «хюзюн». Впервые я узнала о нем из книги Орхана Памука[63], посвященной его родному городу Стамбулу. Он с такой болью описывал приверженность османской души к печальным раздумьям, что я невольно обвинила его в чрезмерном трагизме и утрировании национальной грусти. Мне представлялся Стамбул бурлящим мегаполисом, что сотни лет кормил полмира своей неуемной энергией, но никак не средневековым аббатством времен Вильгельма Баскервильского[64], где смех и веселие считались неприличными и греховными. И вот, оказавшись здесь, я, подобно загадочным жителям этого древнего города, начинаю испытывать дразнящую тоску по утраченной славе и былому величию широких проспектов, оглушенных в 1871 году звонками первых конок. Я по-новому вижу обветшалые здания, боготворя теперь каждую трещинку и разлом на покосившихся фундаментах, не предвещающих ничего доброго своим печальным надстройкам. Обреченность этого многоярусного великолепия и есть та самая часть неизвестного Стамбула, которая тщательно скрывается за многолюдным туристическим проспектом Истикляль, за районом Эминеню, который заполонили гиды, и десятками второсортных рыбных ресторанов под Галатским мостом над Золотым Рогом.

Полгода назад я приехала в город, вскруживший своей красотой миллионы голов. И я готова была покориться ему, но судьба распорядилась иначе. Стамбул покорился мне, раскрыв глубочайший секрет местного кейфа, который я трепетно храню в уголке своего сердца. Я решилась описать в этой главе лишь малую его часть, чтобы дать представление о нем тем, кто, возможно, захочет испробовать рецепт своеобразной османской печали, замешанной на суфийских идеях и называемой здесь красивым словом «хюзюн»…

Дорога в Шиле, или Как мы искали маяк

28 августа, Шиле, провинция Стамбула

Неравная схватка за шоколадный загар. – Аполлон на соседней террасе. – Эликсир молодости, по мнению стамбульских женщин. – Секретный наблюдательный пункт в кустах рододендрона. – Кикладские дома и «all inclusive». – О том, что Шиле – это практически шато. – Маяк а-ля Бретань и белоснежное ришелье. – Безлюдная лагуна в предзакатные часы. – Креветки по-османски по совету Эмель. – Волшебная ночь в лодке под звездным небом Шиле.

Оглушенная нескончаемыми дрязгами белоснежных чаек, я уже который час сидела на терраске своей квартиры, выставив ноги под мягкие лучи утреннего солнца: мне нужны были загорелые икры для нового платья, длина которого едва прикрывала колени. Пальцы в бешеном ритме стучали по клавиатуре ноутбука, стараясь успеть закончить главу до полудня: в двенадцать начнется солнцепек, и я побреду в поисках ледяного айрана, а после в укромном уголке неизвестной кафешки уткнусь в пожелтевшие страницы антикварной книги, которую выудила из кучи хлама на местной барахолке.

Самовлюбленный ветерок с Босфора игриво кокетничает с солнцем, и оттого его лучи то и дело пляшут по мне, не давая сосредоточиться на загаре, – и я покрываюсь нелепыми красными пятнами. Мне никогда не удавалось обзавестись ровным шоколадным оттенком кожи, которым может похвастать едва ли не каждая из тех, кто провел недели две на турецких курортных берегах. Я все лето нахожусь в Стамбуле, окруженная морями и проливами, однако моя кожа остается мертвецки белой, несмотря на ежедневные воздушные ванны.

Через крохотную улицу, которая отделяет мой дом от соседнего квартала, буквально в десяти метрах от меня, находится роскошная квартира в османском стиле: ее колоритные интерьеры я не раз наблюдала по вечерам, когда в домах зажигали огни, а шторы расслабленные стамбульцы использовать не привыкли. Они спокойно живут при распахнутых настежь окнах, не замечая никого и ничего вокруг.

Здесь нет культуры задраивания, законопачивания и замуровывания себя за звуко— и светонепроницаемыми портьерами. Порой ажурные невесомые ставни закрываются, но лишь для того, чтобы после невыносимого полуденного зноя вновь распахнуться в ароматную прохладу нежной стамбульской ночи.

