Помоги проекту - поделись книгой:
— Ободранных мышей! — вскричал в негодовании майор. — Ах, Робертс! Как вы неуважительно отзываетесь о колониальном поваренном искусстве!
— Но, дорогой майор… вид-то у них…
— Ваши ободранные мыши, — продолжал с комической важностью Гарвэй, — маленькие опоссумы.
— Майор, — вскричали мы в один голос, — простите европейским дикарям их невежество!
Эта комическая просьба рассмешила майора, который продолжал свои объяснения.
— Опоссум, — говорил он, — родит дюжину маленьких, плохо развитых и похожих больше на куски мягкого желатина, детенышей. Маленькие, величиною с вишню, зверьки подобно рожкам пристают к груди матери и в таком положении остаются день и ночь в продолжение месяца, по истечении этого срока вскармливание молоком матери кончается. Но при малейшем шуме они все-таки бегут к груди в обширную материнскую сумку. Те, которых вы видите пред собою, взяты как раз в последний момент их кормления: это опоссумы-сосунцы. Мой Том очень искусен в приготовлении этого блюда. В интересах ваших добрых отношений с ним, попробуйте: я уверен, оно покажется вам превосходным.
— Рискуя навлечь неблаговоление Тома, — возразил я со своей стороны, — я предпочту ростбиф и жаркое и, не медля более, сейчас наверстаю упущенное.
— Я далек от мысли порицать вас за это, однако вы можете без опаски, по крайней мере, отдать дань этим маленьким птичкам.
— О да! — откликнулся Кроули с набитым ртом, — это ведь австралийские овсянки?!
— Кой черт, овсянки! Мы говорим совсем не о них, а о полевых жаворонках Франции. Смотрите, милый Буссенар, здесь видна и этикетка. Я знаю ее хорошо.
— Вот это правда, — отвечал я, любуясь надписью на родном языке. — Однако какая необыкновенная встреча: произведение Франции и… в австралийской пустыне!
— Мне присылают их из Франции четыре или пять раз в году, — скромно заметил сэр Форстер, — это великолепное блюдо.
— Майор, — вскричал я в волнении, — не взирая на ярость Тома во всеуслышание провозглашаю превосходство родных жаворонков над сосунцами опоссума и обжаренными тараканами! За здоровье сэра Форстера! За здоровье нашего хозяина!
— Вы правы, мой милый француз, за здоровье сэра Форстера! За счастливый исход нашего предприятия! — проговорил майор, чокаясь со мною. — Несмотря на горячие просьбы нашего хозяина, — тут Гарвэй красноречивым жестом поблагодарил сэра Форстера, — мы не можем провести у него более одной ночи. Тем не менее этот достойный человек, желая подольше побыть с нами, решился верхом проводить нас до границы своих владений, в которых, на пространстве 400 квадратных верст, пасется 5000 быков, 40 000 овец и не известно сколько тысяч лошадей.
— До свидания, счастливого пути! — проговорил сэр Форстер, пожимая нам руки. — Не забудьте меня по возвращении!
— До свидания! Счастливо оставаться! — отвечали мы, прощаясь на другой день с гостеприимным хозяином на рубеже его владений.
Снова потянулся наш долгий путь. Дни проходили за днями, спокойно, неутомительно для нас. Одна только жара становилась все чувствительнее. Это было единственное неудобство, встреченное нами среди роскошной тропической растительности. В общем же путешествие проходило очень приятно; на каждом шагу нас ожидали впечатляющие картины дикой, но щедрой природы юга; словом, мы все более углублялись в страну неожиданностей и контрастов.
Перейдя реки Сиккус и Пасмур, наш караван двинулся мимо холмов Флиндерса. Тут 40 верст отделяли нас от телеграфных столбов станции Бельтона. При подобной близости почты у меня явилось сильное желание послать телеграмму в родной Париж с добрым пожеланием своим литературным товарищам, однако усилием воли я преодолел, хотя не без сожаления, это искушение.