На соседней террасе началось движение: хозяин квартиры (да, кажется, это был он – я сразу не узнала, потому что впервые увидела его в одних плавках) раскрывал зонтик рядом с раскинувшейся облаком бугенвиллией. Он с грацией льва опустился на белоснежный лежак, томно растянув уже и так достаточно загорелое тело. Девушка-филиппинка каждую минуту выныривала на террасу, чтобы принести ему стакан холодного айрана, планшет, наушники, затем полотенце, звонкого шпица, мобильник и еще много всякой всячины. Аполлон (я ведь могу так называть своего соседа на основании сходства с известным мифологическим персонажем?) манерно разговаривал по телефону, специально играя мышцами на груди, как будто кто-то мог подумать, что они так ритмично сокращаются сами, реагируя на банальную беседу. Через минуту филиппинка вынесла портативный вентилятор, и это мне показалось странным: уж лучше бы она вышла с перьевым опахалом – оно бы более гармонично вписалось в удручающую картину безответного служения капризному господину – по крайней мере, именно это я наблюдала последние полчаса. Хотя слово «наблюдала» не совсем верно описывает то, что в действительности делала я: а именно исподтишка косила глазом, прячась за крышкой порядком раскалившегося лэптопа. Мне абсолютно не был интересен мой сосед, которого я имела счастье наблюдать в любое удобное для меня время: стоило распахнуть любое из окон, как он тут же попадал в поле зрения, чем порядком набил мне оскомину. Больше меня привлекал белоснежный напиток, который после каждого глотка пушистой пенкой покрывал его гладко выбритую верхнюю губу, – услужливая филиппинская девушка тут же самоотверженно бросалась к нему с салфеткой.

Это мятный айран, который не раз приходилось пробовать в местных забегаловках. Он был венцом когда-либо известных туркам напитков, составляя достойную конкуренцию разве только мутной ракы.

Лучшие повара до сих пор хранят секреты изготовления этого освежающего эликсира, который, по мнению стамбульцев, не только сохраняет здоровье, но и продлевает жизнь.

Женщины пьют его, чтобы иметь густые волосы и гладкую кожу. Традиционный айран готовится из козьего или овечьего молока, которое доводится до кипения, а после добавляется натуральная закваска. Шесть часов смесь должна побродить, превратившись в нежнейшую из консистенций – катык. Его тщательно взбивают специальным деревянным приспособлением, добавляют соль, после чего готовое блюдо разливается в медные стаканчики и подается со льдом. Конечно же, сегодня такие многострадальные рецептуры живут лишь в редких домах. Я же, наученная находчивой многодетной соседкой Эмель, пользовалась упрощенным, но не менее удачным способом приготовления домашнего айрана.

Рецепт

Домашний айран по рецепту соседки Эмель

600 мл натурального йогурта без добавок

300 мл холодной минеральной воды

Мелко рубленные листья свежей мяты или 1 столовая ложка сухой молотой мяты

Сок и мякоть одного огурца по желанию

Соль по вкусу

Блюда на скорую руку всегда действовали на меня ободряюще. Будто слетевшая со страниц сказочной книги магия: один взмах волшебной палочкой – и кувшин с бодрящим айраном, которым легко можно заменить и обед, и ужин, уже готов. Чтобы магия начала действовать, я всего лишь прохожусь миксером по йогуртовой основе, превращая ее в нежнейшие пики из пузырьков воздуха. Добавляю воду, специи и хорошенько вымешиваю, чтобы разноплотные основы смогли подружиться. Перед подачей пенного напитка бросаю в него несколько кубиков льда и украшаю веточкой мяты – магический шедевр, которым ежедневно наслаждается на террасе своей роскошной квартиры мой сосед, готов!

Снизу раздался знакомый голос:

– Эй, ты там?

А где же мне еще быть. Конечно же, я торчу на пыльной террасе, пытаясь загореть до колена, закончить главу и заглядываясь на айран красавчика соседа.

Это была та самая многодетная Эмель, которая только что самым бессовестным образом рассекретила мой наблюдательный пункт, и теперь сосед с любопытством приподнял очки, чтобы рассмотреть ту, которая все это время пряталась за кустом садового рододендрона и крышкой ноутбука.

– У тебя машина здесь? – снова закричала Эмель снизу.

Да что же у этих стамбульцев за манера такая – орать средь бела дня на весь Бомонти?! На этот раз из квартиры напротив выглянула филиппинка и, скорчив противную гримасу, стала вглядываться в мой рододендрон. Еще минута – и тонкоголосый шпиц тоже высунет свою острою мордашку, чтобы посмотреть, кто там прячется на балконе. Я перегнулась через ограждение и помахала Эмель рукой.