Вдруг я хватился герра Шаффера. Куда же скрылся наш скромный и усердный начальник каравана? Никто не мог ответить мне на это: он словно в воду канул.
— Догонит нас на дороге, — заметил сэр Рид. Однако я обеспокоился, и прежние подозрения стали закрадываться в мою душу.
Старый скваттер не обманулся: вечером немец присоединился к каравану. На удивленные наши взгляды он хладнокровно отвечал, что увлекся стаею казуаров[8]. В качестве результатов счастливой охоты он представил нам даже одну из этих огромных птиц, висевшую у него на луке седла.
Однако я почему-то не верил его словам и быстро взглянул ему в глаза. Мне показалось при этом, что он немного смутился и слегка покраснел. Я перевел глаза на лошадь. Бедное животное было все в мыле и крови. Какую бешеную скачку должно было оно вынести, чтобы дойти до подобного состояния? Не знаю почему, острое подозрение снова защемило мне сердце. Что, если эта охота только для отвода наших глаз, и его отсутствие имело другую цель? Из-за казуаров не мучают так лошадей, как бы последних ни много было. А если немец замышлял недоброе?.. При этой мысли у меня появилось неодолимое желание всадить пулю в лоб почтенного герра, несмотря на все доводы рассудка о том, что поведение его пока безупречно. Ах! Как я сожалею теперь, что не последовал этому первому движению, безумному, глупому, — называйте как хотите, — но инстинктивному! Сколько страшных бедствий мы избегли бы! Но тогда никто не предполагал никаких злых замыслов в тевтонце.
Мы проехали, не останавливаясь, мимо Вильком-Майна (Счастливые Рудники), едва возникшего города, где только несколько домов возвышаются среди невообразимой смеси палаток и дощатых бараков. На улицах целые болота, в которых телеги увязают до осей, а лошади по самую грудь. На каждом шагу, подобно Балларату и Бендиго, свистят и дымят паровые машины. Их серный дым застилает свет, шум заглушает речь. Здесь разработка копей ведется почти исключительно крупными обществами с солидными капиталами. Диггеров почти не видно, разве только изредка попадаются небольшие горстки их, промывающих песок. Зато всюду глаз наталкивается на группы «желтолицых жителей Неба», с необыкновенным терпением и усердием промывающих и перемывающих песок, уже разработанный обществами.
Наконец, переступив 30-ю параллель и реку Тайлор, мы миновали озеро Грегори. Еще сотня верст, и можно было достичь Купер-Крика. Половина пути тогда пройдена, — конечно, половина самая легкая.
Раз утром мы с Кириллом опередили караван на несколько сотен сажен. Своих собак я благоразумно держал на своре[9], во избежание каких-нибудь непредвиденных выходок с их стороны. Вдруг они стали выказывать признаки беспокойства и с глухим рычанием рваться с привязи. Одна из них оборвалась и с яростным лаем бросилась к густому кустарнику.
Я поспешил за ней, осторожно раздвинул широкие листья и — судите о моем удивлении — увидел пред собою нагого молодца, черного, как солодковый корень. Туземец, изумленный не менее моего, в остолбенении уставился на меня, вращая своими белками. Но через минуту страх перед белым заставил его бежать.
Это совсем не входило в мои расчеты: черномазый мой мог призвать своих, и кто знает, что может случиться. Зная об ужасном действии, какое производит на этих детей природы огнестрельное оружие, я мгновенно поднял свой револьвер и один за другим выпустил шесть зарядов над самою головою молодца.
Глава 8
Опешив от неожиданности, грохота, дыма и огня моих выстрелов, дикарь уморительно подпрыгнул, как заяц, точно свинец уже попал ему в икры, и растянулся на земле с таким комически-жалким выражением покорности, что я расхохотался до слез.
Между тем к месту происшествия прибежал Том. При виде своего соотечественника он обратился к нему с несколькими фразами на каком-то гортанном наречии, сопровождая свои слова, для большей, верно, выразительности, чувствительными толчками в бока. Подобное энергичное обращение сразу возымело действие: туземец робко поднял на меня глаза, но затем тотчас же снова распростерся на земле с глупою миною дикаря, выражающего свое почтение пред высшим существом.
Вид бедняги был очень жалок: загорелый, истощенный до крайности, поджарый, подобно голодному волку, он, казалось, умирал от голода. Из жалости ему дали кусок хлеба. Несчастный бросился на него с волчьею жадностью. Слышно было только, как хрустели его челюсти. Через минуту от пятифунтового хлеба осталось одно воспоминание. Я смотрел и удивлялся: каких чудовищных размеров, должно быть, был желудок у этого дикаря: вслед за хлебом он отправил в свою утробу добрый кусок мяса, равный порции по крайней мере взвода солдат (а вы знаете, какова мясная порция английского солдата). Здоровый ковш рома, жалобно выпрошенного у нас, завершил завтрак нашего объедалы и привел его в блаженно-веселое состояние, выразившееся в кувырканьях, обезьяньих гримасах и бессвязном бормотанье.
Обратившись потом к лесу, он сложил у рта обе руки в виде воронки и во всю глотку заорал: «Кооо-мооо-гооо-ееее!!!»
Этот крик, одинаковый у всех австралийских дикарей от Сиднея до Перта, от мыса Горн до Мельбурна, несомненно служил призывным сигналом: очевидно, наш молодец, восхитившись радушием белых, приглашал и собратьев своих попировать за чужой счет.
Наше предположение оправдалось при виде целой толпы черномазых, робко приближавшихся к нам со знаками глубочайшего уважения. Всех их было, мужчин и женщин, человек до ста, не считая многочисленных детей, сидевших но двое, по трое почти у каждой женщины в плетеной корзине за спиною. Тошнотворный запах, бросившийся щам в нос при их приближении, заставил нас невольно отшатнуться. Решительно, австралийский дикарь — самое нечистоплотное животное! Какая вонь, какая грязь! И эти жалкие двуногие, смеющиеся идиотским смехом мандрила[10], называются царями природы! Не верится даже!
Между тем, ободренные нашими добродушными взглядами, дикари подошли поближе и жалобно стали стучать кулаками по животу, намекая на свой сильный голод. Мы дали им остатки обеда, на которые они накинулись с той же жадностью, как и их собрат.
Утоливши свой голод, черная банда живо развеселилась. Несколько стаканов рома и коньяку окончательно привели их в благодушное настроение. Как ни в чем не бывало дикари принялись наперебой развлекать нас своими обезьяньими кувырканьями. Не знаю почему, но при взгляде на них, мне вдруг представилось, что они сейчас встанут на четвереньки: до того все их ухватки напоминали животных.
Наш Том, естественно, смотрел на этот сброд с глубоким презрением. Судите сами. Те ходили нагишом, а он одет в настоящие панталоны, правда немного стеснявшие его, но зато как он был в них величествен! Далее, ярко-красная фланелевая рубашка облегала его торс, широкий кожаный лакированный пояс, за которым висели нож и револьвер, стягивал его стан: прибавьте к этому и то, что он говорил по-французски! Столько важных преимуществ могли хоть кому вскружить голову. Неудивительно поэтому, что он обращался с соплеменниками как их начальник, а те почитали его как бога.
Виды старого дикаря, однако, не простирались так далеко: ему просто хотелось угодить нам. Заметив, что его сородичи очень забавны для нас, он приказал им, в отплату за наше угощение, протанцевать «корробори».
Невозможно описать той важности, с какою он обратился при этом к сэру Риду:
— Господин, черные хотят танцевать «корробори».
Слышите? Черные!.. Каково? Мы все искренне расхохотались. По знаку чудака начался «корробори». Он состоял в разнообразных прыжках вперед, назад, в стороны, в кривляньях и ломаньях, удививших бы любого клоуна, наконец, в воинских упражнениях. Черномазые удальцы ловко метали свои копья, на лету подхватывали их, опять метали, прыгали друг через друга, боролись, шумели, орали во все горло… Через полчаса, запыхавшись от усталости, плясуны в изнеможении повалились на землю. Наградою за танец было новое количество провизии, которую они приняли с гримасами живейшей благодарности. Вождь племени, отличавшийся от своих подчиненных только пером, продетым сквозь ухо, да ожерельем из змеиных зубов, захотел со своей стороны отблагодарить нас.