– Так ты все-таки там! А от кого прячешься? От соседей, что ли? – без тени смущения закричала странная Эмель. Может быть, у всех многодетных мам со временем начинает плавиться мозг, и они уже не понимают, что делают и говорят?.. Я еще больше уверилась в мысли, что больше детей мне не нужно, а Эмель уже барабанила в мою дверь.

Через полчаса мы проезжали над свистящим пучинным Босфором, который сопровождал нас в азиатскую часть города.

Великолепные дворцы и вековые усадьбы, рассыпавшиеся перламутровыми жемчужинами по побережью, так и манили в свое тенистое лоно, окруженное фитилями-кипарисами и цветущими кустарниками.

Но я крепко держала руль, строго следуя маршруту, который неугомонная Эмель то и дело пыталась подкорректировать. Наконец я забрала у нее телефон, и под легкий джаз и комментарии навигатора, предупреждавшего о поворотах и неожиданных съездах, мы продолжили это неспланированное путешествие, которое обрушилось на мою голову как гром среди ясного неба.

Такие дни были редким случаем в моей жизни: дети гостили у родственников на море, а Дипа срочно отправили в командировку, так что он даже не успел придумать отговорку – а ведь у нас было столько романтических планов на это время! Оставшись одна, я с головой ушла в работу, пытаясь наверстать упущенные объемы совершенно запущенной рукописи. Я перестала полноценно питаться, краситься… Чуть только жара спадала, как я пускалась в длинные променады по нескончаемым улицам летнего города.

Стамбул в конце августа не был похож на себя прежнего. Он пустел, отправляя жителей в сторону Антальи и Бодрума – там стамбульцы селятся на комфортных бело-синих дачах в кикладском стиле, оставляя шумные отели ничего не понимающим туристам. Купившись на заманчивые предложения формата «ultra all inclusive», они никогда не догадаются, что настоящий отдых был так близко: за едва выдающейся скалой, скрывающей череду милейших особняков и не менее приветливых ресторанчиков.

Именно к ним на восходе закипающего солнца причаливают крохотные суденышки местных рыбаков, в то время как шефы пятизвездочных ресторанов размораживают многокилограммовые пакеты с прошлогодними креветками для средиземноморского ужина несведущих туристов.

Но это все останется сладостным секретом счастливых стамбульцев, блаженно нежащихся на безлюдных пляжах близ очаровательных бунгало, спрятанных в густых зарослях гибискуса и олеандра.

Я же после изнурительного скитания по опустевшим улицам возвращалась в прохладную квартиру и до рассвета пропадала в таинственных мирах Умберто Эко, которым увлеклась не на шутку. А следующим утром с трудом приступала к новой главе – на жаркой террасе с видом на импозантного соседа в плавках и его филиппинскую служанку. И так было бы и в тот день, если бы не навязчивая Эмель, которая неожиданно сплавила детей свекрови и решила немедленно пуститься во все тяжкие. Для этого ей недоставало автомобиля. А так как машина была у меня и обязательным приложением к ней шла я, ей пришлось вытянуть меня из дома, используя свойственные ей бесцеремонные приемы.

– Ты даже не представляешь, куда мы отправимся! – пыталась склонить меня к поездке Эмель. – Это в часе езды отсюда! А если не тормозить, то и за тридцать минут домчим. Тебе нужен отдых! Посмотри на эти синяки под глазами! – И она ткнула меня носом в заляпанное зеркало у входа. «Нужно бы протереть его», – подумала я и поплелась в кухню за тряпкой. Но отчаянная многодетная мать, сплавившая детей на какие-то двое суток, не могла ждать. Она сурово посмотрела мне в глаза, и я поняла: или я везу ее в то самое место, или получаю заклятого врага по соседству. Я бросила в розовый «канкен» купальник, за что получила с дюжину смачных поцелуев от любвеобильной Эмель, и

мы отправились в загадочное место с удивительно романтическим названием Шиле (ударение, естественно, на последний слог), которое мне напоминало слово «шато» по неизменной ассоциации с французскими замками и терпкими винами.

Соседка хитро прищуривалась на сиденье справа и напевала веселую мелодию «Baby Shark»[65], а я думала, как сильно все-таки дети меняют людей. Мы двигались по скоростной трассе, огибая жилые кварталы. Навстречу неслись лесные массивы и каменистые скалы, исчезавшие тотчас, стоило нам круто повернуть на север. Именно там шумело искрящееся Черное море. Как только его блики показались в просвете высоких елей, Эмель завизжала от восторга и принялась тыкать руками в указатели, заглушая ровный голос навигатора. Эта молодая женщина, растившая четырех избалованных стамбульских ребятишек, в глубине души была еще совсем девчонкой, которой безумно хотелось на море. В ее непослушных кудрях кое-где проглядывали седые прядки.

Тонкие кисти сжимались в просительном жесте, умоляя скорее довезти ее до заветного пункта, где она оживет, расцветет, задышит – по крайней мере, судя по ее восторгу, именно это должно было с ней произойти.

Шиле оказался небольшим городком, встретившим нас веселым перезвоном медных стаканчиков все с тем же домашним айраном. Невысокие деревянные дома, расставленные хаотично вдоль основных улочек, напомнили типичную греческую деревеньку с любопытными старушками, то и дело выглядывающими из ярко выкрашенных дверей высоких парадных. Иностранцев здесь видят редко, поэтому наше появление стало своего рода сенсацией в небольшом продуктовом магазине в центре городка. Его хозяин, стоявший за прилавком, долго расспрашивал обо мне Эмель, и только удовлетворившись ее ответами, с улыбкой продал пару бутылок воды. Женщина в платке предложила зайти к ней на чай, за что получила выговор подружки с кривым лицом: та заявила, что на чай нужно идти к ней, потому что у нее самовар новый. Мы не стали дожидаться развязки и побрели по узкой улочке, украшенной растяжками белоснежного хлопка.

Ткани были повсюду!

Нежнейшей работы ажурная вышивка украшала длинные полотнища, развешанные на улице в таком количестве, что идти по тротуару, не путаясь в них, было невозможно.

Эмель забежала в одну из встретившихся по пути лавочек – и уже через минуту прикладывала ко мне очаровательный сарафан в деревенском стиле.

– Тебе идет! – заявила она и быстро запихала его мне в сумку. – Подарок. За то, что согласилась подвезти.

Довольный продавец вынырнул из двери с совершенно превосходным палантином в технике ришелье, но подруга уже тянула меня прочь. Свернув в ничем не примечательный переулок, она вдруг остановилась и абсолютно по-мальчишески хлопнула меня по плечу:

– Та-дам! А вот и он, знакомьтесь! Гордость Шиле – самый большой в Турции действующий маяк! Пока он не горит, но мы дождемся темноты. – И она пулей бросилась к его подножию. Бело-синие кольца гармонично обрамляли его многоугольную основу.

Вытянувшись всего на двадцать метров, маяк не производил впечатления высокой конструкции, однако, как я обнаружила позже, стоял он на высокой скале, что вполне объясняло его предназначение.

Он напоминал подобные постройки, которых множество на скалистых берегах Бретани. И будто в подтверждение этой мысли рядом послышался голос.

– Его построили французы. В 1859 году. Зайдите в музей, вход бесплатный. – И приятного вида экскурсовод любезно проводил нас в небольшую комнатку у основания маяка, в которой находились линзы, лампы и прочие технические снасти позапрошлого века. Меня поразила тишина, царившая вокруг. Было ощущение, как будто время остановилось. После городской сутолоки это казалось невероятным и немного волшебным.

Мы проехали еще пару сотен метров и, бросив машину на пустыре, стали спускаться по пологому склону к морю.

Сквозь редкие заросли я видела воду так близко, что могла чувствовать солоноватый привкус на сухих губах.

Сняв обувь, я побежала – прямо передо мной раскинулась невероятной красоты лагуна, обрамленная плавной береговой линией. Ноги утопали в раскаленном песке, приятно будоража покачнувшееся сознание. Где я? Чуть больше часа назад я томилась на балконе в центре заполненного автомобилями города, и вот теперь находилась в дивном оазисе, сулящем покой и наслаждение.

Обезумевшая от ощущения свободы Эмель бежала к воде, на ходу снимая одежду. Это было как в кино, как в книге… Вдалеке лежала совсем юная парочка. Возможно, это были даже брат и сестра. Перевернутая лодка… Да это же картинка из романа Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть». Переполненная эмоциями, я силилась сделать шаг и не могла: как много я не знала об этом мире!

Он был прекрасен своим послеполуденным зноем, так нежно щекотавшим руки и плечи; мягким шумом прибоя, что льнул и льнул к ногам, страстно целуя их.

Я упивалась плотной прохладной волной: она раскачивала меня словно колыбель и тихо шептала на ухо комплименты.