— Прежде чем возвратиться в родные леса, прошу белого господина принять от меня на память этот бумеранг, — так обратился он к сэру Риду через Тома.
Такое деликатное внимание тронуло нас до глубины души. Черные, казавшиеся нам почти животными, поднялись в наших глазах. Еще более тронуло нас, когда все они, словно по данному знаку, поднялись с мест и стали предлагать нам свое оружие: кто копье, кто дротик, кто каменный топор. Подобное дружелюбие помогло даже мисс Мэри побороть свое отвращение и брезгливость. Она ласково подала женщинам несколько кусков материи, что привело тех в невыразимый восторг.
Благодарные дикари превозносили нас до небес. А один из них пошел еще дальше и, подойдя ко мне, пантомимою объяснил мне употребление бумеранга.
Бумеранг — оружие, известное только среди австралийских дикарей. Это кусок твердого черного дерева, немного изогнутый, длиною вершков 17, шириною в два вершка и толщиною в один. Посередине он выгнут в дугу, а на одном конце утолщен и закруглен; другой конец плоский.
При пользовании им туземец хватает обеими руками за утолщенный конец, некоторое время быстро кружит над головою и потом с силою бросает его.
Тут происходит очень странное явление. Бумеранг, кружась и со свистом разрезая воздух, отлетает сажен на 7–10 и падает на землю, но в ту же минуту отскакивает и быстро возвращается назад, ломая и разбивая все встречное.
Искусство сообщить ему это движение зависит от умения надлежащим образом держать руку при бросании, чего не удавалось еще ни одному европейцу; о том, как им владеют туземцы, свидетельствовал следующий случай.
В 25 шагах от нас, на низкой ветви мимозы, сидел вяхирь. Не чуя близкой беды, бедный голубок с тихим воркованьем занимался своим туалетом. Черномазый артист захотел на нем продемонстрировать свое искусство. Отскочив аршина на три, он ловко метнул свое оружие в птицу.
Та не успела взмахнуть крыльями, как смертоносный удар поразил ее, разбив и ту ветку, на которой она сидела. Тотчас после того бумеранг послушно возвратился к ногам владельца, а пораженный насмерть вяхирь без звука стремительно упал на землю. Мы невольно вскрикнули от изумления.
Для большего эффекта чернокожие показали нам еще следующий опыт. Один из них, отойдя сажен на 15, воткнул свое копье в землю, на конец древка поместил убитую птицу и возвратился к нам. Потом, встав спиною к своей цели, дикарь бросил бумеранг в направлении, прямо противоположном тому, которого следовало держаться. Оружие упало шагах в десяти от него, коснулось земли, как и в первый раз, затем снова отскочило, прожужжало мимо самой головы охотника и подобно молнии опустилось на птицу. Удар был так силен, что не только птица, а и самое копье разбилось вдребезги.
После этого наши минутные друзья собрали свои снаряды, снова засвидетельствовали нам свою глубокую благодарность и исчезли с наших глаз. Свежий ветер развеял их запах, и только обглоданные кости, остатки пиршества, напоминали о пришельцах.
Глава 9
Странное путешествие! Удивительный край! Мы ехали уже 25 дней, и огромное расстояние в 800 верст отделяло нас от Мельбурна. Купер-Крик, могила славного Бурке, осталась позади нас в 60 верстах. Мы вторглись в такую страну, где не ступала еще нога ни одного европейца. И тут, и далее, на 1000 верст пред нами, лежала девственная австралийская пустыня…
Непроницаемый покров, застилающий таинственный материк, стал наконец мало-помалу подниматься передо мною. Наши европейские взгляды понемногу стали свыкаться с австралийскою природою и ее странностями. Мы уже освоились с той мыслью, что здесь каждый шаг может сбить с толку любого натуралиста-классификатора, и бросили все попытки точно определить здешнюю фауну или флору. Казалось, здешняя страна капризна, как дитя. Нельзя установить никакого правила, никакого порядка, — это обширный хаотический пандемониум, где природа всеми силами как будто сопротивляется совершенствованию. Оттого и животное и растительное царство здесь как бы остановилось в своем развитии, сохранив допотопный вид.
Растения здесь почти исключительно однодольные или тайнобрачные, то есть самые простые в растительном царстве; но зато они достигают огромных размеров, например, встречаются папоротники в 150 футов!
Животные — только травоядные и принадлежат к разряду сумчатых, то есть имеющих прибрюшную сумку, куда они прячут своих детенышей. Все они отличаются причудливыми формами тела, как, например, кенгуру или утконос, наполовину зверь, наполовину утка.
Большая часть птиц имеет такой же странный вид. Окраска, величина, голос — все сразу отличает их от европейских собратьев, все поражает натуралиста. Здесь ара — величиною с курицу, лебеди — черные, казуары — хотя птицы, но не летают. У этих странных птиц самки кладут только яйца, а самцы высиживают и выкармливают детенышей.
Эти заметки я делал у подножия огромного дерева, удивительные листья которого не могли дать нам здесь ни малейшей тени. Мы уже два дня как вступили в знаменитую каменистую пустыню, где только и попадаются подобные деревья. Однако усталость заставила нас довольствоваться этим местом для лагеря. Заморив голод сухою говядиною, мы поудобнее завернулись в свои плащи и улеглись спать.
Веселое щебетанье птиц разбудило нас на рассвете. Минуты через четыре все было собрано, и наш караван отправился в путь. Жгучий жар скоро сменил довольно ощутимую свежесть прошедшей ночи. Едва солнце появилось на горизонте, как мы уже почувствовали себя словно у пылавшего костра. Три часа продолжалась мучительная пытка: мы просто горели от жары, наши животные чуть не падали от усталости, а нам все не встречалось ни листка зелени, ни малейшей тени. Ни одно дуновение ветра не шевелило листья странных деревьев, словно это были окаменевшие отростки. Листья у всех них были прикреплены к ветвям острием вниз и обращены к солнцу ребром, так что все солнечные лучи, нисколько не задерживаясь, падали на наши бедные головы. Адская жара доводила нас до полного изнеможения.
Наконец мы вышли на одну прогалину. Огромное дерево, гигант между прочими, гордо возвышалось здесь посредине и, — благодарение Небу! — имея обыкновенные листья, обещало нам отрадную тень. Мы готовились тут расположиться.
Но что сделалось с Томом? Он кричит, машет руками, волнуется. Не поражен ли он солнечным ударом?
Это было бы крайне печально. Все с сожалением смотрят на беднягу. Один майор, зная хорошо своего слугу, не разделяет общего мнения. В голову его приходит мысль о том, что, верно, случилось что-нибудь неладное. Он командует «стоп!» и подъезжает к Тому. Тот отчаянно жестикулируя указывает на дерево, предмет наших мечтаний, и произносит несколько малопонятных для нас слов, что производит, по-видимому, сильное впечатление на майора.
— Что за причина остановки, майор? — спрашиваю я, уставши ждать. — Скорей к тени, к тени: мы умираем от жары, особенно мисс!..
— Очень жаль нашу милую девушку, но здесь невозможно сделать привала, а нужно как можно скорее бежать.
— Бежать!.. Зачем?
— Вы знаете, как называется это дерево? Ваи-ванга. Понимаете, ли, ваи-ванга?
— Ничего не понимаю, — откровенно сознался я.
— Да это «птичье дерево»!
Я расхохотался.
— Милый друг, здесь все деревья птичьи.
— Я никогда раньше не видел этого растения, но хорошо знаю его репутацию по рассказам охотников. Они не преувеличивают. Видите сами, в каком возбужденном состоянии мой Том!
— Э! Я вижу пред собою только одну большую крапиву (
— Скажите — смертелен.
— Ну, это вы преувеличиваете.
— К сожалению, нет. Это дерево хорошо известно австралийским натуралистам. Его называют «птичьим деревом» потому, что всякая птица, которая коснется его смертоносных листьев, в одно мгновение падает мертвою.
— Черт возьми! Да вы шутите?
— Время ли шутить? Посмотрите, сколько маленьких скелетов валяется кругом дерева: это все его жертвы!
— Нужно, значит, отказаться от тени и опять возвратиться в пекло? — проговорил я с неудовольствием.
— Нужно поскорее ехать.
Я подошел к удивительному дереву и с любопытством натуралиста, нашедшего диковинку, принялся рассматривать это дитя австралийской природы.
— Глупости! — раздался голос за мною. — Это все бабьи сказки. Ну видано ли, чтобы дерево сожрало целого человека? Еще какую-нибудь пичугу — можно поверить. А то… Нет, я пойду, лягу там!
Это говорил Кирилл, мой Фома неверующий. Он приближался твердыми, уверенными шагами.
— Берегись! Если случится с тобою беда, я буду безутешен.
— Что вы?! Бояться пустой травы! Э, как вас напугал черномазый! По мне — это все выдумки. Смотрите!
И, соединяя слово с делом, мой Кирилл храбро схватился за один из широких листьев, висевших в 5 футах от земли. Но не успел он докончить своих слов, как всею массою тела тяжело упал на землю.
Глава 10
При виде безжизненного тела друга у меня вырвался отчаянный крик: я думал, что все кончено… Все потеряли голову, только Тому не изменила его самоуверенность. По его энергичному знаку мы вынесли бедного малого из зловредной тени. Смертоносный лист остался в его конвульсивно сжатых пальцах. Тогда старик, обернув материей свою руку, предохраняясь от ядовитых прикосновений, осторожно вынул этот лист и далеко отбросил его. После этого мы раздели больного донага. Странно: на теле не было никакой раны.
Это любопытное явление сильно поразило меня. Тщетно я искал объяснения ему, — ни прочитанные книги, ни прежняя моя практика не могли дать его. Раны не было, однако матовая бледность покрывала всю левую сторону тела. Вся она была холодна, бескровна и бесчувственна, будто подверглась действию анестезирующего вещества.
Схватив бывший при нас спирт, я принялся энергично растирать пораженные участки, но без видимого результата. Однако биение, хотя и слабое, сердца не лишало меня надежды. Растирание продолжалось, но холодный пот начал уже прошибать меня при виде безуспешности всех стараний. Куда же это девался Том? Вот уже двадцать минут, как он пропал. Что делать! Все мои знания оказывались бессильными!..
Вдруг короткий горловой звук заставил меня поднять голову: предо мною стоял старый Том с пучком трав в руках. Взяв горсть травы, он разжевал ее и выплюнул сок на пораженные места, которые затем принялся сильно растирать. Я помогал ему но мере сил. Бедный старик жевал до изнеможения, пока не истощились у него слюнные железы. Зеленоватый сок тонкими ручейками тек по членам Кирилла, грудь которого слегка заколыхалась. Со своей стороны я производил искусственное дыхание. Потом, желая помочь более ощутимо, я тоже схватил горсть принесенной травы и доверчиво положил ее в рот, но сейчас же с криком выплюнул. Из каких адских веществ Том составлял свое лекарство? Мне казалось, что это был самый крепкий кайенский перец. Я поспешил выполоскать поскорее свой обожженный рот. Между тем на Тома жгучее вещество, по-видимому, не производило никакого действия. Он хладнокровно продолжал жевать и выплевывать слюну.
Наконец, благодаря нашим усилиям, больной открыл сначала один глаз, затем другой и сделал несколько слабых движений. Чтобы ускорить его выздоровление, мой черный эскулап растер на ладони остаток своих растений и, приготовив что-то вроде пластыря, облепил им всю больную часть тела. Потом он попросил у меня сигаретку, закурил ее и уселся на корточки пред больным, бормоча какие-то непонятные слова.
Поделиться книгой: